452-й год до н. э.
Библ
Услышав о том, что произошло в ущелье Адониса, Харисий схватился за голову:
– Как ты мог! Поставил под угрозу задание Перикла!
Геродот смущенно отбивался от упреков:
– Так кто же мог подумать! Вроде тихо было… Потом как началось… Если бы не Ярих…
Он потрепал по волосам преданно глядевшего на него раба.
– Непростительное безрассудство… – никак не мог успокоиться мореход.
Сиса, которая в это время мазала медом ссадины Геродота, посмотрела на Харисия с упреком. Девочка не могла понять, почему этот моряк, вроде бы друг хозяина, все время ругается, а у того вид такой, будто он перед моряком виноват.
Закончив разговор, все еще раздосадованный мореход откинул кожаный навес между бортами. Перед отплытием нужно было убедиться в том, что образцы закупленного для Совета Пятисот папируса надежно обложены мешками с песчаным балластом.
Корабль тихо покачивался у причала. Геродот облокотился на сплетенный из ивовых прутьев планширь и принялся задумчиво наблюдать за рассветной портовой возней.
Поденщики таскали на египетский барис тюки с тканями, корзины финикийского стекла, пачки библоса. Матрос с соседней кумбы вычерпывал стоялую муть из трюма кожаным ведром.
Другой матрос пристроился возле мачты: намоченной в ведре тряпкой он протирал узлы такелажа, чтобы канаты не изнашивались от соли. Из диктерионов и портовых кабаков, пошатываясь, возвращались мореходы.
Геродот рассеянно смотрел, как чайки дерутся в воде за выброшенную с бариса рыбью требуху. Ему предстояло решить судьбу своих рабов. О том, чтобы взять их с собой на Восток, не могло быть и речи. В пути дети станут помехой в выполнении задания Перикла.
Он, конечно, успел к ним привязаться. Да и они смотрели на своего нового хозяина с собачьей преданностью. Но разведчик должен уметь держать свои чувства в узде ради высокой цели.
В храме Астарты им будет хорошо. Геродот передал Яриху письмо для Изавель, в котором он просит жрицу принять детей в дар. Сиса года через три-четыре, скорее всего, станет харимту. Мальчики, если повезет, дослужатся до жреческого сана. О том, что Яриха и Ашцава могут оскопить, думать не хотелось. Да и вообще – нечего сопли распускать…
Бритый наголо чернокожий купец в круглой кожаной шапочке, льняном каласирисе и обсидиановом воротнике-усехе хмуро следил за погрузкой, постукивая хлыстом по каменному кнехту.
Такой же угольного цвета раб держал над головой хозяина опахало из страусовых перьев. Другой эфиоп поставил себе под ноги окованный бронзой сундучок.
Стоило одному из грузчиков споткнуться, как купец ястребом бросился к корзине. Начал ворчливо перебирать завернутые в ветошь сосуды. Потом поднял руку с треснувшим арибаллом из мутного стекла и разразился бранью.
А когда он ткнул в грудь грузчика хлыстом, подоспели товарищи-недотепы. Раб купца быстро положил опахало на причал. Затем заслонил собой хозяина и начал руками отталкивыать нападавших. Дело запахло рукоприкладством.
Эфиопы и финикияне стояли лицом к лицу с угрожающим видом. Однако ссору вовремя прекратил эпимелет. Его помощники повели провинившегося грузчика к священному участку бога Дагона, где находился флигель портовых распорядителей. Купец шел следом, размахивая руками и не переставая ругаться.
Когда перебранка закончилась, поденщики продолжили погрузку, матросы на ближайших кораблях снова занялись переборкой такелажа, а зеваки и лоточники разошлись.
Только один человек остался стоять на причале, не сводя колючего взгляда с Геродота. Малиновый рубец шрама делал кривую улыбку зловещей. Брови хмуро сдвинулись. Руки висели вдоль тела без движения, при этом пальцы на правой кисти шевелились, словно в поисках рукояти ножа.
Шамаим не верил своим глазам. В Губл он вернулся сразу после покушения на фортегесия. Уже хотел признаться Сакарбаалу в смерти обоих гиеродулов, а затем послать Табниту донесение о выполненном задании. Но для верности решил проверить корабль, на котором приплыл афинянин.
И вот ненавистный афинский нюхач, живой и невредимый, таращится на рабочую сутолоку с борта своего корабля. Как такое возможно? Что он теперь скажет Сакарбаалу? Что его рабы погибли зря?
Сикофант поднялся на борт кумбы. Долго вполголоса совещался в рубке с Абадом.
Мореход настаивал на прямом нападении:
– Не хочешь сам руки марать, найми убийцу из поденщиков… В порту много головорезов ошивается. Они днем мешки ворочают, а ночью выходят с кистенем на большую дорогу… Пусть только сойдет на причал… Ну, хочешь, я договорюсь?
Шамаим досадливо поморщился:
– А если не сойдет? Вон навклер навес зашнуровывает, значит, закупились… Теперь точно уйдут…
– С кем?
– Да с кем угодно… Вон хоть с теми черномазыми… Пираты два идущих вместе корабля среди бела дня не тронут… А в Сидоне они купят место в морском караване.
Абад поскреб щеку:
– Ты прав…
Потом хитро посмотрел на подельника:
– Сделаем так…
Харисий уже собрался убирать сходни, когда с причала его окликнул низкорослый коренастый моряк в шапочке-кюнэ из собачьей кожи:
– Уходите? – Акцент выдавал в нем финикиянина.
– Да! – крикнул в ответ эллин.
– Подожди, надо поговорить…
Харисий сделал приглашающий жест.
Поднявшись на борт лемба, Абад уперся широко расставленными ногами в палубу.
Мореходы пожали друг другу запястья.
– Куда идешь? – спросил финикиянин.
– В Сидон.
– С кем?
Харисий махнул рукой в сторону бариса:
– С эфиопами.
– Уверен, что сделал правильный выбор?
Харисий пожал плечами:
– Вчера ушло много кораблей, но мы не успели… А сегодня только этот барис. Ждать до завтра нам не с руки…
– Плыви со мной, – предложил Абад. – Вот прямо сейчас и уходим… На египтян полагаться не стоит, они здесь чужие… А я эти воды знаю, как свои пять пальцев… Где банка, где риф… С десяти лет плаваю, сначала матросом, потом навклером… Просто иди строго за кормой.
– Сколько возьмешь?
Улыбнувшись щербатым ртом, финикиянин развел руками:
– Пять сиклей разве деньги? Расплатишься в Сидоне.
Харисий посмотрел на Геродота, который стоял рядом молча, не встревая в разговор бывалых моряков. Тот только пожал плечами, словно хотел сказать: «Делай то, что считаешь нужным».
Вскоре оба корабля вышли из гавани Библа. Геродот сидел на полуюте вместе с рабами. Ярих нахмурился, услышав о решении хозяина. Ашцав обнимал Сису. При этом девочка обреченно шмыгала носом, не выпуская из руки кисть галикарнасца.
Кумба плыла впереди, меняя галсы под усилившимся ветром. Причем неожиданно легко и с малой осадкой. Создавалось такое впечатление, что она идет порожняком.
Наоборот, нагруженный библосом афинский корабль тяжело переваливался с одного борта на другой, при этом оба матроса еле успевали перевязывать шкоты. Харисий всматривался в воду с полубака. Леократ метался между рулевыми веслами, стараясь выдержать курс.
