Моет в ведре с дождевой водой огромные мужицкие руки – страшные, в надувшихся жилах, через которые, как сквозь медные трубы, протекла его трудная жизнь.

– При Сталине запретили палить свиней, а кожу обязали сдавать в пользу государства – на кожевенное производство… – говорит медленно, тягуче, как если бы не своим хотением произносил слова, а сами они срывались с языка по мере вызревания. – Вот снимали, развешивали на поветях. Сушили. Приезжал приёмщик, забирал. Сало не моги срезать подчистую – шкуры скоробятся. А мы же ещё шпаной были, ума-то не было. А была же война. Голодно! Так вот мы с Шишкиным доберёмся втихаря – и ножами соскребает это сало. Жир забыгалый. Жё-ёлтый. Едим прямо так. Один раз поймали, хотели судить. Мать заплакала, побежала за «воронком»…

После молчания, вытерев рушником глаза, лицо, шею и лишь тогда – тем более старательно, насухо, как инструмент по завершении работы, – руки:

– И всё-таки справедливости было больше.