452-й год до н. э.

Сидон

1

Когда стало ясно, что лемб сумел обойти риф, кумба ушла в открытое море. Абад с Шамаимом предоставили афинскому мореходу самостоятельно добираться до Сидона. На выживших моряков им было наплевать. Но вот фортегесий…

По персидским законам пиратам достается только груз потерпевших крушение кораблей. Экипажи они не имеют права трогать. Зато на одинокого пловца милосердие не распространяется. Он может кому угодно потом рассказывать, что свалился с палубы. Оправданием это послужить не может – море-то в тот момент спокойное было.

Сикофанту оставалось только злобно кусать губы. Он надеялся, что афинский корабль разобьется о риф или хотя бы сядет на мель. В такой ситуации перебить тонущих – плевое дело. Лупи по головам веслом, пока в живых не останется никого, все равно с берега будет казаться, будто это подоспела помощь.

Однако Шамаим видел, как к Геродоту ринулись пираты. Ясное дело, чтобы вытащить из воды. Невредимого! Значит, поручение Табнита осталось невыполненным и возвращаться в Пелусий нельзя.

Ему было прекрасно известно: руббайон не прощает халатности в работе. Виновных потом находили на оптовом складе древесины. Мертвых. С переломанными костями, изуродованными лицами, похожих на тряпичные куклы.

Каждый штабелевщик знает: грузить бревна – дело опасное. Оступился, замешкался, вовремя не отскочил… Или вытащил багром не тот хлыст, а штабель и поехал у тебя под ногами…

Смерть его не пугала. Но в Пелусии осталась семья – мать, жена и маленькая дочка. Страшно даже представить, что Табнит может с ними сделать в отместку за проваленное своим порученцем задание.

И что теперь? Он сплюнул за борт. Молча смотрел, как волна уносит плевок в кильватер корабля.

Решил так: «Разыщу пиратов, попробую уговорить прикончить фортегесия. Они, конечно, за здорово живешь не согласятся, потому что рассчитывают его продать. Придется придумать неустойку… Какую? Там видно будет… Табниту принесу отрубленный палец со сфрагисом».

Маяк Сидона уже виднелся вдали, поэтому Абад не боялся плыть по прибрежным водам в одиночку – в такой близости от города акватория находится под контролем сторожевого корабля. Ни одна пиратская ватага сюда не сунется.

Просто нужно выждать, поболтаться подальше от порта до вечера, пока лемб будет искать место для швартовки. Афинянам сегодня будет не до мести. Для них сейчас главное – это привести в порядок корабль. А потом пусть ищут… Сидон город большой.

На закате кумба бросила якорь в Беритской гавани. В Тирскую гавань Абад решил не соваться, чтобы не напороться на афинян. Драки он не боялся, но и на нож попусту не лез.

После того как матросы сезнями привязали свернутый парус к верхнему рею, мореход еще раз проверил узлы на швартовом тросе, а затем громко свистнул. Из трюма показалась голова Шамаима.

– Пошли промочим горло! – крикнул Абад.

Вскоре оба подручных Табнита вразвалку брели к темнеющим за причалами портовым трущобам…

Когда кумба рванула в сторону Кипра, Харисий долго ругался на чем свет стоит, проклиная свою доверчивость. Положился на первого встречного! Финикиянина! Геродот не утонул – очень хорошо, но вот то, что он попал в руки пиратов – из рук вон плохо.

Потом тяжело вздыхал. Сплоховал, не помог другу… Не сомлей он тогда от удара… Так ведь никто из команды не смог бы помочь. Нужно было спасать корабль, уводить от рифа. А возвращаться на пиратский берег не имеет смысла… Поздно…

«Эх, попадись мне этот огрызок снова!»

Стиснув зубы от досады, Харисий потрогал висевший на шее футляр с папирусом. У него есть свое задание. Геродот собрал необходимые сведения о военном флоте финикиян, а он теперь обязан доставить записи разведчика в Афины.

В Тирской гавани на ветру хлопали паруса. Белые, пурпурные, полосатые… Весла с громким плеском взбивали воду. Вымпелы со всех концов ойкумены воздушным змеем извивались на флагштоках.

Шелест трущихся о тростниковые кранцы кораблей вплетался в скрип снастей, чавканье волн под причалами, суматошный гвалт чаек, крики лоточников, брань поденщиков…

Оставив матросов на вахте и распределив между ними дневную работу, Харисий с Леократом отправились в квартал, где почти на каждом доме с комля потолочной балки свисал кувшин, а стены были исписаны скабрезными надписями пьяных посетителей.

Починкой корабля они решили заняться через пару дней. Как раз будет понятно, в каком месте подтекает поврежденная от удара о риф обшивка. Слава Посейдону – лемб остался на плаву!

Деньги на ремонт есть, можно тратить полученную от киприота плату за мед. Ничего, Перикл чрезвычайные расходы одобрит, потому что ситуация непростая. Кроме того, нужно как-то решать судьбу Ашцава и Сисы. Геродот собирался сам отвести детей в храм, но теперь придется сделать это за него.

Сегодня Харисий хотел напиться, чтобы заглушить гнетущее чувство своей вины перед другом. Леократ никогда не отказывался пропустить кружку пива вместе с мореходом, а сейчас тем более.

Вот и кабак… У спуска в погреб сидел вдрызг пьяный человек. Спиной к стене, ноги вытянуты. На засаленном рабочем кетонете ниже пояса расплывается мокрое пятно, грудь забрызгана рвотой. Одноногий инвалид воровато обшаривал его пояс, однако, увидев подходивших моряков, поторопился заковылять прочь на своих костылях.

На вошедших пахнуло ядреным кабацким духом. Смесью из дыма, аромата хорошо прожаренного мяса, едкого запаха чеснока, хмельного перегара, вони немытых тел, резкого блевотного смрада…

По углам чадили масляные светильники-триподы. Перед встроенным в стену очагом, на пятачке шириной в несколько шагов, громоздились еловые поленья. Из груды углей торчала кочерга с деревянной рукояткой в виде рыбины.

Сине-багровые всполохи освещали ближайшие к очагу столы. Остальная часть погреба утопала в полумраке. По усыпанному опилками полу с деловитым хрюканьем бродила свинья. Шавка опасливо подбирала на полу объедки.

Все здесь казалось прочным, грубым и коротконогим: мебель, люди, животные. За столами из крепко сбитых сосновых плах расселся портовый люд.

Поденщики в пропитавшихся потом кетонетах, плотники, так и не сумевшие до конца отряхнуться от стружек, покрытые копотью смолокуры, пропахшие морем отжимщики пурпура, солевары с разъеденными рассолом руками, гончары в заляпанных глиной фартуках…

Друзья уже выпили по второй кружке, когда сидевший лицом ко входу Харисий вдруг замолчал и уставился куда-то мимо Леократа.

– Ты чего? – озабоченно спросил келейст.

Обернувшись, он увидел, что в харчевню спускаются финикияне. Те самые, со злополучной кумбы.

Открыл было рот, но только и смог буркнуть:

– Оппа!

Харисий сидел с каменным лицом, однако его глаза начали наливаться кровью. Леократ очень хорошо знал этот взгляд, предвестник расколотой в портовых драках посуды, выбитых зубов, синяков, рваных ран… Неприятностей. И вместе с тем разгула бесшабашаной моряцкой удали.

Заняв свободные места, гости сделали заказ толстозадой хозяйке. Вскоре перед ними стояли кувшин, пара кружек, а также блюдо с жареной свининой, лепешками и пучком свежей зелени.

Абад утолил первую жажду, после чего приступил к закуске. Рядом с ним луковой головкой похрустывал Шамаим.

Мореход вгрызался в свиное ребро, когда услышал над головой глухой голос:

– Мясо не жесткое?

Абад поднял глаза. Перед ним стоял афинянин с лемба. Руки слегка раздвинуты в стороны, лицо мрачное, кулаки сжаты. За его спиной маячит еще одна фигура. Даже в полумраке харчевни чувствовалась исходившая от обоих угроза.

Соседи поглядывали на внезапно нарисовавшихся бузотеров с интересом. Голытьба всегда рада хорошей драке, а этот еще и на койнэ разговаривает. Если его сейчас порвут, не жалко – не свой.

Абад не ответил. Опустив руку к поясу, он нащупал жирными пальцами рукоятку ножа. Забулдыги по обеим сторонам от морехода и сикофанта поднялись настолько быстро, насколько позволяла притупленная алкоголем реакция.

Актеры смертельной пьесы расположились по классической схеме: жертвы нападения сидят, агрессоры стоят напротив. Все четверо замерли в напряженном ожидании того рокового движения, которое запустит начало трагедии – выход хора.

Но сколько эписодиев каждому из них отмеряно богинями судьбы и удачи, не знает никто. Важно только одно – кто именно выживет в заключительном эксоде трагедии.

И движение пришло. Харисий ногой пнул стол. Однако прижать финикиянина к стене не удалось. Тот уже выбирался из-за столешницы, сжимая в руке нож.

Шамаим выплеснул остатки пива Леократу в лицо. Пока келейст с бранью протирал глаза, он вскочил на скамью, перелез на стол и прыгнул на него. Оба покатились по грязному полу, по очереди пытаясь оседлать друг друга.

