В ветреный золотой день шёл краем осинового перелеска, подняв ружьё в ожидании, когда взорвётся с суматошным треском и кудахтаньем обретающийся тут с лета тетеревиный выводок. Но вот опустил ствол и замер. Дело в том, что с новым порывом ветра с осины, несколько подавшейся в поле из ряда других, посыпались листья. Часть, как и должно быть, упала на землю, покрывая изножье осинника ковром не ковром, дорожкой не дорожкой, но цветастой черепицей. Остальные, трепеща и играя, устремились над полем так далеко, что вскоре скрылись из глаз, а я всё стоял и не мог понять, как это произошло. И лишь когда осторожно, всё равно что к притаившейся тетёрке, подкрался к заинтересовавшей меня осине на расстояние, достаточное для того, чтобы стала видна каждая веточка, разгадал эту маленькую тайну. Оказывается, кочующие на юг луговые коньки облепляли дерево, а в урочный миг, когда задувал ветер, отрывались вместе с листвой, скорее всего, принимая её за кого-то из своей стаи, и летели дальше живыми листьями.