Что-то мистическое в речных берегах поздней осенью, когда листва опала, грибы и ягоды в лесу за Леной отошли, а блесна снова и снова цепляет паутину мёртвых водорослей, и делать, в общем, нечего, разве что жечь костёр из ольховых сучьев, а под вечер сплавляться в лодке на ранние огни посёлка. Посыплет на воду докучный дождик – как будто подошла и кормится рыбья стая, сверкая серебряными ртами. И в который раз поймаешь себя на мысли, вернее, на всегдашнем беспокойстве: а ну как у рыб есть разум? И что, интересно, они думают о нас, людях, скажем, о тебе, меланхолично забрасывающем спиннинг то ближе к берегу, на мелководье, а то на стремнину, к зиме тем более быструю, текучую, словно торопящуюся донести свои воды до океана?

И курлычет в пасмурном небе ворон; плачет, кружась на фарватере, одинокая чайка, похожая на ком взбитой пены; мигает в первых сумерках красный маячок навигационного створа; зыкает, колеблемая напором воды, бакенная цепь… И не ты, сегодняшний, а тот, давнишний, говорит из дальнего далека, и тебе слышно, да так, как если бы это и ты говорил, проникаясь вместе с ним, вчерашним, нездешней тайной, доверенной вам обоим: одному – гениальными строчками, тебе – и поныне живой тоской, которая в ином теле, при иной судьбе, при другом даровании родила бы, пожалуй, этот мучительный выдох:

И ведь, действительно, зачем? Не ворон, не чайка вот эта, не изумрудная щука, которая преследовала медный лепесток до самой лодки, но в решающий миг извернулась и уплыла, полыхнув в свинцо-синей воде молочно-белым продолговатым брюхом. И, может быть, навсегда унесла отгадку на все твои вопросы, оставив тебя наедине с твоей тоской, с этими угрюмыми берегами, с вечной тайной и бесполезными попытками её разгадать.