Пробрасывает игольчатым дождём. Это ещё не снег, но уже и не дождь, да и осень, если разобраться, – уже не лето, но ещё не зима, а жизнь, как сказал кто-то из великих, есть коротание срока от рождения до смерти. И как счастья на земле не бывает много, так и солнце теперь лишь изредка мелькнёт из-за туч. Но чаще – тучи без солнца, а дни – с ветром, надувающим лес в сопках и флаг над крышей сельсовета. В палисаднике валятся и валятся листья, словно клочья шерсти с больной собаки. И журавли летят на юг. Пока не плачут – не прохлестало снегом, ещё есть время и спеть, и улететь.

Но чёрная, с изумрудными глазами бабочка мёрзнет уже и при солнце, не может поднять бархатных крыльев и дрожит, сидя на камне у воды. Никогда бы не подумал, что бескровное насекомое способно дрожать, что оно, как и мы, «кожей» чувствует холод! Только когда принял крохотку в ладонь, бабочка отогрелась. Раз-другой сложилась и разложилась крыльями, будто маленькая праздничная открытка. И упорхнула, ничего не оставив на память, кроме этой миниатюры и той невыразимой, пьющей душу печали, какая овладевает нами, когда провожаем навсегда, а сами остаёмся, зная, что уже не будет встречи – в этой жизни, на этой земле, под этим то ясным, то ненастным небом, под которым стоишь сейчас смиренней былинки, как, наверное, будешь стоять в конце, на пороге вечной разлуки, уходя сам и помня о тех дорогих, любимых, кто станет провожать, ни в чём не находя себе утешения.