Каждая пара дерущихся находилась в кольце кабацких пьяньчуг. Словно окруженные театральным хором лицедеи. Однако зрители в отличие от хора за дракой наблюдали молча.

Никто не подбадривал противников криками, не отпускал грубых шуток, не бился об заклад. Теперь на их глазах разворачивался главный эписодий кровавой трагедии.

Харисий с Абадом исполняли пляску смерти на утрамбованном пятачке перед очагом. Финикиянин ударом ноги отшвырнул поленья и уперся в пол широко расставленными ногами. Словно опять стоял на палубе своего корабля. Он был ниже ростом, при этом шире в плечах.

Афинянин с фасганоном в вытянутой руке пытался поймать противника на неловком движении. Вот он сделал обманный мах перед лицом Абада, а когда тот прогнулся назад, попытался полоснуть его лезвием кинжала по бедру.

Но финикиянин успел убрать ногу. Теперь уже он сделал свой выпад. Его кривой матросский нож вспорол хитон на груди Харисия, окрасив ткань в красное.

Зарычавший от боли и ярости афинянин перебросил фасганон в левую руку. Затем прыгнул вперед, чтобы наотмашь врезать противнику кулаком правой руки в висок.

Не ожидавший мощного бокового удара финикиянин потерял равновесие. Этого мгновения Харисию хватило для нового выпада. Его кинжал полоснул Абада по шее. Финикиянин вскинул руку к горлу. Так он и стоял, ошеломленный, с круглыми от ужаса глазами, а из-под ладони пробивались струйки крови.

Харисий не медлил. Снова прыгнув вперед, он всадил фасганон Абаду в живот. Тот утробно охнул, его ноги подкосились. Еще через мгновение финикиянин рухнул на пол, подтянул колени к груди и затих. Харисий склонился над ним с с выражением мстительной радости на лице.

А перед очагом все еще катались Леократ с Шамаимом. Келейсту удалось несколько раз ударить противника по голове кулаками. Оглушенный сикофант замер на спине, тогда келейст уселся ему на грудь, прижав его плечи коленями к полу.

Казалось, все кончено. Оба тяжело дышали. Леократ ослабил хватку, чтобы потянуться за ножом. Эх, не надо было этого делать… Внезапно финикиянин высвободил одну руку и сунул растопыренные пальцы ему в глаза.

Грязный ноготь вспорол роговицу. Вскрикнув, келейст зажмурился, а потом в безотчетном движении поднялся на одно колено. Шамаим порывисто подхватил с пола чурбан. От жестокого удара по голове Леократ сначала покачнулся, затем упал набок.

Вскочивший на ноги сикофант выхватил из углей кочергу. Не тратя времени на замах, он ткнул раскаленной бронзой в лицо Леократу. Келейст потерял сознание от шока и рухнул на пол харчевни.

Мерзкое шипение, вонь паленой кожи, бесчувственное тело с раскинутыми в стороны руками… Последний эписодий жуткой пьесы закончился ударом кочерги по голове. Раздался глухой хруст. Ноги Леократа задергались в предсмертной агонии. Наконец он затих.

Кто-то с мрачной издевкой сказал: «Готов!»

На этот раз зрители глухо заговорили, заворчали, обмениваясь впечатлениями от бойни. Однако рассаживаться по местам никто не торопился.

Шамаим затравленно огляделся. Он по-прежнему находился в кольце посетителей харчевни. Когда сикофант сделал шаг вперед, несколько человек прямо перед ним расступились. Сквозь открывшуюся брешь виднелась фигура одиноко стоявшего афинянина с кинжалом в руке.

Тогда он все понял. Но еще на одну схватку сил уже не оставалось. Ему отчаянно захотелось жить. Выставив перед собой кочергу, Шамаим попятился к лестнице. Потом развернулся и бросился вверх по ступеням.

2

Караван из Ирушалема уже вторую седмицу шел по священному северному тракту Дерех-ха-Хар. Покрывая за прогон не меньше пяти парасангов, усталые путники с началом дня разгружали верблюдов и ослов в придорожных подворьях-герутах.

Заканчивался летний месяц таммуз[86]. Но жара не спадала, поэтому купец распорядился заменить дневные переходы ночными. Когда утреннее солнце начинало припекать, люди и животные останавливались на отдых в тени деревьев или под скальным навесом.

Позади остались белоснежные дома и фруктовые сады Себастии в окружении Эфраимовых хребтов. Плодородные долины Шхем и Тирца среди гор Иехуды в землях колена Менашшиева. Стиснутая крутыми сопками долина Эмек Дотан, за которой от кряжа Гилбоа до самого моря Ям-Ахарон[87] раскинулась широкая равнина Эмек Изреель. Горная область Ха-Галил с землями колен Иссахара, Завулона и Неффалима.

Когда караван обогнул озеро Ям-Киннерет[88], за Бейт-Цайдой показались предгорья Ливана. Заснеженная вершина Хермона казалась горкой соли на шмате жертвенного мяса. Заболоченное озеро Мером, где никогда не стихает птичий гомон, палестинцы прошли без остановки, потому что вода в нем считалась нечистой.

Рассвет окрасил зубчатую кромку Антиливанского хребта розовыми всполохами. Однако цепочка нагруженных тюками верблюдов и ослов продолжала упрямо двигаться на север вдоль Ярдена[89]. По пойме разносился монотонный перезвон колокольчиков. Чумбуры гирляндой провисали между вьючными седлами.

Рядом с животными, опирась на длинный пастуший посох, брели погонщики – запыленные, с обветренными лицами, в выцветших на солнце головных куфиях и дорожных халатах-халлуках. Каждый погонщик держал в руке повод первого верблюда своего звена.

Единственная женщина в караване не жаловалась на усталость – лишь изредка стирала со лба пот краем головного платка. Тонкое лицо с печальными миндалевидными глазами цвета изумрудного кварца блестело от оливкового масла. Шапка иссиня-черных кудрявых волос ложилась на плечи невесомой тяжестью.

Последними на иноходцах ехали пятеро нанятых в Гиве Сауловой синайских бедуинов шасу. Привычные к качающейся походке своих дромедаров воины пустыни сонно сидели в седле, перекинув ременное копье с плеча за спину.

На перекрестке с дорогой из Сидона в Дамаск караван сделал привал возле вырубленной в скале никвы с цистерной. До испепеляющего дневного зноя еще оставалось время, однако уж больно место здесь было хорошее.

Погонщики первым делом разгрузили вьючных животных, после чего пустили их попастись в заросли полыни. А сами вместе с купцом приступили к осмотру груза.

Семнадцатое таммуза считалось постным днем в память о захвате Ирушалема царем Вавилонии Навуходоносором, поэтому в этот день завтракали только синайцы. Из уважения к палестинцам они уложили верблюдов с подветренной стороны от лагеря, чтобы от костра не несло чечевичной похлебкой.

Заметив, как из сумеречной темноты показались два силуэта, часовой громко свистнул. Путники подходили с поднятыми в знак мирных намерений руками.

Никкал говорил за обоих:

– Мир вам… Мы идем от озера Иаммунэ. Я финикиянин, здешний… Мой товарищ – яван. Хотим присоединиться к каравану… Готовы заплатить… Кто у вас главный?

Синайцы отлично понимали ханаанский язык, на диалектах которого изъяснялись не только все народы Заречья, но и многие племена Западной Аравии.

Один из них махнул рукой в сторону сгруженных на землю тюков и корзин:

– Сохар сейчас занят… Проверяет товары.

– Подождем, – спокойно, но уверенно сказал Никкал.

У него отлегло от сердца: если в караване есть сохар, то есть купец, значит, это мирный караван.

Гости опустились на землю возле костра. Поблагодарили за предложенную похлебку и лепешки. Закончив есть, каждый из сотрапезников наполнил свою миску травяным отваром, чтобы тщательно вымыть ее изнутри указательным пальцем. Затем выпил мутную жидкость и вытер чистую миску насухо краем головного платка.

Вскоре костер окружили погонщики, подозрительно разглядывая незнакомцев.

– Я Зээв, – назвал себя на ханаанском языке невысокий сутулый палестинец средних лет, одетый в шерстяной халлук с голубыми кистями-цицит по нижнему краю одежды.

Скрученный из льняной ткани тюрбан-цаниф на голове купца делал его похожим на степного кочевника. Длинный хищный нос загибался над верхней губой. Нерасчесанная, клочковатая и будто живущая собственной жизнью борода торчала во все стороны.

Внимательным, оценивающим взглядом палестинец буравил Геродота из-под густых бровей, потом выпалил:

– Куда направляетесь?

– В Ниневию[90], – ответил Никкал. – Оттуда в страну Бавел[91].

Погонщики тихо переговаривались:

– Арам-Нахараим[92]… Нинве… Эрец-Касдим… Рокелим…

– Купцы? – продолжал расспросы Зээв.

– Я – нет, – чистосердечно признался Никкал. – Просто помогаю.

Затем показал на галикарнасца:

– Он – да.

– Тогда где ваш товар?