Когда лемб проплывал мимо устья Собачьей реки, Геродот поднялся и уперся руками в планширь, чтобы еще раз рассмотреть горный проход. Он так и не нашел время изучить наскальные надписи. Но теперь сюда уже вряд ли вернется. Хотя…
Внезапно кумба резко вильнула в сторону.
– Уходи! – заорал Харисий Леократу, увидев клубящиеся прямо по курсу буруны.
Посреди бухты из воды черным клыком торчала морская скала. И теперь лемб шел прямо на нее. Казалось, спасти корабль не удастся. Да и самим не спастись.
Мореход заметил, как стая притаившихся в засаде долбленок рванула от берега к рифу. Пираты сначала бешено работали шестами, потом перешли на весла.
Он бросился на корму и вцепился во второй руль. Оба моряка отчаянно уводили лемб от скалы. Не теряя скорости, тот неохотно сворачивал в сторону. Шпангоуты из последних сил удерживали обшивку. В трюме раздался подозрительный треск. Мачта застонала, как старый больной пес.
Черный клык все ближе… Вот уже море жадно облизывает останки разбитых на рифе кораблей. Матросы круглыми от страха глазами смотрели на скалу. Дети громко молились Посейдону Пелагию. Геродот так и стоял, схватившись рукой за планширь. Он не знал, чем помочь несущемуся к своей гибели лембу.
Было слышно, как киль царапает песчаное дно, но потом корабль рванулся, словно освободившийся от седока необъезженный конь, после чего снова пошел плавно. При этом левым бортом он с ужасающим хрустом проскреб по скале.
Моряки вцепились кто во что мог. Кормило, которым загребал Харисий, сломалось. Верхняя часть веретена удержалась в порте, однако валек выскочил из его рук и ударил морехода по голове. Потеряв сознание, тот рухнул на палубу.
От толчка Геродота бросило сначала на амфору, потом снова к планширю. Не успев схватиться за ванты, он полетел за борт. Галикарнасец барахтался в море, хватая ртом воздух, пока корабль с большим креном проплывал мимо.
Опомнившийся Леократ вытащил обломок кормила из порта и швырнул его в воду. Геродот схватился за него, потом обнял, навалился грудью. Он отфыркивался и отплевывался, когда волна накрывала его с головой.
Вынырнув о очередной раз, галикарнасец увидел, как с лемба в море пикирующим альбатросом метнулось коричневое тело. Через несколько мгновений Ярих быстрыми саженками настиг весло.
– Адон! – закричал финикиянин.
Вскоре они оба плечом к плечу качались на волнах.
Однако шеренга пиратских лодок была уже совсем близко… Наконец, пираты баграми подтащили Яриха с Геродотом к одной из долбленок. Руки потянулись к ним, чтобы вытащить из воды. Оскаленные в ухмылке лица, довольный жестокий смех, ножи за поясом.
Галикарнасец понял, что вот уже в который раз дело принимает плохой для него оборот. Он тоскливо проводил взглядом удалявшийся корабль Харисия. Потом согнулся от удара в живот и повалился на дно лодки.
Обоих пленников пираты вышвырнули из долбленки на мелководье, волоком протащили сквозь прибой. На берегу они рывком подняли Геродота на ноги.
Галикарнасец пытался объяснить, кто он и куда плывет, но его не слушали. Или не понимали. Бородатые люди в овчинных сисирах с выпученными от показной ярости глазами хватали его за мокрый хитон, хлестали по щекам.
Ощупав руки и ноги Геродота, главарь что-то сказал подельникам. Те дружно расхохотались. Тогда он сорвал с пальца пленника золотой перстень и сунул себе за щеку.
После этого медленно, дурашливо кривляясь, снял с его шеи амулет, изображающий танцующего карлика Бэса, который галикарнасцу подарила жрица Тасуэи перед расставанием в Элефантине. С довольным видом нацепил амулет на себя.
Затем протянул руку к висевшему на шнурке зеленоватому стеклянному арибаллу с пробкой из древесной смолы, где Геродот хранил подорожную афинского торгового представителя.
Главарь заглянул внутрь и, не увидев там ничего, кроме свернутого в трубочку куска папируса, собрался выбросить. Однако от его внимания не укрылось, с какой озабоченностью пленник наблюдает за ним. Поколебавшись, он повесил сосуд себе на шею.
Ярих все это время стоял на коленях в песке. При этом один из пиратов по-хозяйски запустил пятерню ему в волосы, а другой пират заставил мальчика открыть рот, чтобы рассмотреть его зубы.
Пленникам связали руки. Геродота посадили на осла. Когда толпа пиратов двинулась мимо оливковой рощи к Собачьей реке, Яриху приказали идти рядом с ослом. Двое финикиян остались сторожить вытащенные из воды долбленки.
Галикарнасец бросил взгляд на море, однако ни лемба, ни кумбы не увидел. Скорее всего, оба корабля уже зашли за край мыса, который обрывистым рогом уходил в море. Волны продолжали накатывать на торчавшую посреди бухты скалу.
В том, что Харисию удалось обойти риф, он не сомневался, иначе пираты сейчас были бы заняты грабежом разбившегося корабля. Но что произошло на борту? Сможет ли он когда-нибудь это выяснить…
Внезапно осел заревел и начал брыкаться. Геродот свалился в пыль, больно ударившись боком о камень. Сломанное в Египте во время драки с маджаями ребро его давно не беспокоило, тем не менее падение оказалось чувствительным.
Финикияне расступились, чтобы взбесившееся животное никого не поранило копытами. Ближайший к галикарнасцу пират начал палкой лупить извивавшуюся на дороге гадюку. Несколько человек с бранью погнались за напуганным до смерти ослом.
Геродоту помогли подняться. И тут он понял, что не видит Яриха. Неужели… Видимо, на его лице отразилась неуместная в такой ситуации радость, потому что главарь тоже начал озираться, а потом что-то заорал по-финикийски.
Пираты не могли понять, в какую сторону скрылся раб. Слева плотно растут оливы под шапкой густой листвы. Трава между стволами вымахала по пояс. Куда он подевался… Разве что бросился ничком в траву…
Крутой склон справа порос лесом. Клены, лавры, дубы… Густые заросли маквиса поднимаются к самому гребню. Но зачем ему бежать в горы… Что там делать подростку со связанными руками…
Впереди рыбацкая деревня на берегу эстуария, где чужака сначала порвут собаки, а потом схватят жители. За спиной море и двое часовых. В таких безнадежных направлениях побежит только безумец.
Главарь махнул рукой в сторону олив. Раздосадованные потерей пленника пираты растянулись цепочкой, чтобы прочесать сад. Геродот с тревогой наблюдал за ними. Украдкой взглянув на склон, он увидел мелькнувшую среди деревьев бронзовую фигурку в белой набедренной повязке.
Тогда галикарнасец опустил голову и позволил себе улыбнуться в бороду…
Пиратов встретил собачий лай. Несколько тощих борзых с подрезанными ушами обнюхали подходивших к деревне людей. Узнав своих, замахали хвостами, а на Геродота угрожающе ощерились.
Однако пират, который вел за собой осла, ногой пнул самого наглого из псов в бок. Тот отскочил, остальные борзые тут же отбежали на безопасное расстояние, хотя лаять не перестали.
