452-й год до н. э.

Кадеш, Каркар, Халаб

1

Караван Кориандера продолжал двигаться на север.

Под Кадешем на закате показался встречный караван. Верблюды в запыленных клетчатых попонах размашисто, но плавно вышагивали друг за другом под перезвон колокольчиков. На спине каждого дромедара громоздились перевязанные веревками тюки из прочной джутовой мешковины или корзина с амфорами.

Рядом брели бедуины с почерневшими от грязи и загара ногами, в длинных аравийских абах, подолы которых успели размочалиться от долгой носки, и с замотанной выцветшим на солнце платком головой.

Купцы, как положено, приветствовали друг друга еще на расстоянии. Однако вооруженные копьями всадники на верблюдах – мехаристы – настороженно поглядывали на финикиян. По тракту прошел слух, будто под Кумиду был разграблен сидонский караван.

Сидонцы отворачивались, не желая встречаться взглядом с бедуинами. Шамаим давно начал догадываться, что они не те, за кого себя выдают, тем не менее предпочитал помалкивать. Если разобраться, так он и сам плохой парень, значит, здесь ему самое место.

Ночью его растолкали. Над сопками недогрызенной лепешкой повисла луна. Духота отступила под напором влажной пелены с Тифона. Даже заросли камыша замерли, сморенные густой и вязкой тяжестью тьмы.

Кориандер собрал ватагу у костра.

Говорил коротко, но доходчиво:

– Бедуины далеко не ушли… До рассвета осталось всего ничего, так что сейчас самое время напасть… Добычу поделим, как всегда, – мне четвертую часть, остальное вам… Пойдем пешком… Вырезать всех… Луки не брать, в темноте цель не видно… Двоих надо оставить в лагере, сами решайте, кого… Сейчас каждый достает оружие – и снова сюда.

Бандиты разошлись.

Шамаим направился к своему онагру, однако Кориандер жестко взял его за плечо:

– Ты не задаешь вопросов… Тебя все устраивает?

Сикофант сдержанно кивнул:

– Да.

– Ну, смотри… Я пока не знаю, какой ты в деле, но, если справишься, получишь такую же долю, как и остальные… Я за тобой пригляжу.

Сидонцы шли к стоянке бедуинов молча и без зажженных факелов. Обмотанное тряпками оружие несли в руках. Копьями старались не цеплять ветки.

Легкое шарканье босых ног сливалось с ночными звуками: заполошными вскриками речных птиц, невнятным бормотаньем переката, уханьем совы в чаще леса, зуденьем мошкары, сухим шорохом дубравы.

Шамаим сжимал эфес харпа, ощущая под пальцами гладкую упругость кожаной обмотки. Как всегда перед началом схватки, в груди растекался предательский холод малодушия, который непременно сменится жаром злобы, стоит ему пустить оружие в ход.

Задремавшего у костра часового бандиты сняли бесшумно – один зажал ему рот ладонью, другой сунул в бок кинжал. Потом началась бойня. Спящих бедуинов резали умело, косо вспарывая шею тесаком или с силой втыкая наконечник копья под кадык.

Оскаленные кровожадные лица сидонцев, отблески лезвий в пламени костра, предсмертная агония жертв… Смерть собирала в дубраве щедрую жатву.

Внезапно один из мехаристов вскочил на ноги, подхватив с земли меч. Кориандер кинулся на него с кинжалом, но тот успел повернуться к нападавшему лицом. Еще мгновение – и он рубанет караванщика с плеча.

Два меча одновременно взметнулись в замахе. Только Шамаим оказался быстрее. Острый крючок харпа зацепил запястье мехариста. Когда сикофант рванул клинок на себя, враг с криком боли выронил оружие и согнулся, схватившись здоровой рукой за раненую. Кориандер наотмашь ударил его по голове кинжалом.

Расправившись над бедуинами, бандиты при свете факелов подтащили трупы к одному из дубов. Закидали сучьями, подбросили дерна и песка, натыкали сверху веток кустарника, чтобы с тракта казалось, будто это просто земляная куча.

Конечно, скрыть резню не удастся. Падальщики скоро примутся рвать мертвые тела. А вонь и тучи мух появятся уже завтра, как только пойму накроет жара. Рано или поздно весть о новом нападении разнесется по торговому тракту. Но сидонцы к этому времени будут уже далеко – ищи ветра в поле.

Наконец бандиты принялись собирать в стадо связанных попарно верблюдов, после чего приступили к погрузке. Недовольные животные ревели высокими жалобными голосами. Дозорные условным свистом докладывали, что дорога все еще пуста.

Шамаим мрачно смотрел на место побоища. Он видел в своей жизни достаточно крови, однако такой жестокости от сидонцев не ожидал. Хотя ее причина была сикофанту понятна: выживший может запомнить внешность нападавших, по говору определить, откуда они родом, а потом выложить все, что знает, карателям персидского наместника… Даже попытается отомстить.

– А ты молодец, – услышал он рядом с собой глухой голос Кориандера. – Вовремя нарисовался… Я в тебе не ошибся, ты – наш человек. Думаю, нам пора поговорить… Ты вообще кто такой?

Шамаим пожал плечами, скрывать правду не имело смысла. То, что он не из здешних мест, выдавал пелусийский говор.

– Финикиянин. Но из Пелусия.

– Я уже понял… Как сюда попал?

– Просто ищу одного явана.

– Зачем?

– Убить… Только он живучий, не дается… Поэтому я иду за ним.

– Что он тебе сделал?

– Выполняю поручение руббайона.

Прежде чем задать следующий вопрос, сидонец некоторое время размышлял:

– И где он сейчас?

– Ушел вперед с караваном из Ирушалема… В Ниневию.

– Твоя выгода только в этом?

Шамаим кивнул:

– Да.

Кориандер недвусмысленно улыбнулся:

– Ну, что ж… Тогда можно и загасить иудеев… Чем дальше от Тифона это произойдет, тем лучше. Здесь мы уже наследили.

Сикофант внимательно посмотрел на собеседника:

– Тогда и у меня к тебе вопрос.

– Ну?

– Караван ваш или вы разбойничья ватага?

– И то, и другое… Никакой я не караванщик. Промышлял в Сидоне разбоем, пока меня не схватили люди наместника. Попался глупо… Зарезал в лавке ювелира, а цацки отнес скупщику. Тот узнал пектораль, которую жена наместника отдала ювелиру в ремонт. Ну и сдал меня… Хотели на кол посадить, да подельники успели отбить… А потом мы все вместе ушли с караваном. По пути сговорились на мокрое дело. Это ведь наше ремесло… Остальных погонщиков вместе с купцом мы перебили. Подорожную и печать я забрал себе… Никто и не догадывается, что мы на самом деле банда.

Вскоре вереница навьюченных тюками дромедаров покинула лагерь сидонцев. Теперь караван насчитывал уже пятьдесят верблюдов, так что Шамаиму и остальным наемникам тоже пришлось стать погонщиками.

Перед самым Кадешем Кориандер снова подошел к нему.

Хлопнув по плечу, довольно заявил:

– Хороший хабар у бедуинов взяли. Полные амфоры благовоний. Они хоть и запечатаны глиной, но от них такой аромат исходит… Будто нюхаешь не горшки, а подол Астарты на алтаре… Еще ткани из верблюжьей шерсти… Ты тоже можешь рассчитывать на свою долю. Я это тебе уже обещал, теперь подтверждаю. Хорошо бы еще иудеев распотрошить. Тогда из Ниневии можно и не возвращаться…

Потом посеръезнел:

– Лишь бы персидскую заставу проскочить.

Сидонец как в воду глядел.

Датапатиш с изумлением таращился на необычно большой караван. Ему сразу бросилось в глаза, что половина верблюдов – египетские тяжеловозы, а другая половина – быстроходные, хотя и менее выносливые катабанцы. Вроде бы такие же катабанцы из Аравии недавно проходили через заставу в обратную сторону.

Бандиты заранее договорились припрятать кинжалы под одеждой, чтобы можно было сразу ринуться в бой, если персы почуют подвох. Они с равнодушным видом стояли возле своих верблюдов, постреливая глазами друг на друга в ожидании сигнала для атаки.

Пока датапатиш смаковал библинское вино из большого серебряного рога, писец шуровал по поклаже. Требовал развязать то один мешок, то другой. Подозрительно оглядывал амфоры.

Наконец с озадаченным видом подошел к начальнику.