По выражению лиц говорящих Геродот понял, что разговор зашел в тупик.

Сделав финикиянину знак рукой, чтобы тот замолчал, он обратился к купцу:

– Я афинский фортегесий… Вез на корабле мед… Продал его в Тире за хорошую цену… Но нас с самого начала преследовали неприятности.

Для убедительности своих слов он продемонстрировал перстень с бегущим гонцом.

– Какие? – Дождавшись перевода Никкала, Зээв задал вопрос уже на койнэ.

Пришлось вкратце рассказать ему о событиях, последовавших за злополучным штормом в Карпафийском море. Погонщики непонимающе переглядывались. Тогда купец несколькими скупыми фразами на иврите прояснил для них ситуацию.

Наконец Зээв потер переносицу:

– Ну, что ж… Мы тоже идем в Ниневию… Можем вас взять с собой. Только на ослов не рассчитывайте. Мы на них припасы перевозим… Или купите сами по дороге…

Потом подытожил:

– Двадцать сиклей с каждого.

Геродот кивнул. Никкал вытащил из котомки кошель, отнятый у финикийского судьи. Пересчитав деньги, купец аккуратно уложил их в широкий пояс из дорогого египетского виссона.

– Отдыхать будете? – Зээв махнул рукой в сторону костра, который уже успели разжечь погонщики. – У нас сегодня пост, поэтому угостить вас нечем… Хотя я заметил, что вы поели. Так что можем просто поговорить… Только вам придется подождать, пока мы будем молиться, потому что в нашей орхе я единственный раввин.

– Что такое орха? – не понял Геродот.

Купец коротко ответил:

– Караван.

Руки палестинцы омывали по очереди из одного кувшина. Поливал каждому сохар. Молящиеся встали лицом к югу, где в далеком уже Ирушалеме находился Храм.

Воздев руки к небу, Зээв провозгласил: «Благословен Ты, Господи!»

Затем все вместе прочитали вслух молитвы «Шма» и «Амида», после которых последовало славословие «Ма тову». Зээв говорил громко, остальные повторяли священные слова шепотом.

Моление продолжилось стихийным выражением чувств. Одни палестинцы вполголоса бормотали дорожную молитву «Тфиллат ха-дерех». Другие упали на колени и скорбно, с причитаниями, совершали глубокие поклоны, взывая к Элохим о защите Ирушалема и Храма. Зээв тихо напевал соответствующий дню недели гимн единству Бога – «Песню единственности».

После окончания литургии погонщики устроились на ковре босыми ногами к огню. Легли плотно – бок о бок. Почти все сразу накрылись каждый своим халлуком и тут же заснули. Только двое занялись починкой одежды: один накладывал заплату на прохудившийся куттонет[93], другой менял порванный ремешок сандалии.

Пламя горело еле-еле, слабые языки метались на ветру. Но дров никто подкидывать не стал – пусть дым пока отпугивает мошкару, а если костер потухнет, так ничего страшного в этом нет, днем и так жарко будет.

Гости вместе с купцом опустились на свободное место.

– Почему он спит там? – спросил Геродот, показывая на человека, который расположился с другой стороны костра, закутавшись с головой в просторную накидку-симлу.

Зээв тяжело вздохнул:

– Это не он, а она… Моя родная сестра Рахель… У нее год назад в семье все погибли от… – Он замялся, подыскивая подходящие слова на койнэ. – Мы называем эту болезнь «шехин пореах ава'буот». По-вашему что-то вроде «гнойных нарывов»… Муж, свекор со свекровью, дочь… Вся деревня вымерла, только она одна каким-то чудом уцелела. Рахель слонялась по опустевшему дому, словно тень. Исхудала от горя и голода, под глазами чернота… Братьев у мужа не было, идти некуда. Кроме меня, у нее из родных никого не осталось. Наши родители умерли еще раньше. Вот я и привел ее в свой дом, чтобы она начала новую жизнь с Божьей помощью… Жена не возражала, потому что лишняя пара рук в хозяйстве не помешает… А когда собрался в Ниневию, решил взять ее с собой… Рахель согласилась.

Потом объяснил:

– Вместе с мужчинами ей спать нельзя – херем… Но они не против присутствия женщины в орхе, потому что теперь есть кому готовить горячую еду.

Геродот кивнул головой:

– Это понятно… А вот скажи… Ты священнослужитель – и вместе с тем купец… Разве раввину торговать разрешается?

Зээв пожал плечами:

– Я из Бет-Лехема… До Ирушалема надо идти или ехать на осле два хаврафа… – Он на мгновение задумался, но тут же перевел это расстояние в понятную для собеседников единицу измерения: – Около двух парасангов… Город у нас небольшой. Поэтому одних добровольных приношений от прихожан синагоги на жизнь не хватает… Еще получаю жалованье из общинной кассы, только оно крошечное… Вот и приходится самому добывать средства к существованию. У меня жена, дети… Теперь вот Рахель.

– Вы сирийцы? – не унимался галикарнасец.

Зээв отрицательно мотнул головой:

– Иврим… Иудеи.

– Я про таких не слышал, – удивился Геродот.

И вдруг задумался. Молчанием друга воспользовался Никкал, чтобы поинтересоваться:

– Ты какой товар везешь?

– Да разный… Но лучший из того, что есть в Эрец-Иехуда[94]. – Голос купца заиграл горделивыми нотками. – Оливковое масло из Гат-Шемны[95]. Правда, только второго отжима, первый продавать нельзя – все в Храм уходит… Соль, которую добывают на солончаках Арват-Сдом, что к северу от озера Ям-ха-мелах[96]… Медные кольца с копей Тимны… Опобальзам афарсемоновых деревьев… Много чего… Красное сладкое вино хемер из Шомрона[97] везу только как мзду для начальников застав.

– Сами не пьете? – теперь уже вопрос задал Геродот.

– Хемер – нет… Пьем тирош из только что забродившего винограда. Еще ячменное пиво шехар и финиковую сикеру… У меня тироша десять амфор.

– А почему не хемер? – допытывался галикарнасец.

– Иудеям нельзя. Его жители Шомрона разливают. Они не иудеи, а кутии.

Казалось, любопытству галикарнасца нет предела:

– И что – все товары продашь в Ниневии?

– Нет, – терпеливо объяснял купец. – В Ниневию везу только опобальзам по заказу жреца из храма Нинурты. Остальные товары продам в Халабе[98]… Кстати, медь заказали твои соотечественники. В Халабе есть несколько кварталов, где проживают яваны.

– Откуда? – удивился галикарнасец.

Зээв недоуменно развел руками:

– Не спрашивал.

– Где ты научился говорить на койнэ? – продолжил расспросы Геродот.

– В молодости жил среди яванов… В Эрец-Иехуда дубильное дело расцвело после возвращения иврим из страны Бавел. Но первыми кожевниками были милетяне… Они жили своей общиной за крепостной стеной, рядом с дубильными ямами. А я подрядился продавать выделанные кожи горожанам… Самих-то яванов в город не пускали – уж больно от них воняло.

Зээв снял с головы цаниф и аккуратно положил его на ковер.

Протерев глаза пальцами, он смущенно заметил:

– Не знаю, как вы, а мы устали за ночь… Не столько от дороги, сколько от пустого ожидания и бездействия. В Бейт-Цайде орха долго стояла на пограничной заставе, пока я не сунул взятку габбаю… «Мытарю» по-вашему… От предгорий Антиливана начинаются чужие земли. В долине Амка орха будет как на ладони, так что придется держать ухо востро. Всем нам не мешает отдохнуть.

Вскоре купец спал.

Никкал с Геродотом еще некоторое время тихо беседовали. Потом повернулись друг к другу спиной, закрыли лицо от мух краем куфии и почти сразу погрузились в сон.

3

Голова Шамаима гудела от ударов афинского келейста, поэтому он весь следующий день отлеживался на кумбе. Тело Абада из харчевни забрали матросы. Они же похоронили своего морехода на некрополе в приморской части Сидона.

Отправиться на поиски Геродота порученец Табнита решил по суше. Однако пустыми надеждами себя не тешил. И на легкое путешествие не рассчитывал. Одному Мелькарту известно, в какие дебри ему придется лезть в погоне за афинским фортегесием.

Оставалось только надеяться, что рано или поздно боги приведут его к трупу врага. Иначе он сам окажется трупом, потому что Табнит злопамятен, а у Сакарбаала длинные руки.

Первым делом он отправил со знакомым мореходом из Пелусия донесение для Табнита. В письме сикофант сообщал хозяину, что пока выполнить задание не удалось.

Однако он не спускает с афинского нюхача глаз и обещает расправиться с ним в ближайшее время. Пусть руббайон не сомневается в его преданности и настойчивости.

Шамаим понимал: к Сакарбаалу идти сейчас нельзя. Сначала нужно прикончить фортегесия, тогда смерть рабов будет оправдана. Зачем ему могущественный враг еще и в Библе?

Купив на базаре Беритской гавани осла, он погрузил на него два мешка с поджаренными зернами ячменя и луковицами. На другой бок подвесил турсук из меха козленка с иппакой – скисшим кобыльим молоком.

