На днях умер Колька Серогнедов. О нём, вернувшемся из областной больницы после продолжительного лечения, и когда уже знали, что у Кольки – сахарный диабет, сообщил его дядька Панасюк, весело бухнувшись на дерматиновое сиденье рейсового автобуса, из которого днём ранее Колька вышел в родном посёлке:

– Не жилец!

Было это в начале нулевых. И я, помнится, в свои семнадцать-восемнадцать всей душой содрогнулся от этого «не жилец».

…Ему в мае исполнилось бы тридцать. Очень худой. Смуглый. Остроголовый. До болезни крутил музыку в клубе. Выпивал и курил. Как все. Зависал с девчонками. Потом ходил со специальным тестером на животе…

Мы с ним не здоровались.

Я пришёл с реки, где наживлял уды на налимов, и стаскивал с ног зальдевшие бахилы, когда мама сказала мне о Колькиной смерти:

– Сели они в четвёртом часу за стол, попили чаю, он встал – и его как затрясёт! Подхватили, положили на диван. Мать бросилась за медиком, а Иван, отец, выбежал на крыльцо, крикнул ей, что – всё, умер Колька. А она не слышит, бежит…

Когда в деревне умирают молодые, стареет деревня. Ощущение личной беды и в то же время – глубокого народного горя. И мужики, которых обычно много на похоронах, говорят: «Ну вы чё, молодёжь?! Берите гроб, это же – ваш ровесник…»

И сразу – ветер со снегом. Белый ревущий мрак над посёлком. Вой собак и проводов. Ужас хлопающих калиток.

Одна из школьных техничек, Полина, надёрнув капюшон, – когда я заступил на дежурство:

– Так и будет выть, пока не похоронят. Как покойник, так воет… Хочешь сигарету?

Раскурили на ветру. Искры – алые, бессмысленные – улетали во тьму и там гасли…

Страшно подумать, что теперь в доме Серогнедовых. Стоял ночью у окна, слушая ветер во дворе, не сводил глаз с трёх жёлтых прямоугольников на другом конце посёлка, в кромешной черноте. Думал о покойном брате, вспоминал вялое бессилие жизни в те июньские дни, когда его не стало.

…Позади заметает лыжню, ветром распахивает полы суконной куртки, и долго разрываешь снег, отыскивая прорубь, – провезли Кольку. Опершись на черенок пешни, смотрел с берега Лены, как вереницей ползут машины и краснеет в кузове головного КамАЗа крышка гроба, приставленная к борту. И не было слышно автомобильных гудков, которые заглушал ветер. Лишь пихтовый лапник валился на дорогу, помечая последний Колькин путь в снежной пустыне – туда, где одиноким мыском расклинивает жизнь и смерть сосняк деревенского погоста.

Проверил несколько уд, отпустив налима-недомерка, а машины уже едут обратно. Скоро уходит человек.

Шёл домой, забросив лыжи на плечо, – на дороге в Старых Казарках яркая красная роза. Может быть, кинули одноклассники. Или девушка, которая когда-то любила, а сегодня пришла тайком от мужа, встала в сторонке, смаргивая с ресниц и поднося ко рту пушистую варежку. Ведь, наверное, нас хоть однажды, но любят, и кидают нам вослед живые розы, убегая к нам, уходящим, от детей, от мужа, от женской тоски.

Навстречу – копальщик Михей и его сожительница Тамарка, она же Чекушка, – та, что помыть-убрать. Тихо поздоровались, возвращаясь с поминок. Молчаливые, простые. Уставшие. В руках – шуршащие на холоде пакеты, в которых им подали куски рыбного пирога, блины, котлеты. Бутылку водки.

Это их работа. Хлеб.

…Ветрит, ветрит, ветрит. Третьи сутки подряд колтыхаются над сугробами особенно высокие травинки, но и те задувает с маковкой. И всё нейдёт из головы, что Колька Серогнедов первую ночь на кладбище, посреди заснеженного поля, под свежим холмиком из мёрзлой глины. А над ним скребёт и воет, и клубится ледяным прахом, качаются безмолвные деревья. И так же, как при нём, искрят провода, тикают стрелки в часах настенных и приходят рекламные сообщения на его мобильный телефон, в котором ещё не закончилась зарядка. Только Колькины родители всю ночь не спят, не решаясь погасить свет в доме, листают семейный фотоальбом и на глазах стареют.

А ещё я представил, как и в мой вечерний час что-то зашатается во мне, словно на крючке огромная рыба. Затем рванёт напролом, остро дёрнув мордой возле сердца. Ещё немного погуляет, как в проруби, раз и другой промелькнув хвостом, – да и уйдёт навсегда. И вдруг навалится страшная слабость оборванной лески, это молчание на том её конце, где – край, пустота, финиш, сколько ни выбирай – тянется мёртвой ниткой. И ничто не запарусит, не взбурлит, не взрежет плавником…

И вот уже везут с лилово-синим. И всё, как у Кольки. Только без розы. Без варежки у рта.