С почтением обратился:

– Артештаран[102], должен доложить, что этот груз я уже досматривал несколько дней тому назад.

– Уверен? – спросил датапатиш, медленно опуская руку на навершие акинака.

– Клянусь Митрой! На амфорах такой же рисунок каменного козла ибекса. Изгиб его огромных рогов ни с чем не спутаешь. В сосудах был ладан – у меня все записано… И эти тоже ладаном пахнут.

– Тревога! – заорал взбешенный датапатиш такабару с трубой-корной.

Пронзительный и звонкий сигнал корны оборвался короткой немощной трелью, когда кинжал Кориандера вошел трубачу в живот. Но на крик командира в ворота полезли персидские воины.

Завязалась жестокая драка.

Вот перс рубанул сидонца боевым топором по голове. Из рассеченного лба хлынула кровь, а сидонец тяжело осел на землю. Такабар сразу набросился на другого сидонца, но еще один бандит налетел сбоку, всадил ему кинжал под ребра.

И тут же сам упал на подогнувшиеся колени с торчащим из спины дротиком. Персидского лучника Кориандер пришпилил копьем к бревну после того, как тот успел уложить двоих сидонцев.

Перевес перешел к бандитам, когда один из них начал стрелять из лука. Вскоре схватка закончилась. Датабам был полностью перебит, а бандиты остались вшестером.

Шамаим, растрепанный, в заляпанном кровью кетонете, тяжело дышал над телом убитого врага. Сознание медленно возвращалось в его все еще подернутые яростью схватки глаза.

Но тут из-под трупа такабара вылез писец. Завизжав, юркнул в приоткрытые створки ворот. Еще через мгновение он уже несся в сторону города.

– Сними его! – заорал караванщик лучнику.

Один из бандитов уперся руками в бревна засеки и нагнулся. Другой сидонец помог лучнику забраться на спину товарища. Лучник прицелился, глядя в прореху между оструганными остриями комлей.

Тростниковая стрела сорвалась с тетивы. Мелькнув в воздухе молнией, она вонзилась писцу между лопаток. Маленький человек споткнулся, неуклюже взмахнул руками, затем плашмя рухнул на землю, словно его огрели по шее веслом.

– Уходим! – приказал Кориандер. – В Кадеш нам теперь путь закрыт. Нужно вернуться к ущелью. Двинемся на восток… Да поможет нам Царица небес!

2

В последний день месяца не не гар[103] засушливого сезона Энлиля караван Зээва заночевал вблизи развалин древнего Каркара.

Из свитков Лигдамида Геродот знал о печальной участи объединенного войска палестинцев, арабов и египтян, разгромленного на подступах к этому городу армией ассирийского царя Салманасара. Военная катастрофа произошла четыреста лет тому назад. А сто лет спустя Каркар был разрушен и сожжен дотла ассирийским царем Саргоном.

Когда-то богатый караванный город превратился в безжизненные груды каменных блоков и россыпи глиняных кирпичей. О том, что даже в этом унылом месте возможна жизнь, говорили лишь буйные заросли скальной розы да рощицы диких финиковых пальм.

Малиновое солнце отдавало вечеру последний жар. Перекличка рыбаков на реке звучала непривычно громко в предзакатной тишине. По лесу разнесся дробный стук дятла. Где-то в отдалении с треском рухнуло подгрызенное бобрами дерево. Рассевшись на голубовато-зеленых листьях метельника сходили с ума цикады.

Верблюды со спутанными веревкой передними ногами разбрелись среди акаций вблизи лагеря. Ослы деловито объедали кусты тимьяна. Выпущенный из клетки петух гордо уселся на поваленное бурей дерево. Повертел головой в поисках соперника, а никого не увидев, в расстройстве свесил гребень набок.

Шасу остались на стоянке в качестве дозорных. Бедуины никогда не мылись водой, предпочитая счищать грязь с тела песком. Никкал вызвался следить за стадом. Остальные погонщики во главе с Зээвом всей гурьбой отправились к Тифону.

Мужчины, как водится, купались, голыми. Просто побросали на песок распущенные набедренные эзоры. Затем с плеском зашлепали по мелководью. А добравшись до быстрины, лихо ныряли в мутную коричневатую воду.

Рахель, не снимая куттонета, ушла подальше в заросли рогоза, чтобы не подвергать спутников осквернению. Волосы иудейка подвязала шерстяным шнурком – хевелом.

По пойме разносились смех и громкие возбужденные голоса погонщиков. Геродот первым делом прополоскал зому и хитон. Тщательно отжатую одежду пришлось пока развесить на ветках багрянника.

Наконец, галикарнасец зашел в реку. Он плескался вместе со всеми, наслаждаясь прохладной свежестью воды и ощущая, как натруженные за день ноги снова наливаются легкостью. Попробовал грести саженками, но когда почувствовал опасную силу течения, благоразумно повернул к берегу.

Выбравшись на песок, Геродот замахал руками, разгоняя комаров. Потом обмотал еще сырую зому вокруг чресел. После изнуряющей дневной жары мокрая ткань набедренной повязки приятно холодила кожу.

Галикарнасец бодро зашагал к лагерю, держа в руке глиняную хою. Привязанный к дереву осел привычно жевал траву. Над потрескивающим костром дрожал воздух.

Сменный хитон оказался сильно помятым из-за длительного хранения в котомке, однако надежно прикрыл тело от обезумевших кровососов. Хотя приходилось то и дело хлопать себя по голым икрам.

Геродот уселся возле костра прямо на земле. Палетку Мнемхотепа осторожно поставил на корягу. Плеснул в нее воды из хои, чтобы растворить шарик черной туши. Красную тушь разводить не стал – пусть начальные буквы строк и заголовков выводят писцы в скриптории, когда будут переписывать папирусы набело.

Заранее склееный и свернутый в трубочку папирус он размотал, перебросив через торчащий из коряги сук. Свободный конец свитка уложил себе на колено. Попробовал пальцем острие калама.

Пора было записать свежие наблюдения: «…Только три народа на земле искони подвергают себя обрезанию: колхи, египтяне и эфиопы. Финикияне же и сирийцы, что в Палестине, сами признают, что заимствовали этот обычай у египтян. А сирийцы, живущие на реках Фермодонте и Парфении, и их соседи-макроны говорят, что лишь недавно переняли обрезание у египтян. Это ведь единственные народы, совершающие обрезание, и все они, очевидно, подражают этому обычаю египтян. Что до самих египтян и эфиопов, то я не могу сказать, кто из них и у кого заимствовал этот обычай. Ведь он, очевидно, очень древний. А то что [финикияне и сирийцы] переняли этот обычай вследствие торговых сношений с Египтом, этому есть вот какое важное доказательство. Все финикияне, которые общаются с Элладой, уже больше не подражают египтянам и не обрезают своих детей…»

Занятый работой Геродот не заметил, как к костру подошла Рахель. Ее мокрые волосы были снова распущены по плечам. Иудейка куталась в летнюю льняную симлу.

– Зээв хочет с вами поговорить, – загадочным тоном произнесла Рахель.

– Ладно, – удивленно согласился галикарнасец.

Затем жестом позвал Никкала. Вскоре подошел купец. Опустился на корягу рядом с Геродотом и сидевшим на корточках финикиянином.

– Есть дело… – начал он, оглядевшись. – Не хочу, чтобы погонщики слышали то, о чем я буду говорить. Я им доверяю, но чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше… В общем, я не просто так иду с орхой в Ниневию…

Он помолчал, озадаченно уставившись на огонь.

Потом повернулся к Геродоту:

– Ты что-нибудь слышал о крувим?

– Херувимах? – переспросил галикарнасец.

Зээв кивнул:

– Пусть так…

Геродот объяснил:

– В молодости я читал в библиотеке Лигдамида про ассирийских кируби. Жрецы Ниневии молились им как посредникам между верховным богом Ашшуром и людьми. В храмах кируби изображались в виде крылатых львов или быков. Считалось, что эти небесные существа обладают мощью быка, мужеством льва и могут летать подобно орлам. Финикияне называют их «шедим» – демонами. Я таких шедим видел в храме Астарты в Библе.

– Все верно, – согласился Зээв. – Кируби и крувим – это одно и то же. Так вот… В одной из книг Торы – «Брешит» – говорится о том, что Элохим после изгнания первых людей Адама и Евы из Ган Эден поставил стражем на востоке райского сада крылатое небесное существо. По-нашему – «керув». Страж держал в руках меч… Да не просто меч – а огненный и обращающийся. Мы называем его «лахат ха-хереб».