Галикарнасца затолкали в сложенный из плитняка пустой хлев. Руки пленника пираты так и оставили связанными. Дверь закрыли на засов, подперев для верности кольями.
Снаружи гоготали гуси, утробно хрюкала свинья. Временами та или иная деревенская собака заходилась злобным воем. Обмазанные пахсой стены хлева пахли навозом и сеном. От прохудившегося кожаного ведра несло прокисшим молоком. Пол был завален катышами козьего помета.
До заката Геродот пытался зубами развязать путы. Но когда под крышей померк свет, а сквозь щели в дверном проеме пополз влажный вечерний туман, он сдался.
Откинулся на спину, сложив на груди руки с вымоченными слюной веревками, и хмуро уставился в потолок. Попытался трезво обдумать свое положение.
Опыт подсказывал галикарнасцу, что безвыходных положений не бывает. Все было очень плохо в Сардах, где его взяли с поличным при подсчете персидского войска.
За стеной зиндана, куда его затолкали как афинского лазутчика, ночевал целый отряд горной стражи. В тот раз он выбрался ночью по руслу подземной реки, вырвав из пола решетку нужника.
В египетских Дафнах, когда расквартированные в городе копейщики отвели его в городскую тюрьму под охрану маджаев, ему неожиданно на помощь пришли повстанцы Амиртея.
Сейчас ситуация сложилась не хуже и не лучше предыдущих. По крайней мере его не избили, хотя непонятно, почему. Может быть, чтобы сохранить товарный вид перед продажей.
Да, он в чужой стране. Брошен товарищами, остался без денег и документов. Но он эллин, путешественник и сочинитель. Настанет время, когда потомки станут гордиться им. А значит, надо бороться до конца, чтобы с честью выполнить задание Перикла. В конце концов, закончить свой исторический труд.
Раздался звук отодвигаемой щеколды. Дверь распахнулась. В свете затухающего заката Геродот разглядел три фигуры. Главарь подошел ближе. В руке у него была афинская подорожная.
Один из пиратов поднял повыше масляную лампу. Развернув папирус, главарь уставился на текст подорожной. Потом вопросительно посмотрел в лицо пленнику.
– Афины… Буле… Фортегесий… – выдавил из себя Геродот, не зная, как объяснить на чужом языке происхождение документа.
Главарь в недоумении покачал головой.
– Мелек… Херес… – В отчаяньи галикарнасец назвал слова из своего бедного финикийского лексикона, которые должны быть понятны любому финикиянину – «царь» и «золото».
Спутники пирата пришли в возбуждение. Обступили пленника, загалдели, повторяя друг другу услышанное. Несколько раз обращались к главарю, называя его по имени – Батрун.
Тому пришлось рявкнуть, чтобы они взяли себя в руки. После этого он вернул арибалл на свою шею и похлопал Геродота по плечу:
– Нем![83]
Троица удалилась, оставив галикарнасца в полной темноте за запертой дверью.
Геродот в отчаяньи бросился на циновку. Когда главарь показал ему подорожную, в душе пленника пробудилась надежда. Ведь он ясно дал понять пиратам, что им в руки попала важная птица. Но все закончилось ничем… Просто теперь его цена поднялась…
Галикарнасца продержали в хлеву три дня. Он мог отличать раннее утро от позднего вечера только по звукам снаружи и игре светотени под стропилами крыши.
Доносится довольное хрюканье, значит, свиней выпустили во двор. Вот девочка собирает кур гортанной скороговоркой… Там отчетливый шорох зерна в ручной мельнице…
Скрежет металла по камню – точат топор или нож… Ослиные копыта застучали по гравию – кто-то отправился в путь… А сейчас поливают огород, потому что звук льющейся на землю воды ни с чем не спутаешь…
Днем во дворе слышались только детские голоса, да изредка раздавалось ворчанье старухи. Мужчины еще с рассветом уходили в море, женщины после утренней уборки отправлялись стирать белье к реке или в лес за хворостом.
Пленник жмурился от яркого солнечного света, когда утром дверь на несколько мгновений открывалась. Финикиянка бросала на пол лепешку, а рядом ставила кувшин воды.
Ходить пришлось в самом дальнем углу хлева, чтоб не особенно воняло. На ночь пираты руки ему развязывали, при этом защелкивали на лодыжке скобу с цепью, которую затем протаскивали через кольцо в стене. Он попытался вытащить пальцами бронзовую заглушку в скобе, но только обломал ногти.
Спал Геродот плохо, лишь ненадолго забывался беспокойной дремой. Очнувшись, ползал по полу, обшаривая углы. Потом вскакивал и пытался расшатать камни. От подкопа пришлось отказаться сразу – копать нечем.
Утром четвертого дня за ним пришли. Вывели во двор, приказали сесть на камень. Геродот в немой просьбе вытянул руки. Батрун отрицательно покачал головой, потом ткнул пальцем ему под ноги и что-то грубо сказал.
«Надо ждать… – догадался галикарнасец. – Но чего?»
Вскоре показались спускавшиеся с гор по скотопрогону люди. Тучный человек сидел на осле, за которым тащился еще один осел, нагруженный амфориском и мешками.
Второй финикиянин вышагивал рядом с копьем в руке. Третий удерживал на поводке бурую малоазийскую овчарку. Гости были одеты в добротные льняные кетонеты.
Деревенские собаки с заливистым лаем бросились вперед. Однако, не нападали на чужаков, а просто опасливо кружились по сторонам. Овчарка отрывисто огрызалась.
Перед хлевом человек на осле спешился. После взаимных приветствий главарь и гость приступили к многословной беседе, то и дело поглядывая на Геродота.
«Один меня расхваливает, а другой торгуется, – мрачно подумал галикарнасец. – Сволочи…»
Наконец, спорщики ударили по рукам.
«Иди сюда!» – жестом показал Батрун.
Новый хозяин засунул пальцы Геродоту в рот, проверил уши, потом заставил приподнять хитон, оттянул зому и осмотрел пах. Галикарнасец от унижения готов был провалиться сквозь землю, однако терпел, понимая, что если будет сопротивляться, то его просто изобьют.
Пересчитав монеты, главарь протянул покупателю арибалл. Тот повертел сосуд в руках, но доставать из него папирус не стал.
«Похоже, и этот койнэ не знает, – решил Геродот. – Интересно, что ему наплел Батрун…»
Галикарнасец снова вытянул перед собой кисти, теперь этот умоляющий жест был адресован новому хозяину. Тот кивнул. Потом осмотрелся и приказал человеку с копьем принести обломок жернова от ручной мельницы, который валялся у стены хлева.
Вскоре Геродот плелся за нагруженным ослом, обхватив руками плоский камень. При этом еще нужно было смотреть под ноги, чтобы не наступать на коровьи лепешки.
Веревка резала шею, тяжесть ноши давила на грудь. Стекавший со лба пот разъедал глаза, а мухи просто обезумели от запаха навоза, которым были измазаны ступни.
Прогон полого поднимался в горы.
Любой плоский клочок земли на террасах склона был распахан под посевы полбы и ячменя. Делянки желтели неубранной после весенней жатвы соломой. Птицы азартно долбили утрамбованную волами землю, склевывая оставшееся после молотьбы зерно.
