452-й год до н. э.

Тир, Сидон

1

Корабли тирской купеческой флотилии резали носом морскую воду. Парус на лембе Харисия отчаянно хлопал. Леократ яростно ворочал обоими рулевыми веслами, выбирая правильный галс.

Мореход всматривался в прозрачное мелководье с полубака, выискивая глазами подводные камни. При этом он внимательно следил, чтобы лемб шел строго в кильватере плывущей перед ним финикийской кумбы. Матросы готовились привязать шкоты, как только парус поймает переменчивый ветер.

Геродот и дети сидели на полуюте корабля возле большой амфоры с пресной водой, которая ремнями была прикручена к ахтерштевню. Рабы смирились с тем, что у них теперь новый хозяин, и, не таясь, любопытно разглядывали галикарнасца.

Развязав узелок, Геродот выложил перед собой кусок вяленой ослятины, ломоть ячменного хлеба и кусок козьего сыра. Достал нож, воткнул его острием в палубу. Потом откупорил тыкву-горлянку с разбавленным вином. Протянул ее старшему мальчику.

Тот сделал из нее глоток и скривился.

– Вайн, – сказал он, сплевывая на доски.

Неуверенно взглянув на галикарнасца, продолжил:

– Хелеб… Мем…

Геродот только хлопал глазами. Первый разговор с рабами проходил трудно. Тогда мальчик приставил к голове кисти с торчащим указательным пальцем и промычал:

– Мууу… Хелеб.

Геродот рассмеялся открыто и заразительно. Младшие дети нерешительно улыбнулись.

«Молока просит, – понял галикарнасец. – Странно, что не воду… Наверное, для них молоко – это лакомство. Хотят проверить меня… Но не плыть же за молоком к берегу. Харисий ни за что не согласится выйти из походного строя флотилии из-за прихоти какого-то раба».

Он огорченно развел руками.

Мальчик помедлил несколько мгновений, затем указал на амфору, сделав вид, что зачерпывает горстью воду:

– Мем.

«Вода, – догадался Геродот. – Ну, этого добра у нас, слава Аполлону, хватает».

Он отвязал от амфоры деревянный киаф на длинной ручке, набрал в него воды и протянул рабу. Тот сразу передал его девочке, которая начала жадно пить. Потом киаф получил младший мальчик. Старший напился последним.

«Ладно, – довольно подумал Геродот, – дело пошло».

Он нарезал мясо, сыр и хлеб. Глядя, как дети жадно набросились на еду, галикарнасец тяжело вздыхал.

«Худющие – кожа да кости… В чем только душа держится, а вот на тебе, не хлеба, а молока просят. Но еды мало, надо теперь до Сидона протянуть. Там наедимся. Тем более, что плыть недалеко – всего двести стадиев».

Прожевывая кусок мяса, он пальцем ткнул себя в грудь:

– Геродот.

Потом показал на старшего мальчика и вопросительно поднял брови.

Тот сразу ответил:

– Ярих.

Младшего звали Ашцавом, девочку Сисой. Дальше разговор пошел легче. Геродот на пальцах показал свой возраст. Ярих ответил за всех: ему двенадцать, Ашцаву – восемь, Сисе девять.

Галикарнасец назвал по именам всех членов команды, а дети повторяли за ним. Вскоре они уже знали слова «корабль», «хитон» и «море». Геродот в свою очередь узнал, что хитон по-финикийски называется «кетонет», солнце – «шемеш», фрукт – «пер», а серебро – «кесеп».

Только сейчас он обратил внимание на удивительное внешнее сходство младших детей между собой. Его догадка подтвердилась, когда Ашцав обнял Сису и сказал: «Эхет». Галикарнасец повидал уже достаточно разных народов, чтобы знать: слово «сестра» на ханаанских языках звучит одинаково.

Наевшись, дети улеглись спать, а Геродот заботливо накрыл их овечьей шкурой. Пока корабль боролся с волнами, он сидел возле амфоры, раздумывая о взаимопроникновении культур разных народов.

Вот надо же, не зря говорят: нет худа без добра. Египетские жрецы изобрели геометрию благодаря тому, что разливы Нилы разрушают границы между делянками и каждый раз после окончания паводка приходится размечать их заново.