– Для чего? – спросил Геродот.

– Охранять растущее в Ган Эден Древо жизни. Он не хотел, чтобы Адам и Ева обрели бессмертие, подобно богам, вкусив плодов этого Древа… Тора еще несколько раз рассказывает о крылатых стражах. В «Сефер млахим» – «Книгах Царей» – они переносят Элохим по небесному царству. И в «Диврей ха-ямим» – «Книге Хроник». Об этом же говорит пророк Иешаяху. В «Книге Псалмов» – «Тхиллим» – их крылья равны по мощи крыльям ветра, а сами они уподоблены ангелам. Пророку Иехезкелю было видение на реке Ховар, будто трон Элохим покоится на своде, который поддерживают четверо крувим… Пророк Моше по приказу Элохим вырезал из дерева и покрыл золотом двух крувим для Ковчега Завета… Крувим были также вышиты на покровах и завесе Скинии… Два позолоченных крылатых стража из масличного дерева находились в святая святых внутри Бет Элохим. Так мы называем Храм, построенный царем Шломо для нашего Бога. Изображения крувим покрывали не только священную завесу… Даже стены.

Он внимательно посмотрел на Геродота:

– Как ты, наверное, знаешь, больше ста лет тому назад в отместку за поднятое царем Цидкияху восстание против Вавилонии Ирушалем был захвачен армией царя Невухаднеццара… Вы называете его Навуходоносором… Оккупанты полностью разрушили священный город, а Бет Элохим разграбили и сожгли. На долгие годы Эрец-Иехуда превратилась в провинцию Вавилонской империи.

– Да, мне это известно, – подтвердил галикарнасец с сожалением в голосе.

Зээв продолжил:

– Пламенный меч стража Ган Эден также упоминается в Торе… Керув указывал царю Давиду огненным мечом в сторону Ирушалема на горе Мориа. Элохим грозил этим мечом жителям Эдома. Пророк Иешаяху предрек гибель посланнику царя Ассирии от небесного меча… Когда-то меч господней кары хранился в Бет Элохим. Многие поколения жрецов были уверены в том, что это – тот самый, огненный и обращающийся. Разумеется, меч мог обрести свои карающие свойства только в руках самого Элохим… Но реликвия пропала после вавилонского нашествия…

Купец снова окинул слушателей внимательным взглядом:

– О мече божественной кары говорится в табличках древних народов страны Арам-Нахараим. По-вашему – «Ассирии»… Он был известен им как Шарур, оружие бога Нинурты, которым тот победил чудовище Асага… Один из наших сохаров, побывавший в Ниневии, клялся, будто священный меч иврим находится в одном из уцелевших после сдачи города мидянам и вавилонянам храмов… Сам-то он его не видел, потому что наша вера запрещает посещать святилища чужих богов. Но слышал об этом от эксиларха местной диаспоры иврим… К сожалению, вскоре после возвращения в Ирушалем он погиб.

– Как? – с замиранием сердца спросил Геродот.

– Зарезали, – коротко и мрачно ответил Зээв.

Послышались голоса приближавшихся по тропинке от реки погонщиков. Пора было заканчивать беседу.

Последние фразы Зээв произносил уже вполголоса и торопливо, даже горячечно:

– Коллегия жрецов Бет Элохим поручила мне важное задание – отыскать этот меч, убедиться в том, что он настоящий, и если это так – вернуть его в Эрец-Иехуда… Но одному мне не справиться. Даже вместе с сестрой… Тут вот какое дело… Со времен царя Шломо среди жрецов – мы их называем «коханим» – зреет соперничество. Потомки Цадока и Эвиатара пытаются из поколения в поколение вырвать друг у друга почетный титул кохен ха-рош. По-вашему – «первосвященника»… Сейчас порядками в коллегии заправляют Цадокиды. Я как раввин тоже принадлежу к этой партии. Но Эвиатариды не сдаются. Только один Элохим знает, на какую подлость они способны, лишь бы вернуть себе главную государственную должность и связанные с ней привилегии… Я не исключаю, что в орхе есть доносчик Эвиатаридов… В общем, мне нужны помощники… Вы согласны?

Купец водил по лицам спутников испытующим взглядом, стараясь прочитать на них впечатление от только что услышанной тайны. Однако Геродот не знал, что сказать.

Возвращение на родину священных атрибутов – очень даже достойная миссия. Уж кому-кому, а галикарнасцу это было отлично известно. Хотя одно дело – вернуть реликвии предков в Элладу и совсем другое – оказать в этом помощь иудеям, народу Палестинской Сирии, о котором совсем недавно он вообще ничего не знал.

Геродот открыл уже рот, чтобы отказаться, как вдруг увидел глаза Рахели. В ее взгляде было столько доверия, отчаяния и невысказанной надежды, что неожиданно для самого себя он выпалил:

– Да, конечно… Хорошо.

И посмотрел на Никкала.

Финикиянин пожал плечами:

– Куда ты, туда и я.

Зээв с Рахелью довольно переглянулись.

Геродот все еще о чем-то думал.

Наконец он спросил:

– Зачем Эвиатаридам доносчик в орхе?

На лице купца появилось озадаченное выражение:

– Видишь ли… Эвиатар – потомок Эли, жреца святилища Элохим в Шило. Это древний культовый город в области Шомрон. Только потомки Цадока его не признают… Так вот… Эвиатариды хотят, чтобы меч небесной кары хранился не в Ирушалеме, а именно в Шило. Они мечтают о том, чтобы Шило вновь стал главным городом веры всех иврим. Тогда они и возьмут власть в свои руки… Поэтому доносчик должен убрать меня с дороги или отобрать реликвию, если я найду ее раньше, чем он.

Вскоре караван устроился на ночлег. Верблюды улеглись возле груды тюков и корзин жевать свою бесконечную жвачку. Сытые ослы развалились на прогретой за день земле прямо в зарослях тимьяна.

Погонщики, как всегда, расположились на ковре, накрывшись халлуками. Шасу уложили рядом со своими катабанцами набитые травой тюфяки, чтобы по пустынной привычке прижаться к теплому боку животных.

Часовой первой ночной стражи подбросил в огонь хвороста. Затем тихо запел древнюю песню путников.

3

Караван иудеев медленно брел по северной оконечности пустыни Аш-Шам.

Зээв рассказал Геродоту о том, что к югу от торгового тракта пролегают вяжущие походку пески, по которым извилистыми оврагами тянутся сухие русла вади. А над ними, будто каменный лес, стоят обрывистые известняковые скалы с похожими на наконечники копий верхушками.

Беспечного странника в тех краях подстерегают безжизненные солончаки в окружении заваленных черными камнями гравийных пустошей. Поэтому в глушь дальних земель во время летней жары, когда с северо-запада задувает горячий сухой ветер хамсин, а солнце выжигает все живое, осмеливаются заходить только бедуины.

Торговый путь из Каркара в Халаб не зря считался самой удобной дорогой с берегов Верхнего моря[104] к Прату[105]. Покинув пойму Тифона, вьючные животные и люди не испытывали недостатка в воде или пище.

Когда заросли фисташника сменялись рощицами финиковых пальм, Зээв делал привал. По опыту купец знал: в таких местах обязательно должна быть вода.

Как правило, в крошечном оазисе находился колодец с оголовком из веток саксаула или газельих рогов. Измученные палящим зноем люди и животные жадно глотали живительную прохладную влагу, добытую из глубины земли.

Даже в изнуряющий месяц не не гар степная жизнь продолжалась. Ночью погонщики охотились при свете факелов на даманов. Иногда из засады среди валунов удавалось подстрелить кулана или орикса. Неприхотливые в еде иудеи могли съесть даже варана. В пищу шло все, что не считалось херем. А за этим как раз следил Зээв.

В поросших ковылем и полынью степях паслись дикие онагры. При виде каравана страусы удивленно покачивали длинными шеями, затем уносились прочь, смешно выбрасывая вперед мускулистые ноги.

Дорогу нередко пересекали дикобразы. Под большими камнями от дневного зноя прятались змеи и скорпионы. Зайцы беспечно носились среди кустов боялыча, но в страхе замирали, стоило над степью проскользить тени ястреба.