Вода по дороге может протухнуть, бегай потом по лесу в поисках родника. Зато иппака болтанки не боится, она и так кислая. Фрукты, овощи или орехи всегда можно достать в пути.

Найти бухту, посреди которой торчала черная скала, о которую чуть не разбился афинский корабль, Шамаиму не составило труда. Занятый починкой невода рыбак рассказал ему, что прибрежным разбоем вплоть до Собачьей реки занимается ватага Батруна.

– А ты чего не в деле? – поинтересовался Шамаим.

– Стар я для драки… Не всегда ведь по-легкому получается. Те, кто может, дают отпор… Я свои шрамы уже давно заработал. – Он ткнул большим пальцем в загорелую грудь, исчерченную лиловыми рубцами.

В море на этот раз не было видно ни одного паруса, поэтому пираты коротали время у костра, поджаривая на раскаленных камнях рыбу. Двое шутливо боролись на песке, остальные подбадривали соперников едкими насмешками. Сквозь хохот выплевывая рыбьи кости в угли.

Дозорный сидел на большом валуне, скрестив ноги и рассматривая горизонт из-под ладони. Уложенные на шесты днищем вверх долбленки сохли под жарким полуденным солнцем.

Спешившись, Шамаим направился к костру. Он никак не мог решить, как подступиться к пиратам. Деньги у него есть, однако доставать мошну из-за пазухи на глазах у людей, которые промышляют разбоем, ни в коем случае нельзя.

Хорошо бы сослаться на известные всем имена. Вот только в Сидоне он никого не знает, а про Табнита здесь вряд ли слышали. Оставалось брать нахрапом.

Пираты удивленно уставились на чужака.

– Батрун кто? – бесцеремонно спросил сикофант.

– А кто спрашивает? – Встречный вопрос человека с амулетом Бэса на шее прозвучал в таком же наглом тоне.

Главарю пиратской ватаги не нравился чужак. Лицо неприятное, взгляд колючий. Для такого соврать или предать – недорого возьмет. Он подумал, что лопоухая голова, облепленная мухами, с высунутым языком и копошащимися в углах распахнутого рта личинками, неплохо бы смотрелась на охранном шесте у въезда в деревню.

Шамаим представился слугой Сакарбаала.

– Ну я, – лениво процедил главарь. – И чо?

– Дело есть…

Батрун молча ждал продолжения. Пираты переглядывались в ожидании развязки. Чужак, может, и знает себе цену, кроме того имя Сакарбаала тоже на слуху, только до Библа еще плыть и плыть. Он сюда просто забрел, а они здесь хозяева. Мог бы сначала подогреть интерес серебром. Задарма только воробей чирикает.

– Ищу человека… Явана.

– Мы при чем?

– Вы его взяли… Лемб от скалы еле ушел, а он в воду свалился. За ним прыгнул молодой раб. Я с кумбы видел, как вы обоих вытащили на берег… Описать?

– Давай, – подыграл главарь.

– Упрямый подбородок, шрам над правой бровью, серые глаза. Смотрит на тебя так, будто твое лицо – это исписанный лист папируса, и он его читает.

Батрун усмехнулся, потом с показным безразличием признал:

– Ну, было такое.

– Куда вы их дели? – не отставал Шамаим.

– А подмазать? – с хитрым выражением лица спросил Батрун.

Сикофант молча развел руками.

Вздохнув с видимым огорчением, главарь сознался:

– Малец сбежал… Явана я продал.

– Кому? – Шамаим даже задохнулся от досады.

Батрун уже не скрывал раздражения:

– Твое какое дело? Рабы наши, что хотим с ними, то и делаем.

Пираты одобрительно зашумели.

Сообразив, что больше ничего не добъется, сикофант решил уносить ноги. Вот сейчас он доедет до ближайших кустов, где вытащит из кошеля пару серебряных сидонских «башенок».

Потом сделает вид, будто специально вернулся пешком, и купит правильные ответы. При этом нужно обязательно озвучить, что за ослом присматривают спутники.

Шамаим направился к ослу. Однако ушел недалеко. Метко брошенная дубина ударила его под колени, отчего он рухнул на песок. Пока двое пиратов выкручивали ему руки за спину, третий вязал веревкой ноги.

– Суки! – в бессильной злобе шипел сикофант, выплевывая мокрый песок.

– А ты как хотел? – злорадно заявил Батрун. – Ходишь тут, вынюхиваешь… Делаешь вид, будто не при деньгах. А у самого кетонет топорщится пузырем на левом боку… Что я – не вижу, что ли. Только давать не хочешь… Ну, раз денег нет, значит, сам будешь товаром. Сакарбаал нам тут не указ.

Шамаим готов был заорать, что заплатит. Но потом подумал, что его сговорчивость уже вряд ли поможет. Пираты все равно завладеют деньгами Табнита.

Обыскав Шамаима, пираты погрузили его на осла. Батрун приказал отвезти пленника в деревню и посадить в тот же пустой хлев, где до этого держали явана.

Перед тем как пустить в ход кнут, громила с красными от чрезмерного употребления хашеши глазами не удержался – снял с шеи связанного чужака купленную для дочки маленькую куклу из цветного сидонского стекла.

Он и сам не знал, зачем она ему. Такого добра в любом финикийском порту навалом. Это для чужеземцев стеклянная поделка – невидаль, а для любого сидонца или тирийца – просто предмет обихода.

Вскоре порученец Табнита валялся на утрамбованном полу хлева. Но оставался в лежачем положении недолго. Сначала подполз к стене. Опираясь на нее плечом, он кое-как встал на ноги и огляделся. Нет, пока руки связаны за спиной, сбежать не получится. Надо ждать…

Вечером красноглазый пират развязал ему руки, а на ногу надел скобу с заглушкой. Длины цепи хватало только на то, чтобы дойти до ямы с нечистотами в дальнем углу хлева. Так он и бродил всю ночь вдоль стен, ощупывая их руками и шаря по углам в надежде найти камень или гвоздь. Повторяя путь Геродота.

Крепеж оказался надежным. Чтобы открыть скобу, нужно было сильно сжать ее плоские концы, затем накинуть ключ и провернуть заглушку. О том, чтобы сделать это без подручных инструментов, не могло быть и речи. Шамаим в отчаяньи кусал губы.

План побега созрел у него после того, как следующим утром ему принесли еду. Пожилая рыбачка поставила на пол кувшин с водой, а рядом положила свежеиспеченную ячменную лепешку.

Затем вошел пират с ключом от скобы в одной руке и кузнечными щипцами в другой. Сначала связал пленнику руки.

Потом жестко приказал:

– Давай ложись на бок… Ногу поверни вот так… И смирно лежи, не брыкайся, иначе голову проломлю.

Шамаим с хмурым лицом улегся на пол, внутренне ликуя от охватившего его озарения. Лишь бы завтра все повторилось опять – именно так, как сегодня. Рыбачка принесет еду, после чего займется домашними делами. Значит, кроме красноглазого, в хлев больше никто не сунется.

Он терпеливо ждал, пока пират снимает скобу.

– Слышь, друг, – заискивающим тоном обратился сикофант к красноглазому. – Кому явана продали?

– Тебе не все равно? – буркнул тот.

– Так он мне денег должен. Сотню сиклей… Где его теперь искать?

– Судье из Кумиду.

– Это за перевалом?

– Ага.

– Спасибо.

Вечером все повторилось – красноглазый надел ему на ногу цепь и развязал руки.

После наступления темноты, когда звуки на дворе стихли, Шамаим ощупью нашел в двери треснувшую жердь. Сначала втиснул в щель пальцы. Затем сильно рванул жердь вбок. Раздался треск, и в его ладони оказалась длинная щепа с острым концом.

На рассвете дверь снова распахнулась. Подобрав с пола лепешку, сикофант начал торопливо есть. А когда закончил, то нашарил спрятанную в мусоре щепу. Теперь он был готов к бою.

Наконец в дверном проеме показался мужской силуэт. Шамаим бросился вперед. Щепа распорола кетонет красноглазого и легко вошла в его мягкий живот, но уткнувшись острием в ребро, с хрустом сломалась.

Сильные руки пирата обхватили плечи пленника. Тогда Шамаим ударил его в пах коленом. Противник согнулся, рыча от боли и ярости. А сикофант бил и бил кулаком ему под дых, не давая распрямиться.

Наконец пират ослабел от потери крови. Его ноги подкосились, и он опустился на колени. Подхватив с земли цепь, Шамаим накинул ее на шею противника. Стоя у него за спиной, сикофант натягивал цепь, пока тело красноглазого не обмякло.

Тогда Шамаим рванул кетонет на его груди. Послышался треск раздираемой ткани. Вот она, маленькая цветная безделушка. Пастушка в пурпурном кетонете прижимает к себе козленка. Целая… Цепь ее не повредила, не поцарапала. Шнурок тоже цел.

Он снова повесил куклу себе на шею. Теперь пора заняться скобой. Сикофант улегся на пол, как сделал это первый раз по приказу пирата. Однако сжать плоские концы щипцами с достаточной силой в таком положении не удавалось.