А финикийские мореплаватели придумали астрономию, чтобы можно было прокладывать путь в море по звездам. Арифметика – тоже их рук дело, расчеты расстояния ведь как-то надо производить.

Со временем точные науки благополучно укоренились в Элладе. Про вклад эллинов в культуру других народов и говорить нечего – искусство зодчества, памятники литературы, философия, медицина, даже религия, стали достоянием всего Востока. Гласные буквы в финикийском алфавите – это тоже дар эллинов ойкумене.

Предаваясь размышлениям, галикарнасец не забывал любоваться морским пейзажем. Изрезанный бухтами берег справа по ходу корабля постепенно перешел в равнину, засаженную фруктовыми деревьями – персиками, абрикосами, грушами, фисташками…

В маленьких гаванях под нависшими скалами теснились хижины рыбаков. Поросшие лесом Ливанские горы казались такими близкими… Навскидку до них было не больше пятнадцати стадиев.

Под Сарептой флотилии пришлось огибать мыс, который каменным кинжалом вспарывал море. На черном острие базальтового лезвия часовни Баала и Астарты казались белыми чайками.

Даже с корабля было заметно, как сопки поднимаются пологими ступенчатыми террасами к хребту. Геродот знал, что обращенная к морю западная сторона горного массива носит название «Дальнего взморья».

Вскоре показался маяк Сидона.

Город занимал узкую приморскую долину, а также северную часть скалистого мыса. Встретивший флагман в море эпимелет сообщил: «Северная Беритская гавань занята пентеконтерами… Хотя стоянку можно попытаться найти в южной Тирской гавани… Она, конечно, не такая удобная, но от больших волн защитит. Тамошний эпимелет вас встретит».

Потом развел руками: «Может, там есть места у причалов, а может, и нет… А что вы хотели… Сидон уже почти сто лет столица персидской сатрапии. Посольства всех округов от Посидея в Киликии до Пелусия в Египте плывут прямо сюда».

Финикиянин как в воду глядел: к причалам нечего было и соваться. За места на внутреннем рейде пришлось заплатить эпимелету серебром. Сидонский паромщик за несколько оболов согласился перевезти всех желающих с кораблей на берег. Но ему придется совершить несколько ходок.

Когда подошла очередь афинского лемба, Геродот, Харисий и Леократ спрыгнули в лодку. Оба матроса на этот раз остались на борту. Дети проводили хозяина обеспокоенным взглядом, однако он успокоил их жестом: «Все хорошо…»

На пристани пути троицы разошлись. Харисий с Леократом отправились в храм Астарты, финикийской богини любви и плодородия, где за небольшую плату жрицы-харимту продавали свою любовь изголодавшимся по женской ласке морякам.

Геродот двинулся к Беритской гавани. Перед этим он оптом приобрел у лоточника десяток терракотовых амулетов, изображавших покровителя Сидона – бога растительности и врачевания Эшмуна, да столько же кулонов с рогатой головой морского божества Баал-Малаки.

Усевшись, по своему обыкновению, на швартовочную тумбу, галикарнасец сделал вид, будто продает обереги. На задаваемые покупателями вопросы он невнятно мычал, изображая немого. Цену показывал пальцами.

Когда рядом никого не было, Геродот внимательным взглядом окидывал причалы, над которыми поднимался частокол из мачт с полоскавшимися на ветру вымпелами империи Ахеменидов – львиной головой, Ахурамаздой в фаравахаре, соколом с расправленными крыльями, солнечными лучами бога Митры… Он уже знал, что персы называют свои вымпелы «дерафш».

Афинский катаскоп подсчитывал запряженные ослами и быками подводы с амуницией, фуражом, провиантом… Как заклинанье, повторял про себя цифры и секретные слова: «Паломники… Овцы… Мулы… Быки…»

Вслушиваясь в звон кольчуг и оружия, шарканье сапог по квадрам, гомон стоявших в строю копейщиков, громкие окрики мореходов, команды офицеров, рев тяглового и вьючного скота, он представлял себе, как навстречу персидской армаде по безмятежному лазоревому морю яростно несется флот Перикла.

Как тараны афинских триер грозно вспарывают волны, нацелясь на борта вражеских пентеконтер. Как эпибаты выставляют перед собой копья, пращники вкладывают в кожаную петлю свинцовый снаряд, а гребцы с распухшими от напряжения венами на руках пригибаются за щитами, чтобы уберечься от стрел противника. И тревога в его душе уступала место гордости за Элладу, уверенности в победе над варварами, надежде на скорый мир в ойкумене.