Потревоженные верблюдами песчаные куропатки взлетали из-за пепельно-зеленых шаров солянок. Сероголовые аравийские воробьи деловито скакали вокруг брошенных степными грызунами нор.

На закате иногда слышался львиный рык, за которым следовало скулящее завыванье шакалов. В такие тревожные ночи купец удваивал число часовых. Вооруженные топорами и ножами погонщики при этом не сидели, как обычно, у костра, а внимательно обходили стоянку.

Зээв никогда не использовал для работы самок дромедаров, поэтому не боялся нападения диких верблюдов. В памяти иудея с юности сохранялся образ бегущего на орху из пустыни самца – глаза бешеные, слюна длинными прядями болтается вокруг пасти, желтые зубы оскалены. Пришлось расстрелять его из лука. Да и то, дромедар почти добежал до самки, но все же упал в песок, а потом долго с хрипом умирал.

Когда до Халаба оставалось не дольше дневного перехода, вдоль караванного тракта потянулись крестьянские делянки: полосы земли, заваленные соломой только что убранного и отмолоченного ярового жита – пшеницы, ячменя, проса, а также островки буйно разросшейся чечевицы.

На склонах холмов дозревали льняные кущи, усеянные круглыми, похожими на лесной орех коробочками с семенами. В заросших разнотравьем сырых лощинах паслись стада овец, коз и быков.

Обрамленные фруктовыми деревьями скотопрогоны вели к россыпям мазанок племени бене-кедем – обитателей восточных областей страны Аш-шам. В многочисленных деревнях каждый житель был занят своим делом. Пока Зээв расплачивался со старостой за проход через земли племени, Геродот наблюдал за сельской жизнью.

Вот мальчишка гонит к пруду стайку гусей, чтобы птицы успели поплавать перед ночевкой в гусятнике. Другой мальчишка хочет поднять на ноги развалившуюся в пыли свинью, стегает ее пучком травы, а та лишь недовольно хрюкает. Третий, сидя на плетне, следит, чтобы коза не лезла к чужому огороду. Взрослых селян днем в деревне нет – они на полевых работах.

А там раб ворочает коромыслом шадуфа, то опуская его в колодец, то разливая из деревянного ведра воду по кожаным кирбам. Наговорившись с соседкой, селянка тащит полные кирбы в хозяйство на коромысле, чтобы полить окученные грядки.

Ничто не ускользало от дотошного взгляда Геродота. Он с любопытством вертел головой, жадно впитывая особенности чужого быта. Смотрел, слушал, запоминал, обдумывал…

Ему было интересно все. Как феллах везет на осле вязанку хвороста. Как охотник правит быком, запряженным в арбу, где лежит подстреленная из лука газель.

Вот с тока едет вереница повозок. Хозяин дома понукает ослов, при этом его родня, которая идет рядом с подводой, держась за борт, внимательно следит за тем, чтобы от тряски не развязались полные зерна мешки.

Многие мужчины возвращаются с поля в одной набедренной повязке – потные, ноги покрыты засохшей грязью, торсы загорели до черноты. Через плечо перекинут кетонет, в руке серп, грабли или лопата. Женщины подвязали подол кетонета к поясу, чтобы не мешал при ходьбе. Парни искоса поглядывают на крепкие бедра селянок.

Встречных караванов стало еще больше. Геродот уже знал, что, благополучно добравшись из Месопотамии до Алалаха[106], часть купцов спускается на запад к Посидею[107].

Другие купцы через Каркар, Хамат и долину Амка направляются в прибрежные города Финикии, Ирушалем или еще дальше – в Египет. Третьи сворачивают от Кумиду снова на восток, но уже к Дамаску.

Галикарнасец коротал время в беседах с Никкалом, Зээвом и Рахелью. Когда новые друзья замечали, что он вдруг замолкает, погрузившись в размышления, то предпочитали оставить его в покое. Каждому из них было понятно: сочинитель обдумывает путевые заметки.

Вечером Геродот снова достал письменные принадлежности: «…А Камбис в это время как раз собирался в поход на Египет и не знал, как пройти безводную пустыню. Тогда явился Фанес, сообщил Камбису о положении дел у Амасиса и указал путь через пустыню. А именно, он посоветовал Камбису послать к царю арабов с просьбой обеспечить безопасный проход через его землю. Только этим путем открыт доступ в Египет. Ведь от Финикии до области города Кадитиса простирается земля так называемых палестинских сирийцев. А от Кадитиса (города, который, по-моему, едва ли меньше Сард) до города Ианиса приморские торговые порты принадлежат аравийскому царству. От Ианиса же опять идет земля сирийцев до озера Сербониды, вдоль которого к морю тянется гора Касий. А от озера Сербониды, где, по преданию, погребен Тифон, – от этого озера начинается уже Египет. Земля же между городом Ианисом, горой Касием и озером Сербонидой – длинная полоса на три дня пути – совершенно безводная пустыня…»

В душный вечер четвертого дня месяца ити кин-иннин[108] осеннего сезона Ану караван подошел к Халабу. Зээв остановил верблюдов в конце длинной очереди, которая выстроилась перед Западными воротами внешней стены.

Вдоль насыпи тянулись ряды повозок, заставленных корзинами только что собранных фиников, гранатов и винограда. Феллахи продавали фрукты и ягоды прямо с колес.

От садов к подводам слетались пчелы, фруктовые мухи, осы. Насекомые жадно облепляли лопнувшие виноградины, ползали по пятнам высохшего на солнце виноградного, персикового или гранатового сока.

Те, кто уже продал собранный урожай, все равно приезжали к воротам крепости каждый день, как на работу. Торговали всем, что еще дает финиковая пальма, кроме плодов: косточками на растопку печей, лыком для плетения циновок, даже обрезанными листьями и ветками, из которых получается отличная оплетка для корзин.

Сморщенные старухи в платках сидели на скамеечках, каждая рядом со своим мешком. Протягивали погонщикам сухие кулачки с зажатыми в них спелыми финиками. Коричневыми, крупными и мясистыми или прозрачными, с просвечивающей косточкой.

За орхой уже пристроились несколько опоздавших караванов. Понимая, что после закрытия ворот на ночь им придется спать прямо на дороге, погонщики громко ругались на разных сирийских наречиях – аккадском, кутийском, арамейском, эламитском, касситском…

Ворота удалось пройти только на закате. Впереди высилась еще одна стена, отделявшая шахристан от кварталов бедноты, ханов с выгульными дворами, торговых складов, ремесленных мастерских. Повсюду виднелись отвалы гончарной глины, штабеля окоренных бревен, груды корзин, сваленный в кучи бут.

Получив от Зээва положенную пошлину за ввозимые товары, писец осмотрел представленные образцы груза, сверился с подорожной, потом вдруг характерно пошевелил пальцами – теперь давай мзду.

Тут же один из погонщиков поднес сирийцу амфору с вином хемер и несколько медных колец. Кольца писец сунул за пазуху кетонета, а сосуд бережно понес в караульное помещение. Так и шел: амфору обнимает, будто любимую девушку, при этом кетонет безобразным пузырем оттопыривается спереди над поясом от спрятанной меди.

Вскоре тяжелая дверь крепостной башни открылась. На пороге показался начальник стражи в кожаных анаксаридах, длинной белой рубахе и накинутом на плечи полосатом кафтане-сараписе.

Сапоги такие же остроносые, как у датапатиша в Кадеше, только из красного сафьяна. За пояс засунут офицерский чекан с позолоченной рукояткой. Верхушка войлочного кулаха торчит вверх острием наподобие царской тиары.

«Сотник, – иронично подумал Геродот, – при этом шапку носит торчком, будто он не офицер среднего звена, а чуть ли не наместник… Наверное, растянул мокрую на болванке, чтобы выпендриться перед такабарами. Да и лесть, скорее всего, любит. Так кто ж ее не любит…»

Сатапатиш хмуро оглядел выстроившихся в ряд погонщиков. Задержав взгляд на Геродоте, спросил купца на каком-то сирийском наречии – то ли аккадском, то ли халдейском, а может, арамейском.

Но точно не на пехлеви, который галикарнасец уже научился отличать на слух:

– Этот не финикиянин и не иудей… Кто такой?

Однако Зээв его прекрасно понял:

– Яван… Купец из Афин.

– Афины? – Перс недоверчиво вздернул бровь.