Тогда Шамаим подполз к стене. Снова стиснул скобу щипцами. Извернувшись в почти немыслимую позу, добился того, чтобы одна ручка инструмента уперлась в камень. Левым плечом навалился на вторую ручку, а свободной, правой, рукой накинул ключ на заглушку.

Медленно, стиснув зубы от боли в вывернутом суставе, Шамаим прокручивал ключ, пока заглушка не выскочила из скобы. Потом осторожно, с облегчением, делая короткие резкие выдохи, распрямил ногу.

Все… Он может уходить. Однако от свободы его отделяло последнее, тем не менее очень серьезное препятствие – собаки. Не волкодавы, конечно, но на дичь натасканы. А уж прокусить икру человеку могут с легкостью.

Шамаим осторожно приоткрыл дверь, чтобы осмотреть двор. Так и есть – две псины бегают по двору, одна с костью в пасти глухо рычит, другая скалится и наскакивает, хочет отобрать. Должна быть третья… Но где она?

Огонь догоравшего во дворе костра высвечивал нехитрый рыбацкий скарб: жернова ручной мельницы, кожаные ведра, прислоненные к стене дровяника весла, сплетенный из лозы сачок с сеткой в мелкую ячейку… Ни остроги, ни топора… Скорее всего, они в дровянике, но времени на поиски нет – нужно бежать. Иначе убитого им пирата хватятся в доме.

Шамаим шагнул во двор, скривившись от боли в растянутых мышцах.

«Ничего, расхожусь, – решил он. – Лишь бы отвязаться от собак».

Тут же из-под ног, угрожающе заворчав, вывернулся пес. Вот и третий! Сикофант мгновенно обрушил на него тяжелые щипцы. Раздался визг. Пес отскочил. Две другие собаки замерли возле мазанки, опасливо принюхиваясь. Нескольких мгновений Шамаиму хватило, чтобы добежать до костра.

Выхватив из огня ветку, он метнулся к пролому в частоколе. За спиной уже слышался лай, а из мазанки выбегали люди. Шамаим пятился, отмахиваясь от собак то щипцами, то горящей веткой. Псины с лаем наскакивали на него, однако, обжегшись или получив тычок, отбегали на безопасное расстояние.

Наконец, частокол остался позади. Беглец нырнул в спасительные кущи шибляка. Птицы радостным пением приветствовали встающую над горами зарю – им не было дела до суетливой возни людей.

Последняя собака отстала после того, как Шамаим изловчился попасть ей в морду камнем. Тогда он рванул сквозь заросли, подальше от переполошившейся деревни.

Прежде чем уйти в горы по скотопрогону, сикофант бросил обгоревшую ветку на дороге к берегу. Пусть преследователи думают, будто беглец хочет добраться до моря. Скоро, конечно, обман раскроется, но время они потеряют.

Шамаим старался не попадаться на глаза крестьянам. Делянки обходил по садам или подлеску. Ну, бродит кто-то по предгорьям Ливана. Мало ли… Кузнец, наверное, в поисках работы. А иначе зачем ему кузнечные щипцы…

Миновав ущелье с изуродованными оползнем пиниями и полосатыми скалами, он вышел к седловине. Собрал свежих полевых цветов для алтаря. Потом наскоро помолился Астарте, выпрашивая у богини помощи от погони.

В том, что погоня будет, Шамаим не сомневался – Батрун не простит ему смерти подельника. Но и он – не жертвенная овца, за свою жизнь еще поборется. Не в первый раз…

Взгляд беглеца упал на штабель приготовленных к погрузке сосновых бревен. Еще не окоренных, хотя уже без сучьев.

«Вот оно! Пусть будет благословенно твое дыхание, Царица небес!»

Он сломал молодую сосенку, после чего обрубил ветки щипцами. Затем начал карабкаться по бревнам. Забравшись наверх, внимательно осмотрел запорные клинья. Воткнул рядом с одним из них жердь. Наконец оседлал замковое бревно лицом к тому месту, где скотопрогон выходит к алтарю.

Вскоре показались преследователи. Трое пиратов с копьями и собака. Впереди вышагивал Батрун. Псина обнюхала цветы в руке богини, потом бешено заметалась по священному участку. Еще через несколько мгновений она залилась радостным лаем над валявшимися возле штабеля щипцами.

Пираты бросились к штабелю. Подняв с земли щипцы, Батрун с сомнением посмотрел наверх.

И вдруг заорал:

– Назад!

Внезапно штабель ожил. Словно лесное чудище почуяло запах человечины, зашевелилось в предвкушении добычи, заворочалось, расправляя лапы, заревело, да и бросилось на беспечных людей.

Замковое бревно летело вниз, увлекая за собой остальные стволы. Лучший штабелевщик Пелусия успел спрыгнуть на землю с обратной стороны горы строевого леса и теперь ждал, когда грохот обвала затихнет.

Потом осторожно обошел покосившийся штабель. Бревна раскатились по всему священному участку, однако алтарь не пострадал. Батрун стоял над распростертыми телами своих подельников. Рука одного из них была неестественно выгнута в локте. У второго вместо лица бугрилось кровавое месиво. Собака, скуля, вылизывала перебитую лапу.

Батрун успел обернуться перед тем, как Шамаим обрушил на его голову жердь. Поэтому удар пришелся на оскаленный в злобной гримасе рот. Треск ломающейся жерди перекрыл зубовный хруст. Батрун повалился на землю, как подкошенный.

Он еще слабо шевелил пальцами, когда сикофант поднял обломок высоко на головой обеими руками, чтобы с хриплым выдохом вонзить его в зубное крошево. Тело Батруна дернулось, глаза остекленели, а по лицу скользнула тень смерти.

Вытащив у мертвого главаря кошель с серебром Табнита, Шамаим харкнул на труп:

– Ну, что… Поживился?

По восточному склону беглец спускался медленно, опираясь на пиратское копье. Старался выбирать высохшие русла ручьев. По донной гальке идти оказалось непросто, но все же легче, чем по заваленному обломками известняка крутому скату хребта.

Шамаим внимательно смотрел под ноги, читая следы. Вот ослиные копыта. Рядом следы сандалий и отпечатки собачьих лап. Вот эти следы глубже и шаг короче. Будто человек брел под тяжестью ноши. Фортегесий? Почему бы и нет…

На берегу озера Иаммунэ он наткнулся на место побоища. В обмелевшем ручье лежал человек с обглоданным лесным зверьем лицом и стрелой в шее. Ниже по течению в воде валялось еще одно тело – плечо разрублено, глаза выклеваны птицами. Поодаль он нашел труп овчарки с перегрызенным горлом.

Сломав стрелу, беглец повертел в руках обломок с наконечником. Костяной, не армейский, значит, нападавшие не наемники и не слуги какого-нибудь магистрата. А вот убитые, судя по вышитой на груди кетонета первой буквой слова «судья», были именно слугами.

Шамаим внимательно осмотрел трупы. По срокам – не больше месяца, как раз около того времени, когда пираты захватили Геродота. Но тогда где его тело? Раба хоронить никто не станет… Да и следы сандалий человека, тащившего тяжесть, здесь обрываются.

Рядом с мертвой овчаркой обнаружились отпечатки волчьих лап. Ого! Еще одной загадкой больше. Что это за волк такой: людей не боится, сам на них не нападает, а вместо этого защищает от собак.

Следы, хоть и несвежие, отчетливо виднелись на мокром песке. Шамаим будто видел своими глазами, как из чащи вылетает стрела, затем выскакивают вооруженные хупшу и начаинается избиение. Здесь упал один слуга, там – другой, а хозяина стащили с осла и начали мутузить. Вон и место, где его пинали ногами.

Тут беглец, ставший снова преследователем, заметил обломок жернова с торчащими из него обрезками веревки.

«Вот что тащил фортегесий… Значит, все-таки жив… Кто-то освободил раба или он просто поменял хозяина? Куда его потом повели? Или повезли?»

Следы от копыт обоих ослов уходили в ельник. Нет, в горы он не сунется. Хупшу церемониться с ним не станут. Если Геродот покажет на него, как на порученца Табнита, расправа будет короткой, потому что финикиян из египетской диаспоры хупшу не любят, считая их пособниками персов. Но и фортегесий, если снова получил свободу, в горах не задержится. Так что нужно проверить ближайший город…

К вечеру Шамаим добрался до Кумиду.

В придорожном хане ему пришлось раскошелиться.

– Яван? – переспросил ханщик.

Потом сунул сикль за щеку и загнусавил:

– Проходил тут днями караван из Ирушалема. Я караванщика знаю – Зээв… С ним была пара мутных парней. Точно не погонщики, потому что к верблюдам не подходили… Разговаривали между собой на койнэ. Один по внешности такой, как ты описываешь… Другой вроде по выговору наш, здешний… Яван купил у меня двух ослов.

– Куда направился караван?

– Так это… В Ниневию и пошел… Сначала вниз по Тифону. От Хамата торговая дорога ведет в Каркар. Дальше через перевал на восток в Халаб. А там уже перед тобой вся страна Аш-Шам[99], куда, хочешь, туда и иди…

– Ясно, – процедил сикофант.

