Идёт Протасов из магазина, погрузив на плечо пузатую сумку с продуктами, смолит на ходу, скособочив лицо, чтобы дым не ел глаза. А чуть поодаль в валких синих валенках, закутанный во всё тёплое, семенит внук Артёмка, под мышкой – трёхлитровая коробка с нарисованными яркими апельсинами. И тоже кривит лицо: посмотреть, тут ли дед, не отстал ли? А ещё, может, для того приглядывает за дедом, чтобы высчитать расстояние между ним и собой, а из этого, в свою очередь, сделать вывод, успеет ли он, Артёмка, испробовать вкусного натурального сока прямо на улице.

Вот, забежав далеко вперёд и, должно быть, удовлетворённый отрывом, останавливается посреди дороги, зажимает коробку коленами, согнувшись так, как будто намеривается взвалить смаху мешок с картошкой, этакий мужичок с ноготок. Сняв пушистые варежки, круглыми крепенькими кулачками свинчивает пробку, скусывает защитную мембрану и – пьёт, подняв тяжёлую коробку обеими руками. И только парок, выдыхаясь изо рта на противоходе густой мякотной струе, курится над маленьким человеком. На ресницах у него блестят кристаллики изморози, которая ещё миг назад была слёзной поволокой, выступившей на глаза от счастья и восторга жизни.

Отпив, Артёмка старательно закручивает пробку, следя, чтобы шла строго по резьбе и как-нибудь не оттопырилась, не пролила вожделенный напиток, надевает варежки, суёт полегчавшую коробку снова под мышку и, придерживая свободной рукой, уже не семенит, а рысит, пугливо озираясь на улыбающегося деда. Сок в початой коробке шатается, как тугой шар. Синится морозная улица. В снежном вихре и выхлопе рваном мчит от реки «Буран», слюдяным околышем играет на солнце ветровое стекло снегохода. Вокруг рта у Артёмки – оранжевая полоска, похожая на песчаный свей. И я не знаю, кто во всём посёлке счастливей! Может быть, лишь я, вдруг узнавший себя в этом русском мальчике, да вот ещё, конечно, его мама, к которой он сейчас прибежит, ворвётся с мороза, краснощёкий, и от него, от волос его, упревших под шапкой, так нежно, неизъяснимо запахнет зимой, снегом, детством.