Геродот сделал шаг вперед:

– Часть товаров в этом караване предназначена для торговой фактории яванов Халаба. Медь с копей из пустыни Арава[109] я должен доставить лично… Главу общины зовут Андроником.

Ложь далась галикарнасцу легко. На самом деле, медь предназначалась не для общины яванов, а для диаспоры иудеев. Однако персу об этом знать было совсем необязательно. Главное, что он назвал нужное имя, которое ему стало известно благодаря Зээву.

Когда Зээв перевел слова Геродота сатапатишу, тот задумчиво вздохнул. Отношения с яванами Халаба он поддерживал хорошие. Андроника знал прекрасно.

Ежемесячное подношение шерстью, вином и оливковым маслом делало начальника крепостного дозора сговорчивым при досмотре груза, который шел на торговый пост яванов. Выгоду от доверительных отношений получали все – и перс, и яваны. Неудивительно, что об этом знала каждая собака в Халабе.

Повертев в руках вынутую из арибалла подорожную, он с равнодушным видом вернул документ подателю.

– Хазарапатиш не побрезгует принять от меня отрез прекрасного пурпурного виссона? – медовым голосом спросил Геродот, разворачивая перед офицером заранее приготовленную ткань.

Галикарнасец выкупил рулон виссона у Зээва еще в Кадеше, когда обсуждал с купцом и его сестрой, как избежать допроса в Халабе. Опять становиться рабом ему очень не хотелось.

Не то чтобы он не доверял иудеям, просто каждая минута в рабстве, пусть даже и мнимом, вызывала у него тяжелые душевные муки. Оставался единственный способ прорваться сквозь персидскую заставу – сыграть на жадности ее начальника.

– Сатапатиш! – с нажимом поправил галикарнасца офицер, однако ему было приятно, что яван при воинах караула назвал его тысячником.

Потом с видимым удовольствием погладил виссон. Жест, который вслед за этим последовал, можно было трактовать однозначно: проходите. Погонщики бросились к верблюдам.

Под перезвон колокольчиков караван Зээва вошел в Халаб.

4

У ворот хана караван был атакован городским сбродом.

Безногие инвалиды опирались кистями рук о землю, чтобы откинуться назад и выставить на всеобщее обозрение воспаленные культи. Однорукие уличные торговцы назойливо липли к погонщикам, сжимая в здоровой руке амулет Астарты или Эла.

«Купи!.. Купи!»

Страдающие язвами горемыки открывали свои жуткие гниющие нарывы. Старые, исхудалые, завшивевшие и беззубые попрошайки протягивали к погонщикам открытые ладони, бормоча просьбу о помощи.

Голодные пузатые дети хватали иудеев за край куттонета. Нищенки с пустыми глазами совали тощую грудь в рот орущим младенцам. Потасканные уличные порнаи бесстыдно задирали подол своего тряпья, соблазняя немытым и дурно пахнущим телом истосковавшихся по женской ласке путников.

Зээв, усталый и раздраженный, поспешил протрубить в шофар, требуя открыть ворота. Наконец верблюды направились в загон. Створки ворот за последним дромедаром захлопнулись, а деревянный запор надежно вошел в пазы.

Затухающее солнце лизало малиновым языком ветви огромного платана. Над внутренним двором хана чадили костры постояльцев. Неожиданный порыв ветра смел с разделочного стола пух ощипанной птицы.

Из кухни вкусно пахнуло жареной дичью, чесноком и смесью пряностей: аниса, кориандра, иссопа, кардамона, базилика… Даже кислый запах иппаки показался Геродоту аппетитным. Но тут же от загона понесло вонью вьючного скота.

Перед ужином путники помолились своим богам. Иудеи – Элохим, Никкал – Мелькарту, Геродот – Аполлону Агиею. За неимением очага или лаврового дерева галикарнасец бросил кусочек жареной на вертеле куропатки в костер, туда же плеснул вина. Попросил Светоносного бога об удаче в пути.

Когда солнце почти село, в хан зашел последний караван. По внутреннему двору разнеслись удивленные возгласы. Погонщики с сомнением качали головами и оживленно переговаривались, показывая на него пальцами.

– Что им не нравится? – спросил Геродот Никкала.

– Уж очень много верблюдов. Обычно на одного погонщика приходится от трех до пяти дромедаров. А этих всего шесть человек, значит, каждому досталось по восемь… Да еще ослы… Далеко с такой оравой не уйти. Тем более, что это сидонцы, я по выговору слышу. А из Сидона в Халаб путь неблизкий.

Разгрузив верблюдов, сидонцы разожгли костер, после чего приступили к ужину. Иудеи отправились в свою жилую комнату. Чтобы устроиться отдельно от мужчин, Рахель забралась в угол, отгороженный от общего помещения приколотой к стенам завесой.

Геродоту спать не хотелось. Он спустился с леевана и уселся на циновке возле остывающего костра.

Вскоре раздались быстрые шаги, а затем он услышал знакомый голос:

– Ты не против?

Когда Рахель садилась рядом, ее серьги тихо прозвенели.

Оба молчали, словно не зная, о чем говорить. Просто смотрели на груду покрытых серым пеплом головешек, из-под которых то и дело на свободу вырывался малиновый жар.

– Хочу тебе открыться, – намеренно бесцветным тоном сказала иудейка. – Я тоже не та, за которую себя выдаю. Вернее, не совсем та…

Заинтригованный галикарнасец постарался, чтобы голос не выдал его волнения:

– Слушаю.

– Я сестра Зээва… Это правда… Но я не простая иудейка.

– А кто?

– Мехашшефа. По-вашему – «ворожея»… Мне пришлось бежать из Бет-Лехема, чтобы меня не схватили коханим.

Галикарнасец оторопел. Опять! Сначала Зээв, теперь его сестра. Да что же это такое! Если дело так пойдет дальше, то и погонщики верблюдов окажутся переодетыми жрецами, тайными некромантами или разбойниками с большой дороги… Да кем угодно. Неужели в этой компании есть только один человек, которому можно полностью доверять – Никкал?

– И что… – обиженно спросил он. – Гнойная сыпь, смерть семьи, горе и нищета – все вранье?

– Нет. – Голос Рахели теперь звучал глухо от неподдельной скорби.

Справившись с чувствами, иудейка продолжила:

– Меня обвинили в том, что я выжила благодаря колдовству. Я с детства вижу странные сны – и многие в нашей деревне об этом знали. Услышав ночью мой смех, мать всегда меня будила. А я не понимала, почему мне нельзя играть с прекрасной женщиной из сновидения… В тот год гнойная сыпь убила в деревне всех, кроме меня. Как так получилось – я не знаю. Элохим сберег… Хотя лучше бы тоже забрал. Вместо Цвии, девочки моей…

Рахель вытерла набежавшие слезы.

– Ну вот, – сказала она уже спокойно. – Теперь тебе все известно.

– Все? – с недоверием в голосе спросил Геродот. – Тогда почему ты ворожея? В Элладе так называют женщин, которые вступают в потустороннюю связь с духами.

– Видишь ли… – Рахель замялась, будто ей не хотелось полностью открываться эллину. – Я так и делаю… Но только с одним духом – Лилит.

Прочитав недоумение на лице галикарнасца, она разъяснила:

– Так зовут бесовку, которая, по поверьям иврим, соблазняет во сне мужчин, вредит роженицам и душит младенцев. Поэтому ее называют душительницей… Коханим Храма считают, что демоны должны подчиняться только Элохим. И больше никому… Но разве я виновата в том, что Лилит меня слушается? Я никогда не просила ее о чем-то плохом.

– Так это ведь наша Ламия! – Геродот аж задохнулся от гнева и отвращения.

Потом объяснил:

– Гера из ревности превратила любовницу Зевса в безобразную старуху, а ее детей убила. С тех пор Ламия крадет младенцев у матерей, чтобы съесть… И мужчинам от нее достается. Она подкарауливает в укромном месте беспечного гуляку и соблазняет его, превратившись снова в красавицу, но стоит несчастному после соития расслабиться, как она разрывает его на куски.

На лице Рахели появилось скептическое выражение:

– Ну, разрывать на куски – это лишнее… Лилит совокупляется с мужчиной ради потомства. Но не людей – а тысячи демонов. Мы называем их «шедим»… На Востоке многие народы верят в кровососущую богиню. Ассирийцы и вавилоняне издревле почитали Ламашту, дочь бога неба Ану. При этом ее всегда изображали чудищем… Вот представь себе женщину с головой белой львицы. Из пасти несет жуткой вонью, по морде текут слюни, клыки оскалены… Она то заревет, как львица, то завоет шакалом. Поступки ее непредсказуемы. Свирепая и жестокая, Ламашту при этом всегда готова к соитию. Но так как по своей воле ни один мужчина не вступит в любовную связь с такой уродиной, она принуждает их к этому силой.

