В середине зимы, сомкнувшей свои ледяные руки-крюки ещё в конце ноября и уверенно опустившей красную жилку в термометре до минус 47 в декабре (а ближе к реке до минус 50 и ниже), вдруг с ночи обильно выпала пороша. Облака наутро огромные, молочно-белые, с люминесцентным светом внутри. Едва ли не в каждом – дымная лохматая грива, медленное ржание, оскаленный рот, звонкое копыто. Из-под него летят и летят на землю, на крыши посёлка, на шарфики и капюшоны юных модниц щедрые январские комья, рассыпаются в воздухе сверкающей пылью. К обеду и вовсе припекло. С акации сам собой падает снег, но не так, как ещё неделю назад, – прогибаясь под собственной тяжестью, а как бывает на повороте к весне, когда пробудившаяся ткань деревьев нагревается от солнца, снег час от часу подтаивает, наконец, рвутся все связи – и снег соскальзывает с провисшей ветки, а та, отряхнувшись, высвобожденно пружинит, на глазах – дышащая, живая – покрываясь нежным инеем.

С южной стороны школы уже клюётся первый птенец: на жестяном карнизе окна второго этажа подтекла снежная корка и начала капать на карниз окна снизу. А в лесу за рекой заиграла музыка, должно быть, из автомобильного проигрывателя, стали слышны голоса людей. Ребятишки, пока взрослые жарят шашлыки, бродят в глубоком снегу, сощипывают мёрзлые ягодки шиповника, не склёванные клестами и снегирями, или катаются с пригорка на куске фанерки, которую спереди загибают полозом. И почему-то вспоминаются девяностые годы, детство бедное моё, когда ели китайскую лапшу прямо сухой, гуляли с ней по деревне словно с каким-то чудо-лакомством…

Хорошо бы сейчас идти по лесу на охотничьих лыжах, сняв меховые шу́бенки и сдвинув потную шапку со лба, и видеть, как – вчера в серебряной скорлупе от мороза – сегодня контрастно, влажно сереют на фоне снега и зелёных пышных кедров могучие лиственницы, а на них сидят пушкинские белки и грызут золотые орешки!

И ещё: дядя Миша Чупров, который теперь живёт с больными родителями в Железногорске, прошёл по улице. И, Господи, от него тоже повеяло весной! Весной жизни моей, когда дядя Миша жил на Береговой, вывозил снег под угор в дощаном корыте со строповым постромком или сидел, нога на ногу, на лавке у ворот и курил сигареты «Луч». А я дружил с его кудрявым сыном по прозвищу Пушкин, на спор, кто быстрее, переправлялись через Лену на вёсельных лодках или ставили дяди Мишины сети в щучьей заводе за Борисовской протокой, а в иной день, разжившись у совхозных шоферов бензином, с утра до вечера, как оглашенные, гоняли по посёлку на трескучем «дырчике» системы «Восход»!

И Пушкину Александру Сергеевичу нынче – поминовение, плачевная годовщина событий на Чёрной речке, чёрная пятница русской поэзии. Может быть, и поэтому что-то стронулось в душе, и это как-нибудь да сказалось! Ведь в тот день по старому стилю сто семьдесят шесть лет назад снег тоже был влажный, и не только от крови…

Теперь, когда пишу, на улице минус шесть в тени. Небо уже замутилось, нет светоносных табунов, и ветер толкается в стёкла, наклоняя сухие травинки во дворе. Вот пробрасывает – крупный, узорчатый, какого не бывает – не должно быть! – зимой. И сейчас пойду слушать – играет ли музыка за рекой, и смотреть – резвятся ли дети, клюётся ли птенец, идёт ли дядя Миша по улице…

Музыка замолчала. Но ветер – тёплый, и когда швыряет в лицо снежинку, она осязаемо тает от соприкосновения с кожей. Слышно, как высоко на сопке шумят деревья. Облака – скорее фиолетовые, чем синие – мчат над лесом: попробуй останови! И само собой является понимание, что всё задуманное вовек не напишу, даже имей я семь жизней. Потому и надо налегать на эти записульки – не затем, чтобы самому остаться, а чтобы не унести с собой, уходящим, то, что не должно уйти. Например, вот этот первый весенний день в конце морозного января 2013 года, когда смолкла музыка в лесу, но ветром раздувает деревья на сопке, и пусть до настоящего тепла ещё не так близко, зато тем учащённей, зримей дышит проснувшаяся ветка, и ты умеешь это видеть, а значит, и в тебе всё бодрствует, и хотя зрячесть эта, как всякое знание, таит многие печали, всё же она и спасает в трудный час, позволяя остановить мгновения жизни и дать высмотреть в них такие дали, о которых ты и не догадывался, а те, в свой черёд, отверзаются подлинно неземной высотой, вечной алгеброй бесконечных смыслов, и если есть они, эти прозреваемые богоданные дали, следовательно, и в смерти, вообще в уходе нет никакого тупика, а скрыта лишь очередная даль, ещё не высмотренная и не познанная.