Нашёл его в один из дней минувшего лета, когда искал грузди в перевесовских лесах за валами, за полями, за покосными лугами. Не сразу сообразил, как он очутился среди деревьев, каждому из которых не меньше тридцати лет. Да и кто бы мог предположить, что в недалёком прошлом на месте этого леса была пашня, туда-сюда ходили трактора, таскали плуги, бороны, сеялки. Однажды этот плуг отцепили прямо в поле, в конце борозды, – там, где становалась колхозная бригада. Наверное, планировали вскорости забрать. Или оставили до будущей весны, когда бригада снова придёт в эти дальние поля по ту сторону Лены. Но началась перестройка, всё пошло ко́сом – и не только брошенный плуг, но и страна стала никому не нужна. И вот стоит он в молодом лесу как памятник государству, которого уже нет, а эти берёзы и осины – словно венки, возложенные к подножью…

Постоял рядом, приложив руку к забытому, ржавому, с некогда нашлифованными до зеркального блеска, а теперь потускневшими лемехами. Подумал о том скорбном, что выпало на долю русской пашни в конце двадцатого века. Набрался вековечной мужицкой силы, распахавшей здешнюю тайгу, поднявшей наши северные земли. Запомнил это отныне сокровенное и святое для меня место – и пошёл, чтобы писать свои книги и однажды оставить карандаш в конце исписанного листа, как плуг на пашне, и уйти в ту же землю, полную холода, льда, вечности.