Геродот тут же вспомнил сон, увиденный в саисском храме Нейт. Тогда ему в образе женщины с львиной головой примерещилась богиня войны, ярости и неизлечимых болезней Сехмет.

– Как можно возбудить мужчину, если он сам не испытывает желания? – удивленно спросил галикарнасец.

Рахель развела руками:

– Чары…

После чего продолжила нагнетать жуть:

– Где бы Ламашту ни появилась, вместе с ней приходят страдания, зло и разрушение. Она забирается высоко в горы, чтобы занять пустую пещеру, отдыхает в дупле дерева или прячется у реки в гуще зарослей тростника… Вот бродит это страшное существо по земле и высматривает женщин на сносях. Потом садится возле дома роженицы, мрачная и невидимая, дожидается схваток… Но стоит только новорожденному закричать, как она врывается в дом, чтобы оторвать его от тела матери. А та не дает, защищает свое чадо, сопротивляется. Тогда Ламашту начинает колдовать над кроватью роженицы… И вот уже младенец заливается плачем, краснеет от натуги. Жар переходит в озноб, озноб в судороги. Еще чуть-чуть – и несчастная крошка умирает от лихорадки.

Геродот повернул к иудейке бледное лицо:

– Зачем ты мне это рассказала?

– Чтобы ты поверил в Ламашту и ужаснулся.

– Допустим, поверил…

– Ламашту, Лилит и Ламия – это одна и та же богиня… Просто бойся ее.

– Знаешь что… – На Геродота странный разговор навел оторопь. Но внутренний даймон подсказывал ему, что показывать свою растерянность ни в коем случае нельзя: – Не собираюсь я никого бояться… Я пошел спать.

Галикарнасец поднялся с циновки и направился к леевану. Пробравшись мимо спящих в жилой комнате погонщиков к своему месту, он улегся на расстеленную овчину. Сразу с головой накрылся гиматием. Вскоре он услышал, как Рахель крадется в женский угол.

Геродот закрыл глаза, попытался успокоиться. Однако разговор с иудейкой не выходил у него из головы.

«Что все это значит? Она явно неспроста внушала мне страх к Ламашту… А может, Лилит… Без разницы… Но какова цель?»

Иудеи ворочались во сне, сопели, что-то бормотали на ханаанском языке. Голуби ворковали на балке под крышей. На выгульном дворе время от времени раздавалось ворчанье верблюда или недовольный рев осла. Тут же следовала брань ночного сторожа, который был вынужден покинуть насиженное место у костра, чтобы навести в загоне порядок.

Геродот не заметил, как провалился в сон. Ему снова снился горный ручей. Как и в прошлый раз, когда галикарнасец грезил во время инкубации в храме Мелькарта, он приподнялся на локтях.

Под нависшей над ручьем скалой сгустились тени. Ветки тамариска заслоняли вход в узкую расселину. По ничем не подкрепленному, но отчетливому наитию Геродот догадался, что внутри пещеры кто-то есть.

Тогда галикарнасец встал и начал осторожно приближаться к скале. Чем ближе он подходил, тем сильнее его тянуло в подземелье. Геродот испытывал одновременно тревогу и непреодолимое желание посмотреть, кто именно там прячется.

Раздвинув ветки кустарника, он скользнул под низкий свод. Солнечный свет не проникал глубоко в толщу скалы, поэтому здесь царила почти непроглядная темень.

Внезапно в глубине пещеры раздался шорох. Геродот замер от сладостного предчувствия. Его тело охватила неодолимая мучительно-нежная истома. Он будто готовился к наслаждению, ждал его… Да что там – жаждал.

Шорох перьев… К нему приблизилось крылатое существо. Мягкие волосы щекотали ему лицо. Влажные губы коснулись его губ, а горячий язык проник глубоко в рот.

– Ты знаешь, кто я? – спросил тихий мягкий голос, удивительно похожий на голос Рахель.

– Да, – обескураженно прошептал Геродот. – Лилит.

Ладони суккуба погладили его плечи, затем скользнули под ворот хитона, трепетно прошлись по груди. Какие у нее теплые и нежные пальцы! Какой аромат исходит от кожи! Какое приятное дыхание!

Внезапно он почувствовал медовый зуд в паху. Лилит медленно опустилась на колени. Ее руки приподняли край хитона, затем он ощутил, как ее пальцы сжимают ему ягодицы. Она шумно дышала, словно его возбуждение передалось и ей.

Голос Рахели снова зазвучал, но теперь прерывисто, томно, с греховным придыханием.

Казалось, она разговаривает, пережежывая смокву:

– Как приятно…

Сладость в паху нарастала, поднималась вверх по животу, вот он уже весь охвачен чувственным томлением. Вот сейчас… И тут он проснулся. Весь в поту, хитон между ног торчит бугром. Будто молодая сосенка проросла под толщей мха, хочет вырваться на волю, да лесная подстилка не дает. Так она и застыла, устремившись верхушкой к небу.

Геродот лежал, снова и снова переживая случившееся в пещере. На смену мороку пришло негодование: «Да что же это такое! Нет, нужно срочно на свежий воздух!»

Он вышел из хана. Над головой молодой месяц упрямо бодал облака. С неба лился колдовской холодный свет. Усевшись на землю под платаном, галикарнасец слился с падающей от него тенью.

Сидел долго, стараясь думать о чем угодно, но только не о Рахели. Возбуждение прошло, накатили тревожность и предчувствие надвигающейся беды.

Внезапно с леевана, на котором устроились иудеи, кто-то спустился. Полуночник прошел мимо Геродота, едва не задев его вытянутые ноги. Однако вопреки ожиданию направился не в отхожее место, а к соседнему леевану, который арендовали сидонцы. Геродот узнал его – Гершом, погонщик из Ирушалема.

Гершом держал перед собой зажженную лампу, поэтому галикарнасец хорошо рассмотрел ожидавших его людей. Один был караванщиком, другой еще вечером привлек его внимание своей внешностью – жилистый финикиянин с оттопыренными ушами и шрамом над верхней губой. В общем, типично бандитская рожа. Колючий взгляд погонщика показался Геродоту знакомым. Но где он мог видеть этого человека?

Троица о чем-то оживленно разговаривала на ханаанском языке. Наконец караванщик хлопнул Гершома по плечу, после чего тот развернулся и пошел назад к своему леевану.

Геродот еще некоторое время наслаждался ночной свежестью. Потом встал и отправился спать.

5

Утром Зээв уехал на осле в шахристан. Вернулся к обеду в сопровождении целой оравы халабских торговцев. Купцы грузно сидели на ослах, а рабы в медных ошейниках шли рядом с хозяевами.

Торговались долго, срывая глотки и ожесточенно жестикулируя. Сирийцы лили оливковое масло из пробника на лепешку. Затем с показным неудовольствием жевали откушенный кусок. Высунув язык, лизали сдомскую соль. Хмурились, морщились, но в глазах бегали хитрые искорки. В конце концов продавец и покупатели ударили по рукам.

Вскоре нагруженные купленными товарами верблюды отправились вслед за новыми хозяевами. Не торопился лишь эксиларх местной диаспоры иудеев.

Старик с длинной пророческой бородой и в полосатом халлуке благодарно принял от купца рог тироша. Зээв приложил руку к груди, после чего протянул ему свернутый в трубочку выделанный кожаный лист – дифтеру вместе с деревянным ящичком, в котором оказались письменные принадлежности.

Выслушав купца, иудей принялся что-то писать на дифтере. Наконец соотечественники тепло обнялись, после чего верблюды с грузом меди тоже покинули выгульный двор.

– Держи! – Зээв с торжествующим видом протянул Геродоту исписанную арамейскими буквами кожу. – И поблагодари Элохим за милосердие.

– Что это? – смущенно спросил галикарнасец.

– Подорожная от диаспоры иврим в Халабе. Твоя афинская подорожная в области Атурия[110] не прокатит, потому что там персов – что блох на загривке у собаки. Ты им под нос писульку от Буле, а они тебе – меч к горлу… Так ты до Ниневии никогда не доберешься.

