На первой двусторонней встрече писателей столицы и провинции – одна прогрессивная московская интеллигентка, накинув ногу на ногу и держа лицо высоко, независимо:

– А разве в русской деревне ещё производят коровье молоко?! Там поголовно пьют китайское сухое…

Помню, как обожгло. Даже язык отнялся. Почему с их колокольни не видно?

…А деревенские – старик или старуха, – массируя пальцы рук, сожмут раз-другой («чтобы кровь протолкнулась!») и улыбнутся:

– Но да пусть она не трёкает своим поганым языком! Нам-то не надо говреть…

И тоже: откуда эта уверенность? Ведь речь может идти о какой-то другой деревне, каких тысячи на Руси!

Руки – главные носители национальной памяти. Всё остальное с годами меркнет, дряхнет и теряет свойство запоминать и передавать в неукоснительной целостности. Книги, слова, речи… А там, где утрачен этот живой дар, возможна подмена. Она-то и вкрадывается в книги, слова, речи. Во все эти колокольни, в сам звон их. Вот почему лобастый губошлёп может сколько угодно разглагольствовать о России и русском народе, поворачивая суть то в одну, то в другую сторону, лишь бы самому голую задницу прикрыть. А работяга: шофёр, крестьянин – вообще трудовой человек при всякой погоде скажет:

– Нам-то чё за жили-были рассказывать? Нашими руками сделано!

И ещё: только физический труд сберегает подлинно народное, соборное чувство Правды. Только руки – как стрелки компаса, который ни стряхнуть, ни обмануть. Всегда укажут, где ложь, где Правда. Это чувствование Правды наравне с органическим отторжением лжи кочует из поколения в поколение, как из рук в руки завещают: рабочий – зубило, водитель – баранку, крестьянин – соху. Так тысячу раз можно прочитать о коровьем молоке – и тысячу раз пустить новое знание по ветру, едва закроешь книжку. Но нипочём не забудешь, если руки твои хотя бы раз трогали тёплое коровье вымя или несли подойник, полный молока с пузыристой пышущей пенкой, а пуще того если самого тебя в детстве будили руки, от которых пахло молоком. Оттого-то сын крестьянина никогда не сболтнёт глупость сродни той, что взбрела на ум начитанной городской писательнице, и совсем не потому, что сам-то он живёт в деревне и знает, как там да чего. Ему руки, правда их, память поколений не позволят соврать. Сами руки не допустят криводушия и пустозвонства.