В девяностые объявился побирушка. Давненько их не было – с военного лихолетья. В деревне уже и отвыкли от них. А я так на своём веку и не видел, только читал в книжках. И вот настали новые времена…

Фамилия у него была подходящая – Тараканов, как у какого-нибудь героя Достоевского. Естественно, ребятня тут же окрестила новичка Тараканом, тем более что образ жизни отчасти соответствовал. Правда, собственно, беспризорным Тараканов не был, переехал в старую деревню из города с матерью и отчимом. Обжились в избе покойной бабки Елены, с окнами на речку.

Было это летом. А осенью Тараканова записали в школу, не то в первый, не то во второй класс. Только учёба не давалась. Спал на занятиях, а чаще делал от ворот поворот и мотылялся по улицам. Подумали, что труднообучаемый. Раз-другой вызвали мать – не пришла. Тогда нагрянули сами – комиссией. Тут-то и обнаружилось, что семья у Тараканова – пьющая, в холодильнике мышь повесилась, а голодному какая наука? Ясно, какая. А в деревне, если нажать на слезу, кто-нибудь да подаст.

Так вот и стал кусочничать, вместе того чтобы сидеть за партой. Придёт, поканючит – вынесут хлеба, молока в бутылке и чего-нибудь к чаю. Сладости съест, остальное – с собой. Может быть, мать надоумила – ходить и просить, таскать домой. Очевидно, потому и покинули город, что люди в деревне проще, мягче. Притом что время сделало всё для того, чтобы в равной степени облачить в железо и деревенских, и городских.

Вскоре все знали, что Тараканов – побирушка. Жалели его, а мать с отчимом – костерили. Говорили, что с него-то, неродного, как с гуся вода, а ей, суке, задрать подол и насовать крапивы. Или пробку от корчаги забить. Шпана, бывало, задирала Тараканова. Но и то: догонят, цыкнут, посмотрят, что смышковал, да и отпустят с миром.

К зиме Тараканов обошёл все дворы, иные не по одному разу, и хотя в школе ему предоставили бесплатное питание, занятия своего не оставлял. Он, строго говоря, не попрошайничал. Просто приходил к калитке и стоял, пока не увидят. А когда запускали, принимал такой сиротский вид, что нельзя было не дать.

Однажды Тараканов пришёл к избе, в которой жили мои дед и бабка.

Бабушка в этот момент стирала в бане, а дед затыкал в подполье отдушину, потому что пробрасывал снег и картошку могло прихватить заморозками. Здесь надо сказать, что бабушка, по обыкновению, устраивала к рождественским праздникам постряпушки – привечала колядующих. В грустные времена, о которых речь, из деревенских ребятишек если какие и колядовали, так в основном те, в чьём доме, как у Таракановых, шаром покати. Нечего говорить, что к бабушке каждый божий вечер наведывались одни и те же ряженые, приваженные её стряпнёй: булочками, шаньгами, пирогами из налимов. Мы таких сразу опознавали, несмотря на мазанные сажей рожи и весь их бесовский вид. Но никогда не шпыняли, хотя, говоря честно, держались высокомерно. Кричали, когда в сумерках слышалась возня у ворот:

– Опять эти пришли!

Но до Святок было ещё далеко, а Тараканов тут как тут. Потянул за верёвочку, поднимая засов, а когда на лай собаки вышел дед (думая, что принесли пенсию), потупил глаза:

– Дайте молока и хлеба.

Лицо у деда стало недоумённым. Растерянным. Затем – омрачённым. В конце – злым…

Он выгнал побирушку. С руганью. С рёвом. С летящей слюной. Обозвав: «Горсть волос!» Пристукнув оземь кирзовыми сапогами – чтоб дул шибче и не оглядывался.

Тараканов и припустился со всех ног, а потом сидел на угоре и ловил ртом падающие снежинки…

Мы не могли простить деда. Стыдились его. Почти ненавидели. Переживали, что в деревне обо всём прознают и станут судачить о том, как он пожалел для ребёнка кружку молока. И нам тогда не будет жизни, любой наплюёт в глаза. Дед и сам это понимал, и когда бабушка пеняла ему за ту выходку, молчком вставал и уходил.

Наверное, из наших все уже забыли и о побирушке Тараканове, и о том, как поступил с ним дед, тем более что спустя несколько зим старика не стало, а пару лет назад прибралась и бабушка. Но я всё помнил тот день, деда, бешено топающего ногами, его внезапную злобу и ненависть, и Тараканова, в ужасе драпающего по улице…

Лишь впоследствии, пусть с оговорками, принял я правоту старика и понял, что его всё-таки возмутило.

Конечно, ни на молоко, ни на хлеб он бы не поскупился. Но ведь и в самом деле дико, что пожаловал средь бела дня человек – и христарадничает. Не война, не мор. Не помощь предложил в обмен на хлеб-соль, а… Выньте и дайте! Стоит с протянутой рукой. И даже то, что перед ним всего-навсего мальчик, должно быть, не тронуло старика, который и сам с таких-то лет привык не дарма брать, но своим трудом кормиться от земли. Потому что повадить на лёгкий хлеб сызмала, да ещё в деревне, где голодает разве что ленивый, – грех, может быть, почище того, что совершил дед, отказав страждущему…

Вскоре мать Тараканова лишили родительских прав и деревенского побирушку определили в детдом.