Караван сократился с двадцати пяти до шести дромедаров. Зато Зээв с довольным видом потряс набитую золотыми дариками мошну. Оставалось рассчитать синайских бедуинов и четверку погонщиков. Гершом вызвался за небольшую дополнительную плату отвести оставшихся верблюдов в Ниневию.

Попутчики нашлись сразу. Сборный караван направлялся к Прату через день с грузом расписной керамики, благовоний, стеклянных сосудов, страусовых перьев и поделок из слоновой кости. Охранял торговцев отряд мехаристов, так что в безопасности перехода сомневаться не приходилось.

Наконец, на рассвете седьмого дня месяца ити кин-иннин из Восточных ворот Халаба потянулась длинная вереница верблюдов. Геродот с удивлением заметил в караване сидонцев из только что покинутого иудеями хана.

Теперь у них было всего три верблюда, нагруженных тюками, причем настолько тяжелыми, что под попоны дромедаров пришлось подложить дополнительные потники.

Караванщик сидонцев сидел на осле, еще два осла везли пожитки пятерых погонщиков, которые отправились в дорогу пешком.

«Странное решение, – подумал галикарнасец. – Путь до Каркемиша неблизкий. Так недолго и ноги в кровь стереть… Если только они не рассчитывают достать ослов или ездовых верблюдов в дороге. Только кто ж им продаст… Покупать надо было в Халабе».

Несмотря на солнечный зной, в спину путникам задувал устойчивый западный ветер, который облегчал дорогу. Поэтому пока что караван совершал дневной переход.

Мехаристы ехали в голове вереницы. За ними следовали торговцы из Халаба. Сидонцы заняли середину строя, в то время как орха Зээва его замыкала.

Во время полуденного привала на берегу степного болота Гершом направился к зарослям рогоза. Геродот, теперь не спускавший с подозрительного погонщика глаз, сделал вид, будто ему тоже нужно отойти по нужде.

Когда он раздвинул руками зеленую завесу, иудей уже склонился над трупом верблюда. Что именно Гершом делал, в точности разглядеть не представлялось возможным, так как тот стоял к Геродоту спиной. Но галикарнасец успел увидеть, как Гершом сунул сложенную в кулек тряпицу за пазуху.

Мимо каравана то и дело пролетали всадники. Царские конные гонцы-хангары торопились в Каркемиш с распоряжением из ставки персидского сатрапа в Дамаске. Или наоборот – везли сатрапу донесение от подчиненных ему градоначальников-пех провинции Заречье.

Через каждый парасанг пути можно было пополнить запасы питьевой воды из колодца на почтовой станции. Но вот разбивать лагерь рядом со станцией караванщик не осмеливался, потому что рев и запах верблюдов пугали лошадей. Так недолго и на штраф напороться.

Когда к каравану приближался конный разъезд, Геродот впивался в него взглядом, пытаясь по внешнему виду всадников определить, кто они – персы или мидяне.

Одеты легковооруженные воины были всегда одинаково – в кожаные или матерчатые шаровары-анаксариды, короткую подпоясанную рубаху и такую же короткую накидку-гаунаку с завязками на шее, из-под которой виднелись металлические наплечники.

Но вот оружие… Персов он узнавал по кривому ножу в кожаных ножнах и длинному кавалерийскому мечу на плечевой портупее, который походил на ксифос фессалийских и беотийских конников. За спиной у каждого воина висели несколько ременных дротиков.

Ассиметричный и угловатый лук с натянутой тетивой прочно сидел в налуче. Геродот знал, что он стреляет почти на триста оргий. Такими луками были вооружены рабы-скифы в Афинах, которые следили за порядком на улицах.

Голову персов защищал медный или бронзовый шлем с назатыльником. Из-за голенища остроносых полусапог высовывались разноцветные ноговицы.

А еще ему показалось странным, что горит со стрелами у персов закрыт чехлом. Вот на тебе: дождей летом или холодных туманов зимой в сирийской степи не бывает, а воинская уловка здесь такая же, как в Персиде. Привыкли, понимаешь, беречь оперенье от влаги на перевалах Эльбурса, в Загросских ущельях и на горных тропах Хорасана.

В боевой экипировке мидян сразу бросался в глаза короткий акинак, пристегнутый ремнями к поясу и правому бедру. Вместо шлема они носили войлочный кулах с башлыком или замотанный вокруг головы цаниф. Колчан по форме напоминал трубу, сшитую из толстой сыромяти.

Не брезговали мидяне и щитом из ивовой плетенки. Маленьким, круглым, легким и обшитым кожей. Только он не висел на руке, а вместе с дротиками был закинут за спину.

«От стрел такой щит не спасет, – деловито размышлял Геродот. – С ним сподручно биться только в рукопашной».

Командир летучей илы из тридцати всадников – что перс, что мидянин – по статусу носил чешуйчатый панцирь. Даже анксариды были обшиты бронзовыми чешуйками. В руке у иларха копье с развевающимся на степном ветру «драконом». Жарко ему, но терпит…

– А это кто такие? – спросил галикарнасец Никкала, когда мимо проскакал отряд всадников, вооруженных только кинжалом и арканом.

– Сагартии, – объяснил финикиянин. – Кочевники из Персиды. Сто пятьдесят лет тому назад царь Мидии Хувахштра[111] отдал им Арбелу[112] в награду за помощь при захвате Ниневии… Они нас в Сидоне обучали конному бою.

На закате Геродот расположился возле костра с папирусом и палеткой.

Решил дополнить рассказ о походе Ксеркса на Элладу: «…Среди них есть некое кочевое племя по имени сагартии. По происхождению и языку – это персидская народность, но одежда их наполовину персидская, наполовину пактийская. Они выставляли восемь тысяч всадников; бронзового или железного оружия у них, по обычаю, нет, кроме кинжалов. Вместо этого у них только плетенные из ремней арканы. С этими-то арканами они и идут в бой. Сражаются они так: сойдясь с врагом, они забрасывают арканы с петлей и затем тащат к себе, кого они поймают – коня или человека. Люди, пойманные в аркан, погибают. В битве сагартии стояли возле персов…»

Во время работы места на лицевой стороне папируса не хватило. Доставать новый лист ему не хотелось, тогда он стал писать на оборотной стороне. Получился двойной папирус-опистограф.

Утром на третий день пути из шести верблюдов поднялись только два. Остальные дромедары остались лежать на земле. Они обессиленно вытянули шею, уткнувшись мордой в песок, а из глаз несчастных животных спускались засохшие коричневые дорожки.

Ослы выглядели здоровыми.

Осмотрев больных верблюдов, купец категорично заявил:

– Глазные черви!

– Откуда вдруг? – с невиным видом спросил Гершом.

– На болоте полно слезных мух.

Погонщик развел руками:

– Я следил… Ничего не было.

Посовещавшись с Рахелью и Никкалом, Зээв решил дать больным дромедарам день передышки. Втроем они вычистили им глаза, после чего намазали веки мазью из порошка цветков календулы, ромашки и болотного багульника, смешанного с оливковым маслом.

Геродот понимал, что за день халабский караван уйдет вперед на несколько парасангов, а значит, верблюды иудеев останутся без охраны. По словам Зээва, приходилось надеяться на благоразумие вождя местного племени, которому купцы совместно выплатили дань за проход по его территории.

– В степи действует неписаный закон кочевников: если раскошелился – тебя не тронут, – сказал Зээв.

Галикарнасцу такой довод иудея показался неубедительным. Хотя доля правды в его словах все-таки была. Любое здешнее племя хорошо представляет себе последствия нарушения подкрепленной деньгами договоренности.

Персам нужны безопасные дороги для передвижения царских хангаров, поэтому запятнавшая себя разбоем деревня будет неизбежно сожжена, а ее жители перебиты. При этом право старосты взимать с проходящих караванов дань оккупанты не оспаривают.

Геродот решил, что молчать больше нельзя. Происходящее вызывало у него тревогу: тайная встреча Гершома с сидонцами в Халабе, опять же его странное поведение на болоте, теперь вот верблюды заболели… Неужели это звенья одной цепи…

Он дождался, когда погонщик отправился в степь за ежовником для больных дромедаров, чтобы подойти к купцу:

– Я Гершому не доверяю!

– Почему? – удивился Зээв.

Галикарнасец рассказал ему о том, что видел в первую ночь после прибытия каравана в Халаб.