Межами служили выстроившиеся в ряд груши и яблони, а там, где среди известняковых скал мотыга земледельца оказалась бессильной, склон покрывали буйные заросли фундука.
Заботливые крестьянские руки поставили подпорки под усыпанные шелковистыми оранжевыми плодами ветки персиковых деревьев. Крона огромной смоковницы с толстым перекрученным стволом приобрела фиолетовый оттенок из-за обилия спелых смокв.
С виноградных лоз свисали кисти покрытых сизоватым восковым налетом ягод. Прежде чем снять гроздь, женщины аккуратно подрезали черенок ножом, в то время как малыши увлеченно собирали упавшие на землю виноградины. Дети постарше относили полные корзины к привязанным в тени орешника ослам.
На тащившего свою бесполезную ношу Геродота никто не обращал внимания. Пробежит по рабу равнодушным взглядом финикиянка, да любопытный до всего нового мальчуган покажет на него пальцем.
«Никакого сочувствия или жалости, – обиженно размышлял галикарнасец. – Будто я не живой человек, а проклятый дух коринфянина Сисифа в Гадесе… Хоть бы кто воды предложил… После битвы при Эвримедонте возле храма Диоскуров в Афинах вообще не протолкнуться было, потому что военнопленных нагнали целую толпу… Сердобольные афинянки им то кружку воды сунут, то лепешку… Даром что враги… Среди рабов и финикийские моряки были… А эти… Так что с них возьмешь – пиратские деревни… Варвары…»
Чем выше в горы поднимался отряд, тем меньше встречалось возделанной земли. Ветер теперь казался не свежим, а пронизывающим. Фруктовые сады сменились смешанным лесом.
Когда прогон углубился в дубраву, Геродот насторожился. Чего доброго, его ведут собирать красильный кермес. Сейчас как раз сезон… Работа, не приведи Зевс, муторная и вредная.
Тебя сажают на цепь. Сначала собираешь с дубовых листьев тлю и опрыскиваешь ее уксусом, чтобы убить. Потом сушишь мертвых насекомых на циновках под солнцем для насыщения красным цветом. Под конец набиваешь ими мешок и ждешь хозяина.
Вся беда в том, что раба кормят по выработке. Собрал сколько нужно кермеса – дают еды. Нет нормы – работай дальше голодным. Так хозяина еще дождаться надо. Сколько у него делянок по склонам, тебе не известно. Он может прийти, а может и полениться.
Однако здравый смысл все-таки взял верх над паническими домыслами. Зачем финикиянам кермес или кошениль, если у них есть мурексы? Только из секрета морских моллюсков добывается насыщенный фиолетовый цвет. Все остальные способы – просто подражание.
Геродот вроде как успокоился. Он наконец понял, что они направляются к перевалу. Но сколько ему еще тащить этот жернов… Руки уже отваливаются! Хорошо хоть пираты сандалии ему оставили, потому что в горах босиком далеко не уйдешь.
Прогон вился по ущелью, которое с каждым стадием становилось глубже и глуше. Услышав шорох мелкого камнепада, галикарнасец поднял голову. На верхушке бурой скалы замер горный козел.
Геродот воспрял духом: «Солнце справа… Хороший знак!»
Вверх от пастбища тропа стала чище, но уже. Из завалов желтого песчаника торчали стволы пиний с обломанными ветвями и срезанными верхушками.
Галикарнасец понял, что в период зимних дождей этот перевал может быть опасен. Скорее всего, им пользовались только жители ближайших деревень по обеим сторонам Ливанского хребта.
Над бугристым зеленым морем высились почти голые ванильные скалы с редкими пучками кустов между зубцами. Отвесные скаты казались полосатыми из-за сбегающих вниз коричневых и серых языков разноцветной породы.
На седловине отряд остановился, чтобы возложить дары к небольшому алтарю Астарты. Покрытая патиной медная фигурка в высоком калафе восседала на каменном троне с согнутыми в локтях руками.
На лице богини застыло удивленное выражение, будто она не ожидала гостей. Тучный финикиянин заботливо вставил в неплотно сжатый кулак статуэтки букет свежесорванных полевых цветов.
Одна из мисок перед постаментом пустовала, видимо, птицы давно склевали оставленные паломниками подношения. Зато другая все еще была наполнена до краев оливковым маслом. Тогда он покрошил в нее лепешку. Пестрые финикийские голуби тут же слетелись на ближайший к алтарю клен.
Затем троица простерлась ниц. Геродот торопливо опустился на колени, выпустив наконец из рук обломок жернова. Пленник позволил себе вымученную улыбку, чтобы шепотом вознести молитву Аполлону Аграйосу.
Пусть перед ним алтарь чужой богини, но он точно знает, что вечный дух светоносного бога сейчас охотится в ущельях Ливана так же, как он с начала времен охотился в горах Карии, Аркадии и Беотии. И не оставит своего преданного адепта в беде.
Здесь впервые за время долгого пути галикарнасцу дали воды. Сначала псарь поставил оловянную миску перед овчаркой. Когда пес напился, финикиянин сунул ее пленнику. Но Геродот успел сделать всего несколько глотков. Псарь вышиб миску у него из рук под одобрительный хохот товарищей.
Спуск с восточного склона оказался куда круче. Отряд пробирался в основном по руслам обмелевших горных ручьев. Тучный финикиянин по-прежнему не слезал с осла, в то время как его подручным то и дело приходилось убирать с дороги оставшиеся после паводка коряги.
Когда сквозь еловые лапы голубым цветом брызнула гладь озера Иаммунэ[84], пленник окончательно обессилел. Икры сводило судорогой, дыхания не хватало.
Чтобы было легче тащить жернов, Геродот прижимал его к бедру. Так теперь еще и стертая камнем кожа саднила там, где ноша прорвала в хитоне дыру.
Внезапно в чаще раздалось глухое отрывистое бормотанье. Где-то рядом ему ответил протяжный тоскливый скрип, сменившийся хлопаньем крыльев. Копьеносец насторожился – с чего это совы переполошились… Или кто по лесу идет?
Но он так и не успел разобраться в причинах птичьей паники. Оперенная молния с противным чавкающим звуком пробила ему шею. Вскрикнув, финикиянин схватился рукой за древко стрелы и боком повалился прямо в ручей… А из ельника рвались люди в звериных шкурах.
Опустившись на колени, Геродот выпустил жернов из рук. Ему было все равно, что происходит в ущелье, лишь бы прервать это бессмысленное мучение.
Разбойники – пусть, у него нечего взять. Убьют – и ладно, жить ему сейчас не хотелось. Даже если сюда бегут не люди, а демоны Гадеса, он готов променять бесконечную пытку рабской жизнью на вечное забвение в стране теней.
Псарь спустил овчарку с поводка. Но вместо того, чтобы броситься на нападавших, пес вдруг с рычаньем повернулся к озеру. С плоского валуна на него желтыми глазами смотрел волк. Оба зверя рванули друг к другу одновременно.
«Адон!» – закричал Ярих.
Мальчик присел рядом с галикарнасцем, обнял за плечи. Шмыгая носом, что-то быстро заговорил по-финикийски. Потом срезал с его шеи жернов. А Геродот просто таращился на своего спасителя, еще не веря в то, что самое страшное позади.