В Кумиду Шамаим задержался на несколько дней. Все это время он встречал и провожал караваны. Наконец, к хану подошел караван из Сидона, который направлялся в Ниневию.

Караванщик – жилистый, с горбатым, как у скального орла, носом – окинул незнакомца внимательным взглядом. Оценив его злодейскую внешность, согласился взять наемником.

По оплате сговорились быстро: новый наемник оказался нетребовательным, согласился работать за серебряную монету в одну шестую сикля в день. Докапываться до правды – как он оказался в Кумиду – караванщик пока не захотел.

Разговорчивый сидонец не стал скрывать, что верблюды нагружены благовонной египетской смолой бдолах, библинским вином и окрашенными в пурпур тканями. В конце концов, новичок должен знать, какие товары будет охранять.

Получив из рук купца меч харп, у которого от острия клинка серпом загибалось еще одно лезвие, Шамаим присоединился к пятерке таких же, как он сам, головорезов. Нашелся и онагр, после того как сидонец велел переложить с него груз на одного из толстоногих египетских тяжеловозов.

Хотя ищейке Табнита показалось странным, когда купец приказал:

– Ты харп пока не свети, спрячь его в своих вещах… Если понадобится – достанешь.

4

В долине Амка Зээв снова перешел на дневные прогоны. Солнце палило нещадно, однако идти помогал дующий со снежных вершин Тавра прохладный северо-западный ветер. От Тифона до рассвета и после заката веяло свежестью.

Геродот ехал на осле рядом с Никкалом. Изредка спешивался, чтобы размять ноги. Во время стоянок пытался наладить общение с иудеями. Правда, получалось неважно.

Бедного словарного запаса ханаанского языка галикарнасцу хватало только на то, чтобы объяснить собеседнику самые простые вещи. Зато он убедился в том, что иудеи его понимают.

Постепенно он перезнакомился со всеми погонщиками. Только Рахель держалась в стороне, хотя и бросала на него время от времени внимательные взгляды.

Когда приближался встречный караван, Зээв слезал с осла, чтобы раскляняться с купцом. Финикиян, ассирийцев или арабов он приветствовал на их родном языке. К соплеменникам обращался, как положено иудею: «Шалом лак».

Однажды караван миновал перекресток дорог возле каких-то древних развалин со странным каменным столбом. Геродот видел такие памятные гермы в портах Красного моря, где его друг Батт бросал якорь, чтобы пополнить запас питьевой воды.

На каждом из них можно было прочитать имя фараона, покорившего город, а также описание битвы. Однако странность именно этому столбу придавали не египетские иероглифы, а очень натуральное изображение женских гениталий.

Он с вопросительным выражением на лице повернулся к Никкалу.

Финикиянин ухмыльнулся:

– Фараон Сесострис так показывал презрение к защитникам города, если они сдавались без боя. Типа, считал их бабами… Здесь раньше находился город Шабтун. Египтяне сравняли его с землей, оставив невредимой только переправу через Тифон.

Дорога петляла среди холмов вместе с излучинами реки.

В камышовых дебрях хлопали крыльями пятнистые пеганки. Журавли расхаживали по мелководью, поднимая со дна илистую взвесь. Стрижи с ласточками мельтешили над береговой бровкой в погоне за мошкарой.

В пойме кипела работа.

Одетые в козьи сисиры крестьяне раскидывали лопатами речной ил по пашне, подрезали негодные ветки финиковых пальм, собирали смолу бальзамного кустарника или вычищали от сорняков огороды.

Раскорчеванная земля зеленела виноградниками, пышными зарослями чечевицы, всходами пшеницы и ячменя. Ветви персиковых деревьев гнулись до земли под тяжестью бархатистых желто-красных плодов.

Арбузы, дыни и тыквы наливались зрелостью на бахчах. Смоквы уже разбухли фиолетовой тяжестью. Разорви такой плод пальцами – и наслаждайся сочной сладкой мякотью.

В стороне от делянок раскинулись кипарисовые и кедровые рощи, в которых шла напряженная порубка. Весь день в лесу не умолкал резкий визг пил, по просекам разносился дробный стук топоров.

Когда могучее дерево с треском падало, земля под ногами еле заметно содрогалась, а листва на кустарнике тряслась мелким трепетом. Лесоповал прекращался только с наступлением темноты, после чего лес накрывала непривычная тишина.

Утром все повторялось снова. Упряжки волов тянули с просек тяжелые стволы. Бревноукладчики с помощью багров, подпорок, воротов и канатов сооружали из кругляка высокие штабеля.

Сплавщики в одних набедренных повязках тащили бревна к воде, вязали плоты. Потом отталкивались от берега шестами и ловко бегали по бревнам, уводя связки от камней или направляя их в брешь на перекате.

Прямо на берегу плотники разделывали ошкуренные стволы хвойных деревьев на ремонтные корабельные наборы и крепеж. Киянки мягко били по стамескам. Рабы набивали мешки стружкой, чтобы оттащить их к телегам, на которых уже громоздился древесный сор: ломти коры, связанные в охапки ветви, трухлявые колоды, расколотые по сердцевине корневища… Затем вереницы упряжек медленно тащились к углежоговому промыслу.

Погонщики грузили готовые реи, шпангоуты и доски обшивки на верблюдов. В дело шли также небольшие, еще неочищенные от коры бревна шести локтей в длину и толщиной в две ладони. Но не толще, потому что до Каркемиша крупную тяжесть даже выносливому египетскому дромедару не донести.

Поэтому ассирийцы издревле покупали строевой лес не в Финикии, а на северных отрогах Тавра в Малой Азии. С хребта Аманус его сплавляли по горным речкам в Евфрат. А оттуда гнали вниз по течению к Вавилону или еще дальше – вплоть до Нижнего моря[100].

Когда до персидской заставы перед Кадешем оставалось не больше парасанга, случилась беда. Караван медленно продвигался вдоль берега Тифона, как вдруг на дороге начался переполох. Из оливковой рощи на холме вниз по склону сломя голову мчались феллахи.

Зээв, который ехал в голове каравана на осле, приказал остановиться. Погонщики сгрудились вокруг своего сохара. Геродот не понимал, о чем они говорят, хотя отчетливо расслышал несколько раз повторенное слово «милхама».

– Война! – расстроенным голосом заявил Никкал, подъехав к другу.

– Кого с кем? – тревожно спросил галикарнасец.

– Пока непонятно… Район тут неспокойный. Лесозаготовки кедра переходят из рук в руки… С востока лезут ассирийцы, с севера амореи. В Арвад заплывают египетские барисы, чтобы высадить отряды, которые делают рейды вглубь Сирии, а потом с награбленным добром возвращаются в Пелусий… Персидские наместники предпочитают не вмешиваться в бандитские разборки… В общем, дальше идти нельзя. Хупшу говорят, что за холмом идет бой колесниц.

Погонщики бросились останавливать верблюдов. Внезапно из-за поворота выскочили две боевые двуколки на спицевых колесах. Причем одна из них явно гналась за другой.

Обе колесницы мчались прямо на караван. Преследователи в ассирийской подводе по очереди выпускали по беглецам стрелы, словно соревнуясь в меткости.

Остроконечные медные шлемы воинов отсвечивали на солнце. С оскаленных конских морд срывались клочья пены. Страусовые перья на ярме кивали в такт броскам коней.

Привязанное к борту двуколки копье вздрагивало на ухабах, отчего казалось, будто красный сокол на вымпеле сейчас взлетит. Колесничий – багровый от натуги, лицо азартно перекошено – вцепился обеими руками в вожжи.

У каждого из двух ассирийских лучников через плечо на широкой портупее висел кинжал. Стрелы они доставали из-за пояса, перетягивающего длинный кожаный панцирь, усиленный бронзовыми пластинами. Когда ременный запас стрел закончился, лучники перекинули колчан со спины на грудь.

В кузове египетской колесницы торчал шест, который был увенчан военным знаком в виде волчьей фигурки. Возница с полосатым клафтом на голове яростно нахлестывал пару измученных погоней лошадей.

Уцелевший лучник в таком же красно-белом клафте и войлочной кирасе отстреливаться не мог, потому что прикрывал себя и возницу большим прямоугольным щитом. Вытащенный из налуча двоякоковыгнутый лук бесполезно висел на его левом плече.

Оба египтянина стояли в кузове, широко расставив ноги для устойчивости, отчего белая ткань схенти плотно натянулась на бедрах. Труп третьего египтянина лежал лицом вниз в кузове – клафт с головы слетел, а свисающие с кузова руки безвольно качаются от тряски.

Грудь лошадей закрывал бронзовый нагрудник. С боков свисали простеганные кожаные попоны, которые от бешеной гонки хлопали по бокам лошадей так, что со стороны казалось, будто они хотят взлететь. При этом круп оставался беззащитным сзади.

Щит египетского лучника был весь утыкан стрелами. Пробив натянутую на раму сыромятную шкуру гиппопотама, каждая новая стрела вылезала с внутренней стороны щита. Поэтому воину приходилось отворачивать лицо, чтобы не оцарапаться об острие наконечников.

