…Мечтала выучиться на «фельшера» – «коровушек лечить». Потом своим ли хотением, по совету ли, но сделала поправку, навострилась в Киренское медучилище.
– Папа не пустил! Меньших-то надо было поднимать…
Зла не держала. Родителей называла только так: папа и мама.
…Пошла на жатву, на другую колхозную работу. В апреле – ещё по снегу – пилила в тайге швырок для пароходов («Чирки́[4] примерзали к ногам!»). Не всегда поспевала. Председатель грозился сослать на Соловки.
– Ну гляди, Павел Фёдырыч, не заглянет два солнца в оконце! – сказала тогда.
И точно: года не прошло, как сняли за перегибы.
…Вскоре устроилась избачом. Ездила в райцентр на конференцию культработников, повязывалась новым плисовым платком для общего фото. Уже была семья: муж, четверо детей. Ходила пятым…
– Две печки топила – железную и кирпичную! Сама дрова колола-носила. В мороз – попробуй-ка!
…Год или два до выхода на пенсию мыла в сельсовете полы.
– Ни одной бумажки со стола не взяла! Сейфов от меня никто не закрывал, не было такой моды!
…А сейчас, что бы ни стряслось, – она одна крайняя. Как Наумов умер – с того и пошло.
– Гнут, как талинку! Пенсию мою забирают да ишо командавают…
…Сегодня ссора произошла потому, что схаркнула на тротуар и растёрла галошей, а дочка увидела в окно.
– Прожила век за холщовый мех! В стужу без варежек ходила, а теперь в тепле мёрзну. Собралась бы и ушла, да к кому пойдёшь?..
Ночью старуха поднималась, выходила в сенцы, прикладывала к лицу капустный лист.