Псаря убили быстро. Хотя он и попытался защищаться большим охотничьим ножом. Его сначала ранили копьем в бедро, потом один из «демонов» наскочил с топором, рубанул по плечу. Тело с плеском рухнуло в воду.
Тучного финикиянина стащили с осла. Не помогло даже бряцанье кошеля с серебром, который тот успел отцепить от пояса. Сначала его опрокинули в ручей, а когда он выполз на берег, начали избивать ногами. Потом перевернули на живот и притянули веревкой ступни к кистям. Теперь бывший хозяин Геродота походил на натянутый лук.
Тем временем овчарка и волк катались по земле в жестокой схватке. Каждый из них старался оказаться сверху, чтобы вцепиться противнику в кадык. Хищнику помогал охотничий инстинкт, собаке – победы в драках за отару.
На помощь волку пришел один из «демонов», точным ударом копья пробив овчарке глаз. Когда пес забился в конвульсиях, волк мгновенно сомкнул на его шее челюсти.
Обнюхав напоследок труп противника, зверь вернулся к валуну и принялся вылизывать окровавленную шерсть. Взгляд желтых глаз потух, затуманенный усталостью.
Никто не показывал на него пальцем, не издавал предостерегающих криков. Словно он был равноценным членом отряда, который выполнил свою задачу и теперь имел полное право на отдых.
Сильные руки подняли Геродота с земли, после чего бережно усадили на трухлявый замшелый топляк. Галикарнасец хрипло прошептал: «Мем…», потом жестами показал, что хочет пить. Доползти, а тем более самостоятельно дойти до ручья он уже не мог.
«Демоны» терпеливо ждали, пока пленник делает жадные глотки из фляги. Зачерпнули в ручье еще, снова сунули в руку. Кто-то предложил ему лепешку. Кто-то стянул с шеи остатки веревки, на которой висел жернов. Геродот счастливо улыбался, отрывая зубами куски хлебной мякоти и запивая еду ключевой водой.
Наконец, его усадили на осла. Тучный финикиянин тоже ехал на осле, но теперь с руками, связанными за спиной. Вскоре отряд горцев по еле заметной тропе углубился в кедровый лес.
Со всех сторон Геродота окружали исполинские деревья, толстыми извилистыми корнями вросшие в землю. Чтобы окинуть взглядом бесконечную зеленую крышу, сквозь которую яркими голубыми заплатами виднелось небо, пришлось задрать голову.
Лес завораживал своей мощью. Хищное сплетение корней в каменных россыпях, густой подлесок, толстые стволы, напомнившие Геродоту колонны египетских храмов, а еще выше сучья в кипящем ореоле хвои. Такое непроглядное урочище способно спрятать любой отряд.
Деревня «демонов» располагалась на вершине плоской горы в окружении глубоких извилистых разломов. Пройти к жилью можно было только по гребню, который начинался далеко внизу от озера Иаммунэ.
Стерегущие проход часовые опасливо выглянули из-за завала, но узнав своих, вскинули руку в приветствии. Геродот с любопытством первопроходца разглядывал убежище своих спасителей.
Финикийские деревни на берегу реки, моря или в горах мало чем отличались друг от друга. С десяток каменных домов, дровяники, сараи для скота, сенники, общий колодец, тотемный столб, распаханные делянки на склонах гряды…
Только вместо кружевной завесы из сетей на кольях были растянуты выскобленные звериные шкуры. Да воздух казался напоенным не густой морской свежестью, а медовым и почти невесомым запахом разнотравья.
Ярих привел галикарнасца в одну из лачуг. Геродот огляделся. Яма с тлеющими углями в середине комнаты, дымок от которой уходит сквозь дыру в потолке. Вокруг очага набросаны овчины. На деревянных полках по стенам расставлена глиняная посуда. Из алтарной ниши таращится древний идол Астарты…
Ярих сложил ладони под щекой – отдыхать. Когда Геродот улегся на одну из шкур, мальчик поставил в изголовье кувшин воды, потом сел рядом, поджав под себя ноги. Галикарнасец улыбнулся, с облегчением вздохнул, перевернулся на бок и мгновенно уснул.
Он даже не почувствовал, как финикиянин заботливо накрыл его другой овчиной.
Геродот проснулся внезапно, как от толчка. Оперся на согнутый локоть, уставившись на сидевшего рядом с ним человека.
– Прости, – мягко сказал незнакомец на койнэ. – Нам надо поговорить.
– Ты кто? – удивленно спросил галикарнасец.
Он уже успел разглядеть мощный торс с сильными руками лесоруба, умные карие глаза на волевом лице, изрезанный морщинами лоб, проседь в короткой курчавой бороде.
От незнакомца исходила спокойная уверенность. Геродот подумал, что такой крепко сбитой фигуре впору ворочать рулевым веслом на корабле во время шторма или править боевой колесницей в разгар атаки.
Голос незнакомца звучал глуховато:
– Никкал, староста… Мы с матерью живем в соседнем доме… Как тебя зовут, я знаю.
Галикарнасец откинул овчину.
Потом сел, протер глаза пальцами:
– Погоди… Где тут у вас нужник?
Староста объяснил.
Вернувшись, Геродот первым делом спросил:
– Где ты выучился языку яванов?
– Долгая история… – усмехнулся Никкал. – В молодости служил в сидонском гарнизоне. Командовал отрядом марьянну из Ионии. «Колесничих» по-вашему… Языку учился у них. Так вот… Когда яваны надрали Ксерксу зад под Афинами, сидонский царь решил отложиться… Чтобы, значит, подать не платить персидскому наместнику земель Эбир-Нари. Но тот выслал войско на подавление бунта. В Сидоне об этом узнали от палестинских купцов, которые возвращались из Вавилона в Ирушалем через Дамаск. Царь вместе с домочадцами и казной бежал на Кипр… Из наемников, кто нашел себе нового хозяина на севере – в Арваде, Лаодикее или Посидее, кто двинул на восток к Тадмору грабить караваны… Ну а мне куда деваться? Я хоть и воин, но не подонок, горло невинному человеку резать не буду… Под персов ложиться тоже не хотелось… В общем, послал родным в деревню весточку, чтоб пока не ждали, и тоже махнул на Кипр. Только осел не в финикийском Китии, как бывший царь Сидона, а в яванском Саламине… Там организовал службу конной доставки писем между портами по образцу персидского хангариона – с почтовыми станциями и сменными лошадьми… Были у меня и пешие гемеродромы… Неплохо зарабатывал…
– Тогда почему в деревню вернулся, если дела шли хорошо? – заинтересованно спросил Геродот.
Никкал пожал плечами:
– По дому соскучился.
Он помедлил, брови хмуро сдвинулись.
Все-таки решил рассказать:
– Оставил хангарион на товарищей, забрал свою долю и поплыл к финикийскому берегу… Когда причалили, я родную землю поцеловал. Поднимаюсь по возделанным террасам. Слива цветет, ячмень колосится, скоро жать… Вроде душа должна радоваться, а мне тревожно. В чем дело, думаю, я ведь домой иду… Уже когда подходил к деревне, слышу – хором поют. Печально так, заунывно, словно на похоронах… А в моем дворе два свеженасыпанных холмика. Тут у меня сердце упало, хотя виду не подаю, держусь… Возле хижины родителей односельчане толпятся. Я захожу… На меня все как-то странно смотрят – не радостно, а с сочувствием. Мать на полу сидит, рядом соседки… Растрепанная, вся в черном, лицо сажей вымазано… Еще не старая была, но выглядит как старуха. Увидела меня – и заголосила…
Никкал помедлил, наконец нашел в себе силы снова заговорить:
– Короче, мне потом все рассказали… Тут вот какое дело… Деревню эту хупшу построили двести пятьдесят лет тому назад…
– Кто такие хупшу? – спросил Геродот.
