Лило всю ночь, не стихая, канавы наполнило до краёв – красной, густой, как отворённая кровь. Наутро хорошо пахло настоявшейся сыростью, опавшими листьями, грибами, бунинскими стихами из журнала «Нива» за 1889 год. В лесу почти осенний холодок. Светится дождевая капелька в паутине, и сама она – обвисшая, волглая – светится. И нечаянно аукается из детства, что порвать паутину – к смерти…
И когда возвращался под вечер с одной-единственной лиловой волнушкой на дне ведра, с тропинки порскнула на лиственницу пепельная, с огнистым хвостом белка. Зацокала, уставясь. Повиляла задком, похлопала в лапки, не то подначивая, не то приветствуя. Поиграла хвостиком, пригнув к спине и водя туда-сюда, будто шаркаясь банной вехоткой. А затем взвилась, как по винтовой лестнице, бросила сверху пустой шишкой! Словом, как в юности моей, когда в эту пору белки прибегали в посёлок, забирались в палисадники, будили – собак. И стихи:
Где чуфыкал косач, так кудахчут,
стуча друг о друга, осины
И красные листья над жёлтыми травами
огненным пухом несёт суховей.
Они бы, пожалуй, накрыли – как облаком рваным! —
и синь, и Сибирь, и Россию,
Промчав над страной в Берендеево царство
за тысячи вёрст
и десяток солёных и пресных морей…
Памятно всё. Всё больно. Всё остро. Обо всё режешься – босой об осоку. И нипочём не заворотить время, которое уходит, как не умолить никакой мольбой Того главного, кто крутит-наматывает на палец небесную паутинку. И всё ближе перст Господень, вот-вот порвётся заветная ниточка. И жизнь моя, дождевая капелька, упадёт и высохнет на лету, словно и не было её.