Геродот мстительно сплюнул на камень под ногами, не сводя глаз с врага. Внезапно кто-то толкнул его в плечо. Обернувшись, он увидел двоих лоточников, которые смотрели на него со злобным выражением на лице.

Один что-то угрожающе сказал по-финикийски. Другой просто вырвал у галикарнасца амулеты и зашвырнул их далеко их в море. Геродот понял, что этот причал – чужая территория, а он отбирает хлеб у местных уличных торгашей.

Однако ссориться с ними на глазах у персов – дело опасное. Не ровен час, всех троих заберет патруль. Доказывай потом офицеру, что ты просто продавец амулетов из яванского квартала Сидона.

По опыту арестов в Сардах и Пелусии Геродот знал: оправдываться бесполезно. Любой эллин для персов в районе сосредоточения войск – вражеский лазутчик. Тем более, если он прибыл из Афин.

Тогда галикарнасец успокаивающе поднял раскрытые ладони – все, все, ухожу… Теперь действительно можно было возвращаться на свой корабль. Дело сделано, осталось записать все то, что он увидел и запомнил, на глиняных черепках.

Все-таки Геродот не удержался – купил у дряхлой финикиянки в черном вдовьем платке горшок козьего молока. Пусть и не коровье, но ребятишкам подойдет. Еще за одну медную монету старуха отдала ему связку маковых баранок.

Потом он спустился к берегу, чтобы подозвать сидевшего в кедровой долбленке паромщика. Вскоре галикарнасец перелез из лодки на свисавшую с борта лемба веревочную лестницу, свободной рукой прижимая к груди горшок с молоком. Нитка баранок, словно бусы, повисла на шее.

Перегнувшись через планширь, Ярих подхватил гостинцы, давая возможность хозяину подтянуться на обеих руках. С довольным выражением на лице Ашцав провел указательным пальцем по масляному ободку на внутренней стенке горшка, после чего дал облизать палец сестре.

По очереди откусывая от одной и той же баранки и прикладываясь к горшку, ребятишки быстро выпили молоко. Геродот сидел рядом, с улыбкой глядя на них, как вдруг Сиса подскочила к нему, схватила за кисть и стала покрывать ее поцелуями.

Галикарнасец отдернул руку, а она что-то быстро залепетала на ханаанском языке. Геродот различил только одно слово – «адон».

«Рабом я уже был, – с иронией подумал он. – А теперь вот стал рабовладельцем… Поистине Мойры скрутили из кудели времени причудливо вьющуюся нить… Куда еще приведут меня ее витки?»

Харисий с Леократом вернулись поздно ночью. Дремавший на полубаке Геродот сперва услышал плеск весел, потом правый борт осветился огнем факела.

Поднявшись на борт после келейста, мореход бросил факел в море – открытый огонь на корабле ни к чему. Хватит света от сторожевого масляного фонаря на форштевне.

Да и луна этой ночью особенно яркая. Вон она, почти круглая, бугристая, такая близкая, отливает матовым блеском, словно прожаренный блин на сковородке.

– Ну как? – поинтересовался Геродот.

Вместо ответа Харисий звонко поцеловал собранные в щепоть пальцы.

Потом взволнованно рассказал:

– Девочки – что надо… Молодые да опытные… На теле ни одного волоска, пахнут благовониями… Всего тебя вылижут… А как выгибаются – будто танцуют под тобой… И вроде не притворяются, сжимают тебя там, натурально так кричат… Взяли с каждого по целой драхме… Так оно того стоит… Как сам?

– Все в порядке. – Галикарнасец кивнул на лежавший возле рубки мешок с глиняными черепками.

– Да… – вспомнил вдруг мореход. – Там одна такая цыпочка была… Вроде как старшая у них. Они ее пундекитой называли… Уж не знаю, имя это или должность… Но хороша… Грудь – во!.. Бедра широкие, при этом ноги длинные и стройные, лодыжки и запястья тонкие… Породистая… Я ее хотел оприходовать. Выпятил перед ней своего набухшего Геракла… А она смеется, отнекивается, показывает на других… Так вот… Пундекита эта неплохо говорит на койнэ… Рассказала, что завтра у них праздник любви, потому что полнолуние… Приглашала нас… Но мы точно не пойдем, не эфебы уже… На пару заходов в сырой грот хватило – и ладно… Иди ты!