– Племя из долины Амка, – пояснил староста. – Мы их потомки. Я тоже хупшу…
Потом продолжил:
– Тогда в Финикию вторгся ассирийский царь Шаррукин… Вы его Саргоном называете… Армия захватчиков двигалась от Хамата[85] по долине Амка через Кумиду и Сумур. Сидон запросил помощь у фараона Шабаки. Египтяне финикийские города никогда особо не трогали, потому что им лес нужен… Так его еще заготовить надо, потом сплавить. Вот хупшу этим издревле и занимались… В общем, Шабака согласился прислать зерно и оружие… Наши предки отработали, само собой. Щипали ассирийцев всю дорогу до озера Иаммунэ. Хотя многих хупшу тоже побили… А уже от озера поднялись высоко в горы, чтобы уйти от карателей. Здесь и осели… Так вот… Ненависть к оккупантам у всех, кто отсюда родом, в крови. Мы иногда спускаемся в долину, чтобы напасть на разъезды персов, как хупшу раньше нападали на ассирийцев. Ударим – и снова уходим в горы… Но в тот раз все обернулось по-плохому. Отца ранили стрелой. Старший сын, мой брат, хотел унести его в лес… Обоих окружили и зарубили. Товарищи не смогли помочь…
Он внимательно посмотрел на Геродота.
Вопрос застал галикарнасца врасплох:
– Поэтому у меня к тебе вопрос… Ты вообще кто?
Геродот не знал, что сказать.
Решил пока не открываться:
– Фортегесий… Афинский… Моя подорожная должна быть на шее у толстяка в арибалле… Если, конечно, вы ему еще голову не отрубили.
– Отрубили, – спокойно сказал староста. – Но арибалл перед этим сняли. И подорожную я видел. Все верно…
Он посмотрел на галикарнасца с хитрым прищуром:
– Только вот Ярих рассказывал, что ты в Сидоне весь первый день где-то пропадал, а потом исписал целый папирус. А еще он говорил, что когда ты замечал в море корабли с персидским вымпелом, то очень внимательно за ними наблюдал. Шевелил губами, что-то обсуждал с навклером, потом опять доставал папирус и палетку… С чего бы это?
Геродот насупился:
– Не твое дело!
– Да ладно, – иронично усмехнулся Никкал. – Не прячься под панцирь, будто ты черепаха… Ты среди друзей…
Потом снова посерьезнел:
– Нам персы – как кость в горле… Могу проследить своих предков до десятого колена. И все это время кто только не грабил Финикию… Египтяне, ассирийцы, арамеи, вавилоняне… Теперь вот персы… Всем нужен строевой лес, пурпурные ткани, библос… Мастеров угоняют в неволю… Оккупанты лишь берут и ничего не дают взамен… Давай! Давай!
Большие кулаки старосты сжались. Геродот молча ждал продолжения.
Никкал рубанул ладонью воздух:
– Не хочешь, не говори… Но если тебе нужна помощь, можешь твердо на меня рассчитывать.
Выговорившись, он замолчал. Галикарнасец посмотрел на него долгим изучающим взглядом.
Наконец решился:
– Я афинский катаскоп. Меня прислал Буле для оценки военной мощи финикийского флота. Считай, персидского, потому что у самих персов кораблей – рыба наплакала… Они сильны только на суше, да и то берут не уменьем, а числом. Мы им уже не один раз вломили… Так что Финикия – это зона стратегических интересов Афин… Но свою задачу здесь я уже выполнил. Мы с товарищем плыли в Сидон, чтобы сдать в храм Астарты моих рабов… Яриха тоже… Кстати, у меня есть и свой интерес. Мне очень нравится описывать разные страны и народы… Вот недавно из Египта вернулся… Ярих, конечно, парень наблюдательный, но не все так однозначно… Я на папирус не только военные данные заношу… Описываю свои впечатления, соображения, личный опыт…
Геродот неожиданно поменял тему:
– Как вы меня в лесу нашли?
– Так Ярих мой племянник. Из нашей семьи в деревне остались только моя мать, я да он.
Никкал обвел взглядом хижину:
– Здесь он и живет.
– А его мать? – спросил Геродот.
Никкал спокойно ответил:
– Умерла от грудной болезни…
– Погоди, – недоуменно проронил галикарнасец. – Ты ведь старше меня… Тебе на вид лет сорок.
– Около того, – подтвердил Никкал.
– Где твоя жена… Дети?
На этот раз губы старосты дрогнули:
– Бездетный я. Жена не успела родить… Погибла.
Геродот смотрел на него, не решаясь спросить, как.
Однако Никкал заговорил первым:
– Невеселая у нас с тобой беседа получается… Да жизнь есть жизнь… Кому Астарта счастья полный пифос отмеряет, а кому и горсти нет… В общем, жгли мы всей общиной древесный уголь… Жене моей черед пришел за конусом следить на закате. Она взяла охапку дров и полезла к продуху… Не знаю, как у вас в Элладе, а в Финикии углежог к продуху подбирается по приставной лестнице… Жена уже почти до верха долезла, да, видать, успела надышаться гари. Голова закружилась, она и оступилась. Полетела на конус. А там… Уж не знаю, в чем причина была… То ли закладные плахи неплотно сложили, а может, трещина пошла по конусу от усадки… Дело-то уже к ночи было… Дерн начал изнутри прогорать… Вот она в пустоту и провалилась. Один из наших к ней бросился, да поздно было… Сгорела заживо…
Помолчали.
Наконец Никкал справился с чувствами:
– А что до Яриха, так ему дважды повезло… Пираты его сразу не убили. Потом он по дороге сбежал… Он ведь мне как сын…
Староста повернулся к алтарной нише, чтобы с глубоким почтением произнести:
– Слава Царице небес!
Потемневшая от времени деревянная богиня-охотница смотрела на Геродота глазами с хрустальной роговицей и обсидиановыми зрачками. Покрытые глазурью бусы матово отсвечивали в отблесках пламени очага.
Грубая кедровая поверхность туловища от жира сделалась бархатистой. Наконечник копья отливал отточенной бронзой. Над натертыми жертвенной кровью ногами вились мухи.
Оставалось закончить рассказ:
– Ярих к вечеру был дома. Поделился, как ты его и еще двоих детей выкупил, заботился о них… Мы сразу за пиратской деревней следить начали, а когда увидели, что тебя уводят, устроили засаду.
Галикарнасец не удержался от вопроса:
– Яриха хотели принести в жертву Мелькарту. Это участь рабов… Как он попал в рабство?
– У нас с пиратами свои счеты, кровные… Они на рынке Библа сдали Яриха персам, когда он дичину на продажу привез. За то, что охотился без разрешения. А какое разрешение, если мы в горах живем. К сатрапу области с просьбой не пойдешь. Любой персидский магистрат беглого хупшу сразу повесит… В общем, персы продали Яриха фиасу Мелькарта.