Но вот он неуклюже дернул рукой. Одна из стрел пролетела мимо его головы и попала в незащищенную спину возницы. Тот охнул, а затем начал оседать на дно кузова, все еще не выпуская вожжи из рук.

Вторая пропущенная лучником стрела вонзилась в круп одного из коней. Заржав от боли, тот рванулся в сторону вместе с дышлом. Второму коню пришлось поневоле изменить направление бега.

Двуколка бортом налетела на первого верблюда каравана, сбив его с ног. Над дорогой раздался истошный рев испуганного животного. Погонщик успел отскочить. Остальные иудеи спешно уводили верблюдов на обочину тракта.

Обезумевшие лошади помчались дальше. Египетский лучник бросил щит, чтобы перехватить поводья из рук умирающего возницы. Но правил недолго – одна стрела ударила ему в бедро, другая пробила шею.

Увидев, что враги убиты, ассирийский возница осадил коней. Колесница преследователей начала медленно отставать. Однако египетская двуколка продолжала нестись мимо каравана.

Люди и ослы шарахались от живого тарана. Один из погонщиков не успел увернуться. Сбитый с ног, он повалился под копыта лошадей. Колесо двуколки с хрустом переехало через его тело.

И тут Геродот увидел, что Рахель в ужасе замерла на середине дороги. Иудейка смотрела на несущуюся прямо на нее колесницу широко раскрытыми глазами, словно не могла опомниться от чудовищной смерти единоверца.

Еще мгновение – и кони собьют ее, растопчут, изуродуют… Не раздумывая, Геродот бросился вперед. Перед тем, как сбить иудейку с ног, он обхватил ее руками. Так они и упали вместе в дорожную пыль, будто обнявшиеся любовники перед лицом неминуемой гибели.

Неуправляемая двуколка с грохотом промчалась мимо, скатилась с тракта, а потом исчезла среди деревьев. Галикарнасец первым поднялся с земли. Протянув Рахели руку, он помог встать ей на ноги. Иудейка долго отряхивалась, обескураженно поглядывая на своего спасителя.

– Прости, что мне пришлось прикоснуться к тебе, – быстро сказал Геродот.

И только тогда сообразил, что обращается к иудейке на койнэ.

– Ничего, – ответила Рахель тоже на койнэ, но с сильным восточным акцентом.

Потом добавила:

– Ты был вынужден… Ради моего блага… Это не херем.

Разговор пришлось прервать, так как подоспели шасу. С мрачными лицами синайцы направили дромедаров к остановившейся ассирийской колеснице.

Оба воина опустили луки, хотя убирать их в налучи не спешили. Шасу окружили двуколку, наклонив снятые с ремня копья, будто приготовились к атаке, поэтому выглядели угрожающе.

Разговор проходил на повышенных тонах, при этом ни одна из сторон страха не выказывала. Когда один из шасу показал рукой на труп погонщика, возница отрицательно замотал головой. Тогда синайцы позвали купца.

Выслушав возницу, Зээв коротко высказался, потом кивнул и махнул рукой: пусть едут. Ассириец пустил в ход хлыст, после чего двуколка покатилась к холму.

Геродот подошел к Зээву.

– Кто кого отпустил – мы их или они нас? – обеспокоенно спросил он.

– Пошли на мировую. – В голосе купца звучала досада. – Нам еще не хватало ввязаться в драку с ассирийцами… Они сказали, что сожалеют о гибели иудея. Но свою вину не признают, потому что погонщик погиб под колесами египтян… Я пообещал не жаловаться на них в Ниневии. Тогда они решили пропустить орху без выкупа.

Погонщики отправились поднимать верблюдов. Геродот с интересом наблюдал, как они проверяют натяжение подпруг, равномерное распределение груза по обеим сторонам горба, прочность крепления тюков и корзин с амфорами.

Сбитого двуколкой верблюда осматривали все вместе. Сначала его пришлось разгрузить. От травм животное спасли мягкие тюки. Даже при падении он умудрился ничего себе не сломать.

Однако, когда с него сняли деревянную раму, Зээв с сожалением увидел, что один из брусьев сломан. Пришлось брус заменить, после чего верблюда нагрузили заново.

Наконец посланный на вершину холма погонщик вернулся. По его словам, ему пришлось ждать, пока закончится обряд погребения убитых ассирийцев.

Выжившие в битве египтяне бежали к Арваду. Направление дозорный определил по туче пыли, поднятой колесницами. Ассирийцы не стали их преследовать. Раненых врагов они добили булавами, а раненым коням перерезали горло. Трупы египтян так и остались непогребенными.

Когда иудеи нашли египетскую двуколку, она стояла без колес в редколесье. От удара о ствол ось сломалась, колеса отскочили, а лошади пробежали дальше, волоча за собой дышло с кузовом. Теперь они мирно паслись, отдыхая от ужаса битвы.

Убитых египтян Зээв распорядился закопать.

– Они хоть и иноверцы, но тоже люди, – с горечью в голосе сказал купец.

Повертев в руках деревянное изображение волка, Геродот уверенно заявил:

– Это Упуаут, бог войны… Его еще называют «Открывающим пути», потому что он показывает душам умерших дорогу через Дуат. Он также незримо присутствует рядом с фараоном на охоте… Египтяне даже построили в его честь город Асьют, «Ликополис» по-нашему.

Для похорон погонщика пришлось дожидаться заката. Зээв закрыл ему глаза и рот. Затем товарищи омыли труп речной водой. В личных вещах купца нашелся и арибалл с благовонной мазью.

Роль плакальщицы исполнила Рахель. В знак скорби она высыпала себе на голову пригоршню дорожной пыли. Горевала иудейка неподдельно, раскачиваясь из стороны в сторону над телом умершего.

При этом прерывистым от рыданий голосом перечисляла его хорошие качества и совершенные при жизни добрые дела. На испачканных землей скулах Рахели слезы промыли две чистые полоски.

При свете костра иудеи провели похоронную трапезу, чередуя траурные песнопения с распитием вина. Зээв разрешил откупорить амфору молодого тироша, которая треснула при падении верблюда. Один из товарищей погибшего печально играл на тростниковой флейте.

– Прости, что хороним тебя без гроба и не в месяц Адар, так что надгробие белить не будем, – сказал Зээв, когда завернутое в белую холстину тело опустили в яму.

Потом добавил на койнэ, обернувшись к Геродоту:

– Этот погонщик нравился Рахели. Она мне говорила, что хочет узнать его поближе… Элохим не дал.

Могилу иудея завалили камнями.

5

На рассвете Рахель сама подошла к Геродоту. Погонщики завтракали у костра, по очереди макая лепешки в котел с горячей ячменной кашей. Еду запивали разбавленной уксусом водой.

Галикарнасец сидел поодаль на толстой сосновой колоде.

– Я вчера не успела тебя поблагодарить, – смущенно сказала иудейка, опускаясь рядом.

Геродот улыбнулся, но промолчал. Потом предложил ей сушеные смоквы.

Чтобы поддержать разговор, спросил:

– Где ты выучила койнэ?

Рахель охотно объяснила:

– Муж купил раба-явана для нашей дочки. Объяснил, что эллины теперь заправляют торговлей по всему миру. Плавают по морям, строят фактории, служат наемниками у восточных правителей… Среди эллинов много мудрецов. Поэтому нужно знать их язык… Он как раз тогда возил из Посидея керамику Эгеиды. Очень красивые были родосские чаши и вазы: блестяще-черные, с разноцветными полосами. А еще амфоры с Лесбоса и Хиоса – эти были расписаны фигурами птиц… Вот я вместе с дочкой и занималась… Только моей Цвии койнэ так и не пригодился.

Изменившись в лице, иудейка смахнула с глаз слезу. От волнения она поглаживала бусы в виде шерстяной ленты с нанизанными на нее шариками и дисками из сандалового дерева.

– Да, я знаю… – удрученно сказал Геродот.

Наконец Рахель взяла себя в руки:

– Скоро будем проходить персидскую заставу… Зээв сказал мне, что ты фортегесий… Здесь плохое место, шастают всякие банды, поэтому персы присматриваются к людям. На заставе тебя могут задержать и допросить… Не боишься?

Геродот честно признался:

– Опасаюсь… Такое уже случалось раньше… Хотя у меня нет другого выхода.

– Я поговорила с братом… Мы можем тебе помочь. Но ты должен стать рабом.

– Рабом? – в сердцах воскликнул галикарнасец. – Опять? Я только недавно снова стал свободным человеком.

– На время, пока орха не пройдет Кадеш, – успокоила его Рахель. – В Иудее почти все рабы – чужеземцы… Соплеменника можно сделать рабом только за неуплату долгов или если он не смог возместить стимость украденной вещи… Так персам будет проще объяснить, почему среди нас оказался яван. Тогда твои серые глаза подозрения не вызовут.

– Ну, не знаю, – засомневался галикарнасец.

Потом махнул рукой:

– А! Ладно…

Рахель заговорщическим голосом продолжила:

– Никто не будет ставить тебе на лоб клеймо или вешать ошейник. Но придется снять сандалии, потому что обувь для раба – это непозволительная роскошь… А еще нужно будет проколоть ухо… Потерпишь?