Геродот понимающе улыбнулся. После Египта он пристрастился к посещениям афинских домов терпимости – диктерионов. В притворно страстных объятиях диктериад нетрезвый историк забывал про тупую боль в сердце, которая накатывала на него каждый раз, когда он думал о Тасуэи.

Сходить к харимту? Да запросто. В конце концов, он мужчина, самец, изголодавшийся за время плавания по самке, животное с налетом хорошего воспитания и способностями к литературному творчеству. Тем более, что задание Перикла в Финикии можно считать выполненным.

«Решено, завтра иду в храм Астарты, – подумал Геродот. – А в Библ поплывем через день на рассвете».

2

Геродот отложил палетку Мнемхотепа только поздним вечером.

Свернутое в трубочку донесение он всунул в футляр из твердого самшитового дерева. Потянулся, расправил плечи, допил воду из фляги. Все, что галикарнасец узнал в Пелусии, Тире, Аке и Сидоне о персидских флоте и войсках, было переписано на папирус твердым, аккуратным почерком, чтобы Перикл не ломал голову над донесением своего разведчика.

Теперь можно подумать о заслуженном отдыхе. Представив себе, какие удовольствия ждут его в храмовом диктерионе, Геродот улыбнулся. Детям он ничего на словах объяснять не будет, достаточно махнуть рукой в сторону берега, после чего соединить два указательных пальца и изобразить губами поцелуй.

К священному участку перед храмом Астарты галикарнасец добрался только после заката. Астартеон оказался уменьшенной копией святилища Мелькарта в Тире. Такой же величественный, покрытый резными кедровыми панелями, окруженный ореолом факельного сияния. Только колонны по обеим сторонам двери на этот раз были из черного камня.

Фриз из розеток, похожих на цветы астры или маргаритки, карниз с выкружкой, капители колонн в виде бутонов лотоса – архитектурные детали храма говорили о том, что в его возведении участвовали египетские мастера. На коричневых стенах желтели круги света от смоляных факелов.

Из-за каменной стены священного участка в сумерках темнели острые верхушки погребальных стел. С диких финиковых пальм грустно свисали пепельные бороды засохших листьев, словно деревья скорбели по закопанным под стелами жертвам.

Весь храм светился. Над кедровыми дверями тоже горели факелы. На галикарнасца строго смотрели две сидящие слева от входа статуи. В одной из них он узнал верховного бога финикийского пантеона – четырехглазого и четырехкрылого Эла, которого эллины считают своим Кроносом. Другим, судя по поверженному у его ног семиголовому змею, был его сын Баал-Хаммон.

Голову Баал-Хаммона украшал солнечный круг с крыльями, похожий одновременно на персидский фаравахар и на символ египетского бога Хора. В руке бог финикийских лесов сжимал заостренный наподобие копья ствол кедра, будто это было не дерево, а оружие.

Справа от входа поднималась в полный рост полностью обнаженная богиня любви и плодородия Астарта, стискивающая руками груди. Из ее головы росли не то рога, не то острые края лунного серпа. Сидящий возле ног Астарты лев скалил пасть, а над фигурой богини парил голубь, как символ соединения мира живых с миром мертвых.

Привратник провел гостя в примыкавший к священному участку Астартеона флигель. Оштукатуренные стены здания были покрыты фресками, изображавшими сцены любви.

Среди переплетенных фигур Геродот с удивлением увидел козла и жеребца. Галикарнасец усмехнулся – после Мендеса его уже ничто не могло удивить. Оставалось надеяться, что во флигеле ему не предложат для нежных услад свинью, козу или овцу.

Получив положенную плату, гиеродул оставил гостя одного.

В прихожей флигеля царил полумрак. С длинных бычьих рогов на стене свисала одежда, в основном разных оттенков праздничного фиолетового цвета. Женские кетонеты отличались вышивкой или плиссировкой. Из широкого горла двуручного стамноса торчали посохи с бронзовым, костяным, а то и серебряным набалдашником.

Мужчины оставили в прихожей кроме кетонетов еще и пояса с ножами в кожаных ножнах, конические и цилиндрические войлочные шапки, даже сумки с инструментами.