Заканчивая рассказ, Никкал заметил, что Геродот скривился, поэтому участливо спросил:
– Ты как?
Галикарнасец честно признался:
– Кожу камнем содрал на бедре, пока шел, а сейчас корку задел… Ничего, опять зарастет… Мне в жизни так плохо не было. Даже когда попал на орихалковый рудник… На Хиосе… Думал – все, сейчас упаду и уже не встану. Что это за пытка такая – заставить пленного тащить камень?
Никкал мрачно улыбнулся:
– Мы этого толстяка перед тем, как убить, подробно обо всем расспросили. Он оказался судьей из Кумиду. Вел тебя в подарок своему пехе. То есть градоначальнику… Так и сказал: «Из мести». Буле простолюдина фортегесием не пошлет. Значит, ты знатный человек – эвпатрид или геомор. Носил одежду из тонкого аморгина, возлежал на мягких подушках, лакомился желудками скатов, пил лучшие вина… А теперь ты раб. Тащи, что прикажут, и скажи спасибо, что еще живой. Хотел пеху порадовать твоим изможденным видом… Только все поменялось. Сдох не ты, а он. Мы его, уже безголового, в пропасть скинули…
Староста хохотнул:
– Когда катился, наверное, руками много камней насобирал. Разных… И плоских, и круглых…
Пока Геродот слушал собеседника, у него окончательно созрело решение.
Посмотрев Никкалу прямо в глаза, он твердым голосом произнес:
– Я пойду дальше. В самое сердце Вавилонии. Буле должен знать все о крепостях персов на Тигре и Евфрате. Мне нужен спутник. Надежный, крепкий, смелый… В вашей деревне есть такой?
Никкал усмехнулся:
– Обижаешь… У нас все такие… Ты когда уходишь?
– Пару дней отдохну – и в путь.
Никкал хлопнул ладонями по коленям:
– Ладно. Все решим… Завтра, если захочешь, можешь пойти с нами на облаву. Львица повадилась коз таскать из стада. Мы ее выследили, знаем, где у нее лежка. Утром обложим…
Он протянул галикарнасцу золотой перстень:
– Снял с пальца судьи… Твой?
Геродот радостно кивнул:
– Спасибо!
Поднявшись, староста вышел из хижины.
Отряд из десяти охотников растянулся цепочкой на дне распадка.
Ручей переливчатым тамбурином журчал по гальке. Обмелевшие заводи с еще мокрым после паводка песком сменялись завалами из ветвей, топляков и гнилой листвы. Тогда охотники брали выше по склону, обходя трудное место через лес.
Собаки словно чувствовали опасность, не лаяли, как обычно, а жались к ногам хозяев. Вырвутся вперед, обнюхают застрявший в ветках клок козьей шерсти или пятна крови на валуне – и назад. Поскуливают, быстро перебегают от человека к человеку.
Геродот шел сразу за Никкалом. До львиной лежки было еще два поворота русла, поэтому оба тихо переговаривались. Когда сбоку послышался шорох осыпающегося гравия, галикарнасец резко повернул голову. На мшистом валуне стоял волк – тот же серый силуэт, желтые немигающие глаза, большие уши пустынного бродяги.
– Смотри! Волк! – Встревоженный Геродот показал на камень.
– А… – добродушно откликнулся староста. – Это друг… Мы его зовем Шемер, «сторож» по-вашему. Он с нами вместе охотится. Только сам на дичь не нападает. Стоит и смотрит в ту сторону, где заяц затих под кустом или барсук спрятался в норе. Ну а если медведь сквозь валежник ломится, так мы и сами слышим… Мы ему потом подарок оставляем – голову, лапу или потроха. Он все съест.
Геродот посмотрел на хищника с удивлением, но уже без страха:
– Никогда раньше не слышал о ручных волках.
Замедлив шаг, Никкал начал рассказывать:
– Он и неручной… Волка приручить нельзя. Слишком они свободу любят. Я детеныша забрал из норы, когда мы волчицу убили. Самец-то погиб еще раньше… Так вот… Волчатам дней десять было, не больше. У них глаза даже не открывались… Шестерых мы утопили, а этого оставили. Я думал, принесем волчонка в деревню, а ребятня пусть сама решает, что с ним делать… Только Ярих его забить никому не позволил. Сам убирал за ним, чистил клетку… Я племяннику мяса для волчонка не давал, нечего добро переводить на баловство. Так он его кормил чем придется: рыбой, лягушками, саранчой, грибами… Ухаживал за ним, как за щенком. Бывало, еще не рассвело, семья спит, а он уже к клетке побежал… Я ему говорю: вырастет, будет еще опасней, чем дикий. Тут какое дело… Если волк человека не боится, то и от охотника не побежит. Первым на него нападет и покусает… А он только отмахивался. Потом Ярих его в лес отпустил, чтоб собаки от злости не бесились… Года два зверь бродил вокруг частокола. Но скот не трогал, хотя и к нам не подходил. На третий год куда-то пропал… Однажды мы на охоту пошли. Кабан забрался в такой бурелом, что и собакам не пролезть. Мы ходили-ходили вокруг, не можем найти… И вдруг смотрим – на поваленном дереве волк стоит. Спокойно так, не скалится, не рычит, шерсть на загривке гладкая… Другой бы деру дал, а у этого в глазах страха нет. Держится так, словно знак нам подает. Вытянулся в сторону оврага, уши торчком – и не шевелится… На собак, правда, рыкнул, а те на рожон не лезут, только поскуливают… Дай-ка, думаю, мы это место проверим. В овраге мы кабана тогда и накрыли… Вот с тех самых пор за ним кличка Шемер прочно закрепилась…
– Тогда… На озере… Он тоже вам помог, – с ноткой уважения в голосе сказал Геродот.
– А то… – согласился Никкал. – Псина у судьи здоровенная была. Кого-нибудь из наших точно порвала бы.
Вскоре охотники вышли к разрезавшей распадок ложбине, которая была завалена камнями при зимнем оползне. Собаки нервно заметались перед нагромождением обломков.
Горцы теперь растянулись в шеренгу и медленно приближались к лежке, выставив перед собой копья. Подобраться к хищнику на расстояние броска копья отряду удалось только благодаря тому, что он двигался с подветренной стороны.
«Держись рядом со мной!» – потребовал Никкал.
Геродот кивнул. В ноздри ударил едкий звериный запах, смешанный с тошнотворной гнилостной вонью. Было похоже, что хищница уже давно превратила свою нору в свалку объедков.
Внезапно раздался холодящий кровь рык. Из завала показалась львиная голова. Собаки тут же отбежали на безопасное расстояние. Теперь они лаяли истошно – то бешено, то визгливо, а в голосах отчетливо слышались нотки страха перед превосходящим их силой и ловкостью зверем.
Горцы начали обступать лежку. Они карабкались по камням с изготовленными к броску копьями, одновременно не выпуская львицу из виду.
Однако хищница не собиралась нападать первой. Наполовину высунувшись из лаза, она угрожающе рычала. При этом ей приходилось вертеть головой по сторонам, чтобы держать окружавших ее людей в поле зрения.
Один из горцев подобрался совсем близко к норе и ткнул в лаз копьем. Львица отбила удар лапой. Она казалась озадаченной большим количеством охотников, поэтому не хотела покидать свое убежище.