– Зачем? – заволновался Геродот. – Чтобы вдеть серьгу?

– Не обязательно… Просто такая традиция. Если раба устраивает жизнь в доме его хозяина, то он соглашается, чтобы ему прокололи ухо шилом. Так он подтверждает свое согласие быть вечным слугой семьи… Пусть персы видят, что ты служишь добровольно. А можно и серьгу вдеть… У тебя есть?

– Нет, – покачал головой галикарнасец.

– Можешь взять мою, если хочешь… Для иудея это было бы херем, но для тебя – нет.

Рахель тряхнула головой, отчего два больших серебряных кольца с подвесками в виде лунночек и звездочек мелодично зазвенели.

Потом сказала:

– Ну, тогда пошли.

Подав знак брату, она подвела Геродота к кедровому штабелю. Зээв уже подходил с шилом в руке. Галикарнасец прислонился лбом к шершавому бревну, слегка повернул голову и зажмурил глаза. Купец взял его одной рукой за левое ухо, а другой сделал резкое короткое движение. Острие шила от тычка вошло глубоко в кору дерева.

Геродот только скривился. Рахель ловко вставила в дырочку свою серьгу, после чего намазала проколотую мочку медом.

– Готово! – довольно сказал Зээв. – Хорошо, что мы сделали это на глазах у погонщиков. Теперь им не придется врать, будто они не знают, кто ты такой. Если персы будут к тебе обращаться, помалкивай… Да ты и так вряд ли поймешь пехлеви… А сфрагис тебе придется снять. Тут или фортегесий, или раб… Но ты уже свой выбор сделал… Не бойся – прорвемся! Только делай то, что я тебе скажу.

Купец вручил галикарнасцу холщовый мешок:

– Теперь пройдись по стоянке и собери весь верблюжий помет, который найдешь. Он сухой, поэтому его можно сразу бросать в костер… Хорошо бы тебе еще им вымазаться… Но это уже на твое усмотрение.

Миновав поперечное ущелье, караван приблизился к частоколу из заостренных бревен с воротами посередине. Прочные и толстые дубовые стволы поднимались над землей выше человеческого роста.

Один край засеки обрывался у реки, другой упирался в склон холма. На шесте у ворот полусгнившая голова какого-то бедолаги тоскливо смотрела пустыми глазницами в чистое голубое небо.

Перед приоткрытыми створками ворот дежурили вооруженные боевыми топорами и маленькими круглыми щитами персидские пехотинцы-такабары. Причем каждый из них старался держаться в тени.

«Жарко вам… – с ненавистью подумал Геродот. – У себя дома в солончаковой пустыне Деште Лут тоже жарко, так ничего, терпите».

То, что воины – персы, у него сомнений не вызывало. Слишком хорошо ему были знакомы кругловерхие войлочные шапки с назатыльником – кирбасии и кожаные шаровары-анаксариды.

Пирамида из дротиков ощетинилась длинными листовидными остриями. Над воротами нависал большой армейский вымпел с изображением льва.

«Конечно, – со знанием дела размышлял Геродот. – Что здесь делать фаравахару шахиншаха… Царский знак, скорее всего, подвешен на шесте при въезде в Кадеш. Там еще наверняка есть воинские казармы… А охранять заставу под жгучим солнцем сподручней легковооруженным такабарам, чем копейщикам в кольчугах и с большими щитами».

Увидев приближавшийся караван, один из воинов поднес к губам медную трубу с широким раструбом. На протяжный гудок из ворот вышел десятник-датапатиш.

Плотная льняная рубаха командира была на поясе перетянута широким ремнем с металлическими бляхами. Плечи прикрывала широкая и длинная накидка-кас, стянутая у шеи тесьмой. Грудь защищалась нашивной лунообразной пластиной из бронзы.

Кожаный шнурок плотно перехватывал бутероль на ножнах короткого акинака, притянув его к бедру, чтобы меч не мешал датапатишу при ходьбе. Желтые сыромятные сапоги угрожающе топорщили острые носы.

За десятником торопился худосочный писец с палеткой и папирусом в руках. Зээв из вежливости спешился. Затем пешком направился к воротам. Датапатиш остановился, выжидательно поглядывая в сторону каравана. В ответ на приветствие купца он что-то буркнул на пехлеви.

Сверка товаров с подорожной заняла оставшееся до полудня время. Заплатив писцу вывозную пошлину, Зээв вручил датапатишу амфору с вином хемер. Тот приказал такабару принять подарок. После чего махнул рукой: «Открывай!»

Дромедары медленно двинулись сквозь ворота. Геродот тащился в конце каравана с полным мешком верблюжьего помета. Когда он проходил мимо такабаров, один из них показал пальцем на женскую серьгу в ухе галикарнасца.

Второй несколько раз неприлично качнул вперед-назад бедрами, при этом делая движение руками, будто натягивает вожжи. Оба воина расхохотались, а датапатиш еще и демонстративно зажал нос ладонью.

Геродот молча смотрел себе под ноги. Он стойко сносил унижение, потому что понимал: лучше подвергнуться насмешкам врага, чем получить от него побои. Или еще хуже того – снова оказаться в персидском зиндане.

От заставы до Кадеша оставалось не больше длины субботнего пути[101]. Зээв повел караван на знакомое подворье. Подъезжая к воротам, купец лично протрубил в шофар из бараньего рога.

Погонщики сложили товары на грузовом лееване, после чего разожгли костер рядом с колодцем. Снова в котелке на раскаленных камнях забулькало варево. На этот раз марак – баранье рагу с овощами.

Рахель расставила на куске кожи миски с топленым маслом гхи, овечьим сыром, орехами. Свежую зелень Зээв купил у ханщика. Стрелки лука и чеснока манили свежестью. От порезанной на дольки дикой дыни исходил тонкий аромат. Вскоре по рукам пошел горшок с медово-сладким напитком дваш тварим из фиников.

Закончив уборку после еды, Рахель снова подсела к Геродоту:

– Давай выну серьгу, – участливо предложила она. – Теперь до Халаба персидских застав нет. Разъезды не в счет, они к рабам придираться не станут… Если вдруг появились новые заставы, о которых Зээв не знает, нас предупредят встречные караваны. Будет нужно – опять вставим… Главное, не трогай грязными руками… А чтобы ранка не воспалялась, надо мазать медом.

Она легко коснулась его уха:

– Болит?

– Нет.

Потом вдруг спросила:

– Ты женат? У тебя есть дети?

Геродот отрицательно покачал головой:

– Вдовец… Бездетный.

– Ты еще молодой, – обнадеживающе заявила Рахель. – Такой видный мужчина, как ты, женщинам должен нравиться… У тебя, наверное, было много любовниц.

– Не считал, – усмехнулся галикарнасец. – Я не ищу легких отношений.

– Так я тебе и поверила. – Теперь на губах иудейки промелькнула улыбка, при этом зеленые глаза лучились шутливым недоверием. – А вот скажи… Чего еще ты ждешь от женщины, кроме любовных утех?

Геродот задумался, подыскивая простые слова для сложной темы:

– Вы все делаете по-другому… Иначе думаете, чувствуете, оцениваете мужские поступки… Иногда даже видите глубже… Мне интересно смотреть на мир вашими глазами… Как будто открываешь дверь, за которой скрыты неожиданные вещи.

– Ну, допустим, посмотрел… А дальше что, на чем будешь строить отношения? На дружбе?

Геродот ухмыльнулся:

– Дружить с женщиной – это все равно что стоять у подножия осыпи. Рано или поздно тебя накроет оползень… Сначала выслушаю, но сделаю все равно по-своему.

Рахель поиграла губами, будто хотела возразить, однако промолчала…

В Кадеше Геродот снова вел себя, как свободный человек. Здесь впервые за долгое время ему пригодился перстень Перикла. В Коллегии караванщиков он сумел заключить выгодный для Совета Пятисот договор на поставки в Афины кунжутного масла, зерна, а также меди, свинца и железа.

От Кадеша караван Зээва продолжал двигаться по излучинам Тифона. Город Хомс, называемый эллинами Эмесой, иудеи прошли без остановки. На закате Геродот устало опустился на берегу обширных плавней.

Он вытянул перед собой ноги так, чтобы ступни лежали в воде. Нагретая за день болотная жижа приятно ласкала кожу. На мелководье резвились головастики.

В прибрежной тине бурчали лягушки, будто полоская горло. Утки неслышно дрейфовали среди стеблей камыша. Над плавнями печально тускнело солнце, из золота превращаясь в медь.

Геродот потянулся к дорожной котомке.

Вскоре на папирус легли слова:

«…Число триер [во флоте Ксеркса] было одна тысяча двести семь. Выставили же эти [корабли] следующие народности: финикияне вместе с сирийцами, что в Палестине, – 300 триер. Вооружены они были так: на головах воинов были шлемы почти такие же, как у эллинов. Затем они носили льняные панцири, щиты без [металлических] ободьев и дротики. Эти финикияне, по их же словам, в древности обитали на Красном море, а впоследствии переселились оттуда и ныне живут на сирийском побережье. Эта часть Сирии и вся область вплоть до Египта называется Палестиной…»