Потом добавил:

– А два дня назад я за ним проследил на болоте. Так вот… Он копался в останках сдохшего верблюда.

– Что ж ты раньше молчал?! – в сердцах сказал Зээв.

Геродот виновато пожал плечами.

Купец посмотрел на сестру. Та ответила понимающим взглядом.

– Зачем ему это надо? – Никкал в ярости сжимал кулаки.

Зээв уже знал ответ:

– Похоже, сидонцы хотят, чтобы мы отстали… Знают о хороших барышах, которые я получил за товары. За ночь они успеют добраться до нас, убить, а к утру вернутся обратно. Бандитов больше, чем нас, и на их стороне внезапность нападения… Но мы этих гадов опередим…

Когда солнце скатилось к Прату, халабский караван расположился на ночлег.

Сидонцы развьючили своих верблюдов, перекусили, после чего, как обычно, улеглись на кошмах. До полуночи надо поспать, чтобы набраться сил для предстоящей схватки. Однако на этот раз они выбрали место подальше от костра, возле которого бодрствовал мехарист на часах. Под кроной толстой корявой сикоморы.

Кинжалы, с которыми бандиты не расставались, до этого надежно припрятанные в мешках, они положили рядом с собой – оружие перед боем должно быть под рукой.

План нападения на отставших иудеев подельники обсудили заранее. Пусть халабские купцы думают, что сидонцам предстоит обычная ночь отдыха от дневной работы. Но на самом деле впереди у них бросок через степь – быстрый и тихий, с безжалостной атакой в конце пути.

Ничего, что придется покрыть пешком два парасанга в темноте до стоянки иудеев. Обратно они поедут на ослах и с хорошим хабаром. Если вернутся до рассвета, никто в караване этого не заметит. Пара лишних мешков тоже ни у кого не вызовет подозрения. Кто их считал-то…

Но вот как объяснить появление новых ослов?

Бандиты решили оставить одного человека в лагере. Пусть сторожит навар от проданного в Халабе товара, а ночью сунет два пальца ослихе под хвост, чтобы она заревела.

Утром он скажет, будто на призыв самки из степи прискакали несколько самцов. Ну, паслись себе возле деревни, а как услышали рев, так и рванули на голос. Что – такого не бывает, что ли… Так особо докапываться никто и не станет.

Выбор пал на Шамаима. Узнав о решении Кориандера, сикофант отправился к костру мехаристов. Попробует разговором отвлечь внимание часового…

Быстро темнело. Степь плоским блюдом тянулась до горизонта. Солнце сползло за кромку далекого леса, успев на прощанье мазнуть облака алой кистью.

Стоило лунному богу Сехру в виде месяца выкатиться из темной ватной кучи облаков, как в серебряном полумраке поднялась фигура Рахели. Ведьма повернулась лицом к западу и подняла руки над головой.

Широкие рукава куттонета свисали с предплечий, будто нерасправленные крылья большой птицы. Изумрудная зелень зрачков вдруг сменилась желтизной турмалина. Да такой яркой, словно глаза изнутри подсветило пламя.

Грудной голос Рахели зазвучал певуче, чарующе, проникновенно:

«Шипту! О Лилит, древняя как мир шеда. Шеда мстительная, ужасная помыслами, но прекрасная телом и ликом. О богиня-мать и божественная блудница… Ты, которая бессмертна. Ты, которая крадет новорожденного младенца, чтобы задушить его. Ты, которая вызывает у роженицы выкидыш. Ты, которая вселяет в мужчину ночную похоть, чтобы совокупиться с ним. Ты, порождающая от семени мужчины тысячи шедим… Отыщи в степи караван из Халаба. Найди в нем шестерых сидонцев и стань для них сном… Пусть тела их содрогнутся в сладкой истоме. Пусть извергнут они из себя семя. А вместо живой влаги пусть войдет в них мертвая пакость. Пусть вселятся в них семеро кровопийц Галлу. Пусть корчатся они от падучей болезни, пусть их глаза кровоточат, суставы скрипят, ноги скручиваются в судорогах. Пусть нападет них брюшная резь и рвота. Пусть они царапают свою кожу, кусают свое мясо, грызут свои кости. Пусть стонут и кричат от невыносимой боли… Да сбудется так! Да поможет тебе крылатая корова Каль! Да помогут тебе в этом злые духи Уттуку, Лабашу, Этимму, Аххазу и Илу!»

По телам спящих бандитов прошла дрожь. Каждому из них снилась потрясающе красивая девушка. Обнаженная, благоухающая эфирными маслами, нежная и податливая к ласкам.

Крылья легким шелестом наполнили воздух. Лилит перелетала от одной жертвы к другой. Ее волосы щекотали лицо, руки жарко обнимали, ступнями она призывно касалась их ног, пальцами ласкала грудь, живот, пах…

Каждый сидонец испытывал невероятно сильное возбуждение. И наконец выгнувшись в страстном томлении, извергал из себя белые брызги. А затем в изнеможении замирал.

Лилит ртом ловила семя любви. Облизывала липкие мокрые губы языком. Ее широкая улыбка казалась сытой. Глаза туманились счастьем. Потом она садилась лоном на еще не опавшую плоть и ждала, когда та изойдет последними каплями животворной влаги.

Но этого ей было мало. Выпустив семя изо рта на ладонь, бесовка перекатывалась на спину, поднимала вверх согнутые в коленях ноги и пальцами втирала его в свое нутро. Погружала в глубь тела запястье целиком. Размазывала эликсир жизни по стенкам лона.

Ее живот начал чудовищно быстро расти… Вскоре она уже корчилась в родовых муках… И вот из ночной тьмы выпростались тени. Мохнатые, рогатые, с длинными уродливыми лапами. Будто невидимые при дневном свете дети преисподней только что прошли тонкую грань между миром мертвых и миром живых.

Тесно прижимаясь к сидонцам, они сливались с ними. Вползали в уши, рот, нос… Просачивались через кожу. Чтобы грызть их изнутри, зубами и когтями впиваться в печень, почки, сердце…

Бандиты зашевелились. Словно навозные черви, они извивались и перекатывались сбоку набок. Стонали теперь уже от боли, скрежетали зубами, обливались холодным потом. Судорожно царапали ногтями землю.

Услышав странные звуки, доносившиеся от костра сидонцев, Шамаим вернулся к сикоморе. И замер, пораженный страшным зрелищем. Трое подельников застыли в неестественнных позах: ноги и руки вывернуты, шея с торчащим кадыком запрокинута, будто ее переломили. Рвота, кровь, вонь… У каждого в паху темнеет мокрое пятно.

Двое еще были живы. Один дергался, словно его растягивали на невидимых струнах. Но вскоре и он затих. Через мгновение его взгляд остекленел, а из уголка губ стекла струйка крови.

Кориандер надрывно кашлял, выхаркивая сгустки крови и мокроты.

Шамаим склонился над ним:

– Кто это сделал?

Умирающий попытался заговорить. Однако из горла вырывались лишь сиплые хрипы.

Вдруг он приподнялся, широко раскрыл безумные глаза, а затем из последних сил выкрикнул:

– Лилит!..

А в двух парасангах к западу от халабского каравана Гершом с перерезанным горлом рухнул под ноги Зээва. Пока сохар вытирал лезвие ножа пучком мятлика, погонщик лежал, широко раскинув руки, словно хотел обнять его, да только не успел. В глазах предателя медленно угасало удивление.

Никкал невозмутимо наблюдал за происходящим, словно говоря: «Не мое это дело».

Геродот старательно отворачивался, потому что никак не мог понять, зачем нужно было убивать Гершома именно сейчас. Ведь тот все отрицал. Можно было догнать халабский караван, встретиться с сидонцами лицом к лицу и добиться от них признания. Галикарнасец готов подтвердить: да, это именно они разговаривали с Гершомом ночью в хане. Ему удалось отлично рассмотреть всех троих.

А еще Геродот не мог понять, зачем Рахель ушла в степь. Да так далеко от каравана, что ее не было видно.

Он хотел пойти за ней, но Зээв положил руку ему на плечо: «Не надо!»

Вернулась иудейка поздно ночью. Сосредоточенная и усталая. Между бровей пролегла глубокая морщина, губы упрямо сжаты, в глазах горит решимость.

Рахель молча улеглась на кошме по другую сторону от костра, даже не взглянув на труп погонщика.