Женские пояса можно было отличить по узорам из цветного бисера, а тении по рисункам пальметт, розеток или символизирующих деторождение ромбов.

Под вешалкой в беспорядке валялись сандалии, дорожные котомки, шейные платки, набедренные повязки… Было заметно, что гости раздевались второпях. Скидывая обувь и одежду, они, по всей вероятности, думали уже совсем о другом.

Сквозь колонны виднелся обширный зал, к которому от прихожей флигеля спускались две широкие каменные ступеньки. Тимиатерионы чадили сладким янтарным дымом аравийского ладана. От трехногих светильников исходил мерцающий свет.

На стенах шевелились темные фигуры, которые сливались, разъединялись, снова льнули друг к другу. Будто оргиастам было мало чувственных наслаждений в этом мире, и они одновременно с земными усладами предавались похоти в мире теней.

Галикарнасец не торопясь скинул хитон и набедренную зому. Он уже вышел из того возраста, когда соитие кажется лакомством слаще меда, а едва посмотрев на незнакомую девушку, ты мгновенно раздеваешь ее жадным взглядом.

Прислонившись к колонне, он с показным равнодушием осмотрел покрытый коврами цокольный пол зала, где разворачивалось сражение в честь Афродиты. Или Астарты – Ашторет, как называли ее сидоняне. Кто ж теперь разберет…

Два факела освещали скульптуру священной голубки на высоком пьедестале. Устроившись под символом Астарты, голенькая девочка с завитыми в косички волосами перебирала струны арфы-самбики. Похожий на юного бога Эрота кудрявый мальчик, скрестив ноги, подыгрывал ей на флейте.

Стоны блаженства, вскрики сладкой боли, хриплый шепот, блестящие от пота тела… Мужчина с женщиной, девушка с девушкой, юноша с юношей… Вдвоем, втроем, группами…

Многие харимту были в отвращающих зло масках патеков или коронах из перьев в честь солнечного бога Баал-Хаммона. На шее у некоторых висели амулеты в виде колчана со стрелами и луком – символа Анат, дочери Астарты от Эла.

Вот оргиаст спрятал голову между ног черной, как сама ночь, эфиопки. Она закрыла глаза, изредка охает, затем глубоко и часто вздыхает. Он время от времени прерывается, чтобы поднять измазанное соком любви лицо и посмотреть ей в глаза.

Там два парня ласкают друг друга. Один из них явно гиеродул – ритуальная татуировка на лбу изображает полумесяц рогами вверх. Эраст жадно целует возлюбленного-эромена в шею, а тот истомленно откинул голову. При этом его рука в паху любовника движется вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз…

Рядом голова харимту ритмично поднимается и опускается над чреслами гостя. Оргиаст уже не может сдержаться, помогает ей движением бедер. Она содрогается от рвотных приступов, тем не менее продолжает свой сладко-мучительный труд.

Слившаяся в поцелуе пара сидит, плотно прижавшись друг к другу. Ноги женщины обхватили спину мужчины, его пальцы впились в ее ягодицы. Оба, забыв обо всем, стараются достичь пика наслаждения.

Юноша с гирляндой из белых, красных и желтых маков на груди берет харимту сзади, рычит раненым зверем, жестко мнет ее грудь одной рукой. Другой рукой натягивает привязанную к ошейнику цепь. Она закусила губу от удовольствия подчинением, позволяет ему делать все, что он захочет.

От спаривающейся с борзым псом диктериады Геродот отвернулся, не его тема. Зато сидевший рядом с ней гость, пожилой и грузный, как боров, довольно шарил по ее груди рукой, в то время как скулящий от вожделения пес продолжал содрогаться за спиной извращенки. С губ толстяка свисает тонкая нить слюны. Мерзость, что тут скажешь…

Внимание галикарнасца привлекла группа из нескольких мужчин, которые стояли на коленях вокруг лежавшей на спине с широко раскинутыми руками женщины.

Грудь диктериады колышется от толчков. На шее матово блестит золотая пектораль. Гладко выбритый череп над высоким лбом искусно раскрашен хной.

Один из оргиастов забросил себе на бедра ее ноги и яростно вбивает свою плоть в ее податливое лоно. Другой сел ей на лицо, а она откинула голову назад, чтобы удержать во рту торчащее, как форштевень кумбы, орудие любви. Пальцами финикиянка успевала ласкать партнеров слева и справа.

