В сентябре прощально посветило, запахло ссохшейся на окне шкуркой мандарина. И старуха, согревшись от стекла, как от линзы, с раскачки снялась, поковыляла на крыльцо, стукая магазинским посошком со стоптанной резиновой галошкой.

Умостилась на обувной полке, сдвинув башмаки и невнятно, впало поглядывая на жёлтый от солнца квадрат двора, похожая на старую нахохленную птицу.

Так просидела до вечера, сцепив руки на посошке. И всё это время надоедные осенние мухи ползали по ней, как по чему-то неживому наподобие пня или камня. Они садились на лицо, уши, кишели в волосах, сновали по вязаным носкам в области пальцев, где шерсть свалялась частыми катышками. И хотя мух было много, старуха их не сгоняла и, скорее всего, даже не чувствовала, словно в самом деле стала пнём или камнем.

И было это так, как будто человек, уходя, не умирал совсем, но возвращался в элементарную материю, становясь равносильным самой природе, и ещё на переходе из одного состояния в другое бессознательно напитывался вечным покоем и невозмутимостью к малым горестям, что омрачали ему закатные дни.