К зиме в деревне – первая убоина. Короткие резкие выстрелы, лай собак, рёв паяльных ламп на морозе, запах крови и жжёной шерсти. Дымящиеся груды мускулистого красного мяса. И – тучи ворон над двором, где наколот на гвоздь жёлчный свиной пузырь или откинута на заплот тёплая бычья шкура. К вечеру она застынет, а к утру промёрзнет насквозь. «Тук! Тук! Тук!» – как по фанере. С раннего утра до позднего вечера. Это синицы. Для них и вывешивают, чтобы клевали всю зиму. Так и говорят:

– Пусть птички долбят!

Может быть, ничего сверх не сделают, не обрежут пластиковую бутылку, не подвесят на шнурке в палисаднике и не насыплют подсолнуховых семечек, не объявят «Синичкин праздник»… Но шкуру на забор – непременно!

Иногда (впрочем, теперь совсем редко) в этом откидывании – очевидный расчёт: до весны птахи измездрят шкуру так, что бери обезжиренную и делай, что хочешь. Но ведь в деревне, на земле издавна повелось, что во всяком жесте, в поведении, в поступках не было этакой игры в добродетель, и уж если называлось добром, то добром и являлось, и за добро почиталось, а раз для чего-то творилось, то, как правило, не ради этического удовлетворения, а лишь потому, что рука об руку шло с жизненной необходимостью. Иначе за игрой в добродетель деревенский человек распылил бы все свои силы, которых у него и без того в обрез, то есть ровно столько, сколько требуется для жизни – не больше, не меньше.

Вот почему произведение искусства тогда, по-моему, хорошо, когда добродетельно по сути, а сумма затраченных на его создание средств сообразна коэффициенту полезных действий этого произведения на практике.