На пустыре в центре посёлка, там, где решили выстроить часовню и уже заручились благословлением митрополита Иркутского и Ангарского, установили по заведённому обычаю православный крест и отслужили молебен.
Крест этот с двускатным голубцом-навершием видно из моего окна, равно как и дом поодаль, в котором живёт мой одноклассник (тот, что работает в котельной бульдозеристом). На лавочке перед Генкиным домом в тёплую пору года едва ли не каждое утро кучкуются мужики и молодёжь – парни моих лет, вошедшие в зрелую силу, уже семейные, детные. Зимой – заседают в гараже, отстроенном на этом же пустыре. Гоношатся, изыскивая по карманам, либо подступаются к тебе с предложением какой-нибудь нетрудной одномоментной помощи, а то занимая под будущий калым. Наконец, разживаются, и о том, что душеспасительная сумма найдена, можно судить по гонцу, стартующему в направлении магазина, а через некоторое время так же споро и скоро возвращающегося. И уж тогда возле Генкиного дома становится шумно и копотно. Прохожие, озирая горластую компанию, обычно посмеиваются: «Опять воробьи слетелись!» К вечеру, впрочем, «воробьи» разлетаются, а кое-кого уводят под руки или транспортируют в мотоциклетной коляске…
Этим летом, проходя мимо креста, обратил внимание, что земля подле усеяна бутылочными осколками. И, конечно, взял грех на душу, заподозрив мальчишек. Но спустя день-другой, наблюдая за обычной толкотнёй у Генкиного дома, уразумел, в чём дело. Это Генка, когда очередная поллитровка бывает выпита, проворно вскакивает с лавочки и, размахнувшись, как гранатой, что есть мочи запузыривает через пустырь, причём не абы как, а норовя попасть в бетонную плиту, лежащую в нескольких шагах от креста. Бутылки, ударяясь о плиту, взрываются стеклянными брызгами, к вящей Генкиной радости, которую он бурно демонстрирует то срамным жестом, то матерным словом. И есть в этой иезуитской меткости, а прежде в самом стремлении расхлестнуть бутылку именно таким образом, что-то несусветное, дикое, мерзкое, возвращающее во времена, когда ломали руки священникам и сшибали купола с православных храмов. Может, поэтому-то мужики, да и парни повзрослее, говорят: «Ты чё творишь-то?! На хрен нужно…» – и никто не следует Генкиному примеру.
Но ведь и вправду: и несусветно, и дико, и мерзко. И оторопь берёт, и не знаешь, что сказать, и оправдания не находишь – ни Генке, пуляющему бутылками туда, где ещё недавно велась служба, читались молитвы и женщины стояли с покрытыми головами, ни себе, бессильно-безучастному к происходящему. И гадаешь: не закончился ли этим русский человек? И лишь, как на уцелевшую зелёную полянку посреди выжженного леса, идёшь на смутную, ещё неявно, а лишь ощущением близкого просвета очертанную мысль-догадку о том, что хотя бросает Генка бутылки к православному кресту, однако вряд ли он, простой деревенский мужик, посягает тем самым на Веру, поэтому было бы опрометчиво винить его в безбожии. Тут другое. А вот что – поди разберись! И живёшь, как будто в тебе, почти завершённом в понимании чего-то крайне важного для твоего народа, выложили последний венец, отмерили чин по чину, а паз, скрепляющий ряд, вырубить забыли.
Наверное, так бы и пребывал в раздумьях ещё бог ведает сколько времени, если бы не памятный случай.
Он произошёл минувшей осенью. Я катил тележку с флягой, отправясь на речку за водой, а Генка на своём закопчённом бульдозере как раз выполз по взвозу напротив школы и, проезжая мимо, неожиданно боднул мою тележку. Толчок был настолько сильным, что тележонка встала торчком, фляга с грохотом опрокинулась, замяв надетое ведро, и сам я чертыхнулся и растелился поперёк дороги. Генка как ни в чём не бывало газанул и уехал, а я поднялся уже другим человеком, а возможно, и не человеком – всего лишь оскорблённой плотью, вздыбленным мясом, озлобленным мстительным умом. И пока черпал воду из Лены, пока вёз обратно свою флягу, мысль моя пульсировала, заливая глаза, и всё моё униженное естество искало возмездия. Поэтому, придя домой и не занося флягу в сени, я первым делом прошёл в сарай, сдёрнул с гвоздя виток собачьей цепи, намотал на кулак и двинул в котельную, во дворе которой стояли Генка и другие парни и, мнилось мне, потешались надо мной.
Однако на полпути встретилась мама. Она шла из магазина с двумя авоськами, увидела и окликнула, и если бы не эта заминка, я бы, пожалуй, ворвался в котельную и расписал обидчика до полусмерти. Но мама подошла, подала свои поклажи, обыденностью и простотой этого движения словно бы вызволив меня из чёрного адова круга моей неоспоримой правоты и возмущённой гордыни, и голос матери, назвавший моё имя, снова вернул во мне человека, победив мясо и утишив гордый ум…
С того дня мы здоровались с Генкой едва заметным кивком. Но если я не мог забыть ему его поступка и потому уклонялся от общения, то Генка сторонился меня по какой-то другой причине – может быть, из-за раскаяния, которое он, скорее всего, стеснялся афишировать.
А что оно, раскаяние, вошло в Генку, стало ясно вскоре.
Уже пришла зима, выпал снег, я стал вывозить его за дорогу во всё той же тележке и к концу декабря набуровил приличную кучу. Когда выгружать стало некуда, пришлось взять лопату и торить подъездной путь ещё дальше, отчего трасса моя удлинилась, рейсы туда и обратно сделались продолжительней, а расход сил, соответственно, увеличился.
В один из дней я отлучился в город, а по возвращении обнаружил на месте снежной свалки, которая была ещё утром, чистую, ровную площадку с хорошо видными проскрёбами до земли, какие оставляет бульдозер. Дома сообщили, что это сделал Генка, сам, своим хотением, а потом позвонил в дверь и сказал, чтобы я не рвал пуп: дескать, он, Генка, если будет нужно, снова приедет и уберёт.
И меня наконец-то осенило, так что я устыдился изначального намерения найти и жестоко наказать бывшего одноклассника! И уже я раскаялся в своих замышлениях и возблагодарил Бога – за то, что увёл от греха и дал счастливую возможность не в книжке прочитать, но узреть своими глазами, как погибает и воскресает человек, уже погребённый тобой в скороспелых выводах твоих. И вспомнилась история с крестом и бутылками, и я подумал, что не надо бы пороть горячку и чуть чего хвататься за нагайку. Нужно бы, наоборот, набраться терпения и подождать, чем он в следующую минуту проявится, этот русский человек, и до сего не понятый, несмотря на потуги.
Конечно, кто-то скажет, что при таком нашем промедлении велик риск высвобождения из народа тёмных сил и как результат падения его в кромешную бездну, в которой мы и без того сиживали не раз, – и тут подай бог но́ги, крещёный мир и не крещёный. Но ведь есть и надежда на чудесное исцеление, которого от нас никто не ждёт, да и сами мы всё меньше верим в него, – и примеры подобного национального пробуждения, только и возможного что ввиду неминуемой гибели, народ наш знавал и раньше. Вот бы и помолчать, не судить, не заполошничать, дабы безверием своим не покачнуть чашу весов в ту сторону, откуда уже не будет возврата.