Горцы подбадривали друг друга криками. По ущелью разносился боевой клич: «Баал!» Собаки продолжали надрываться злобным лаем. Момент атаки охотников приближался.
Геродот, бледный, с сильно бьющимся сердцем, вместе с ними подкрадывался к завалу. Копье он выставил так, чтобы длинный листовидный наконечник смотрел прямо на зверя.
Никкал еще в деревне предупредил его:
– Копьем только коли… Ни в коем случае не бросай. Промахнешься или попадешь – неважно, потому что все равно останешься без оружия. А львицу с одного удара не убить… На других не смотри – они опытные охотники. Так что держи его обеими руками хватом сверху или снизу. Бросить можно, если рядом товарищи, а она уже ранена… Тогда ты ее просто добиваешь.
Наконец, еще один горец ударил львицу копьем. На этот раз выпад достиг цели. Разъяренная хищница выскочила из укрытия и кинулась на охотника, однако тот успел отскочить.
Нападавшие бросились врассыпную. Каждый старался укрыться за валуном. Богиня удачи Тихе вступила в смертельную игру, одних смельчаков укрывая от глаз зверя, а другим предоставив рассчитывать только на резвость своих ног.
Львица выбрала жертву. Прыгнув на спину убегавшему охотнику, она повалила его и вцепилась зубами в бедро. Этим воспользовался Никкал: быстро подскочил к хищнице сбоку, чтобы вонзить в нее копье.
Удар старосты был точен. Львица взревела от боли. Затем молниеносно повернулась к нападавшему. Вот сейчас она прыгнет… Никкал продолжал выставлять перед собой копье. Ему пришлось сделать шаг назад, чтобы принять более устойчивое положение.
Однако его нога предательски провалилась в присыпанную листьями трещину. Староста махнул назад левой рукой в поисках опоры, при этом потерял равновесие и рухнул на землю.
Еще мгновение – и зверь обрушится на него всем своим весом, а страшные зубы разорвут горло. Геродоту показалось, что мир замер. С отвратительным тупым ужасом он смотрел, как львица приседает на задние лапы, затем кидает тело вперед, одновременно вытянув перед собой передние лапы с выпущенными когтями.
В безотчетном, отчаянном порыве он рванулся к старосте одновременно с прыжком зверя. Из горла вырвался первобытный крик, при этом руки судорожно выбросили вперед копье.
Острие вошло в летящую плоть снизу вверх, распоров хищнице брюхо. Наконечник застрял в теле так глубоко, что древко вырвалось из рук галикарнасца. Теперь он стоял безоружный и беспомощный… Ошеломленный.
За мгновение до прыжка львицы Никкал метнулся в сторону. Однако она успела полоснуть его по ноге когтями. А подоспевшие охотники уже яростно кололи ее копьями. В предсмертном рыке хищницы звучали ярость, боль, тоска… Наконец она затихла.
Тогда прихрамывающий Никкал ножом отрезал у нее хвост и поднял над головой. Снова над ущельем разнеслось: «Баал!» Но теперь это был неистовый клич ликования.
В деревню горцы возвращались той же дорогой. Умирающего охотника они по очереди несли на импровизированном форейоне из пары копий с перекинутой через них овчиной.
Еще двое тащили привязанный к жерди за лапы труп львицы. Облепленная мухами голова зверя безвольно моталась из стороны в сторону в такт шагов.
Никкал шел сам, опираясь на копье. Геродоту пришлось оторвать от хитона кусок ткани, чтобы перевязать товарищу глубокую рану на голени. Лицо старосты время от времени искажалось гримасой боли, но он не отставал от односельчан.
Горцы переговаривались по-финикийски. Галикарнасец не мог участвовать в беседе, так как не понимал, о чем идет речь. Когда кто-то из них подходил к нему, чтобы ободряюще похлопать по плечу, он лишь смущенно улыбался…
Спустя день Геродот вошел в хижину Никкала. Староста пригласил гостя сесть на грубо сколоченную скамью, после чего уселся рядом. От повязки на голени исходил пряный запах горных трав.
Пламя очага приятно обдавало ноги теплом. В медном котле булькало варево. Седоволосая женщина накладывала стежки на кусок полинявшей от стирки ткани. На гостя она смотрела с явной неприязнью, даже не ответила на приветствие.
– Как рана? – участливо спросил галикарнасец.
– Слава богам! Ничего… Уже не болит.
Геродот замялся:
– Мы с тобой говорили – помнишь?.. Я насчет товарища в дорогу.
Староста кивнул:
– Помню… Считай, что он у тебя есть.
– Кто?
– Я.
Геродот не знал, что сказать. С одной стороны, о лучшем спутнике, чем этот деревенский силач, нельзя было и мечтать. А с другой…
Он неуверенно проговорил:
– У тебя же мать.
Никкал снова кивнул:
– Мы с ней все обсудили… Обслужить себя она еще в состоянии. А если воды принести или дров наколоть, так Ярих всегда поможет. Он готов делиться с ней своей долей охотничьей добычи. Так что мать не пропадет… Община выберет себе нового старосту, пока меня не будет. Мужики у нас крепкие, потерю одного бойца не заметят. А там глядишь – и я вернусь. Может, даже с поживой… Как думаешь?
На лице Геродота промелькнуло озабоченное выражение. Между ним и Никкалом не должно быть недомолвок. Он просто обязан до конца быть честным с человеком, который готов сопровождать его в полном опасностей путешествии.
Вздохнув, галикарнасец признался:
– Вот что… Насчет поживы не знаю… Я из своих поездок никаких богатств не привозил. Не до поживы как-то было… Хотя от Буле всегда потом получал награду. Так я и не из-за денег подвергаю свою жизнь угрозам. Мне за державу обидно. Когда всякая сволота лезет на нашу землю… Или только собирается лезть. А если Эллада дает сдачи, мне всегда приятно. Ведь в успехе родины есть и моя заслуга… Пусть скромная, но моя… А вот ты – ради чего готов бросить мать и дом?
Никкал молчал. Затем посмотрел на мать. Та ответила ему полным скорби взглядом.
Наконец староста заговорил – тихо и доверительно:
– Ты знаешь… Я по жене тоскую. Мы с ней душа в душу жили. Детей хотели… А оно вон как вышло. Сколько лет прошло, только она у меня перед глазами, словно живая… Улыбка… Взгляд из-под челки… В деревне полно вдов, но не могу я… Я и дом-то, в котором мы с ней жили, бросил, чтоб ничего о прежней жизни не напоминало. Там сейчас другая семья живет… В общем, уйти мне отсюда надо… Понимаешь?
– Понимаю, – так же тихо ответил Геродот. – Но ты можешь не вернуться. Я уже два раза попадал в лапы к персам. Спасся чудом… А сейчас мы полезем в самое логово врага… Глубже некуда.
– На все воля Астарты, – спокойно ответил староста.
Он помедлил, потом посмотрел в лицо галикарнасцу прямым, открытым взглядом:
– Да и в долгу я у тебя. Если бы не ты…
– Хорошо, – мягко прервал его Геродот. – Когда будешь готов?
– Когда рана затянется… Дней через семь.
– Подожду! – уже твердым голосом подытожил галикарнасец.
Друзья пожали друг другу запястья. В дверях Геродот обернулся.
Глаза лучились смехом:
– Знал бы ты, какого страха я тогда в распадке натерпелся.