Я задержался в декабрьском лесу и, выйдя в приречный луг и уже некоторое время идя по нему, попал в метель, да такую, что стало белым-бело, а налетевшим снегом нахлестало по лицу, точно концом растрепавшегося полотенца.

Вот бы и повернуть, укрыться за деревьями. Но в этом чаду как было угадать, в какую сторону идти, где лес, да и прошёл я немало, а следы занесло…

Это было обиднее всего: человек ещё тут, на земле, ещё жив и даже идёт по заснеженному лугу на лыжах, а следов его уже нет! И никто не узнает, что в пути его подстерегла метель, что он шёл сквозь неё шаткий, как травинка, но непокорный, наклонясь вперёд и прикрыв глаза ладонью. А потом, в грустный миг какого-то незримого расставания с самим собой, когда всё делается единым, что жизнь, что смерть, вдруг остановился, запаниковал – и потерялся…

Но я-то не запаниковал, я-то не потерялся!

Я, как целинный первопроходец, ломил только вперёд, невзирая на то, что метель зализывает мои следы, словно показывая, сколь на самом деле мал человек и как недолговечна память о нём, о жизни его, полыхающей спичкой в горсти. И, наконец, был отблагодарён тем, что отволгла, стала мягкой, а там и закончилась метель, – и это значило, что не она меня, а я её пережил! Выглянуло солнце, и нашёлся потерявшийся лес, с мохнатыми лапами в раскидку побежал – зимний, серебряный! – навстречу, когда я покатился с косогора, под которым дымил всеми своими трубами посёлок и полоскался на ветру трёхцветный парус над крышей сельсовета. В посёлке мой дом, в доме – люди, которые меня ждут, и книги, что я пишу, а их, может быть, тоже кто-нибудь ждёт. И, стало быть, недаром я был в пути и не зря горела и горит спичка в руке Того, кому всё подвластно: и зажечь, и задуть в свой срок.