Геродот иронично скривил губы. Да уж, апофеоз распутного сладострастия, ничего не скажешь. Однако участвовать в такой запредельно непотребной оргии[74] ему не хотелось.

Сорвав с рога в прихожей свой хитон, галикарнасец разложил его на верхней ступеньке, после чего уселся и стал наблюдать за происходящим. В глубине зала он заметил детей, разносивших среди копошащихся на полу тел какой-то напиток.

Двое мальчиков без одежды, которые тащили винную ойнохою, часто останавливались среди шевелящихся тел. Полностью обнаженная девочка подставляла под сосуд канфар, а затем предлагала напиток оргиастам. Выпив его, те возвращались к совокуплению с возросшей пылкостью.

«Афродизиак, – решил галикарнасец. – Скорее всего, на основе меконина или хашеши с добавками вроде тертой китовой амбры, размолотого латука и мякоти артишоков… А может, просто неразбавленное вино… У многих тут пьяные лица…»

Он вспомнил, как на афинской агоре мошенники надрывают горло, расхваливая возбуждающие снадобья из крови летучей мыши, гусиных языков, желтков яиц голубки и один только Зевс знает, чего еще… А в качестве убойного по действию средства без зазрения совести предлагают якобы соскобленную с тела известного олимпионика грязь.

Тем временем жрица с пекторалью освободилась от хорового соития. Мужчины откинулись на ковер, чтобы отдохнуть после истечения семени. Она же, все еще энергичная и возбужденная, отправилась гулять по залу.

Жрица то и дело присоединялась к занятым блудом оргиастам, чтобы поцеловать в губы одного, нежно погладить другого или, царапая кончиками ногтей кожу на спине или животе харимту, добавить остроты к ее ощущениям.

Поравнявшись с Геродотом, она остановилась. Теперь на ее голове была ритуальная тиара, увенчанная соколиным чучелом. Их глаза встретились. Спокойный, насмешливый взгляд галикарнасца и одурманенный зельем, отрешенный взгляд финикиянки, словно она все еще смотрела на охваченные похотью чресла гостей.

Геродот оценил кричащую красоту жрицы. Не развратно-невинную прелесть юных харимту Астарты, а великолепие зрелой женщины, которая знает себе цену и умеет превращать мужчин в потерявших самообладание от страсти хищников.

Намасленная кожа отливает бронзой. Не знавшие молока груди налиты сочной крепостью. Припухшие от жестоких поцелуев губы просят еще больше насилия.

К вискам убегают брови, изогнутые, как птичьи крылья в полете. Глаза со зрачками цвета коричневой яшмы подведены сурьмой. Веки затемнены пастой из зеленого малахита.

Судя по яркой обольстительной внешности и тиаре на голове, именно эта царственная шлюха и была той самой пундекитой, которую описывал Харисий. Геродот подумал, что надо отдать ей должное – такому мастерству соития может позавидовать любая из ее подопечных.

– Спускайся, – позвала жрица.

Он усмехнулся:

– Пока не готов.

По ее лицу пробежала легкая улыбка:

– Подготовить тебя?

– Иди сюда, обсудим… – уклончиво ответил галикарнасец.

Она медленно поднялась по ступеням. Грациозно села рядом с ним на расстеленный хитон. Повернувшись к гостю лицом, посмотрела на него долгим оценивающим взглядом. Полным бесстыдства и откровенного предложения.

Геродот опустил голову, он все еще не мог по-настоящему проникнуться атмосферой всеобщего эротического безумия. Может, ему просто надо выпить, тогда в его душе тоже заиграет мелодия неукротимого, как зимние шторма, порока…

– Что за праздник? – спросил галикарнасец, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Бракосочетание Эла с Астартой.

– Поэтому у вас сегодня оргия?

– Да.

– Как тебя зовут?

– Изавель.

Геродот кивнул:

– Значит, это ты пундекита храма Астарты.

– Для харимту – да. Для тебя – нет… Для тебя я самка, горячая, мокрая между ног и покорная.

– Я тебя видел раньше, – вдруг выпалил он.

Прозвучал короткий ироничный смешок:

– Да ну…

– Во сне… В храме Мелькарта.

Теперь Изавель улыбнулась – тепло, приятно, разоружающе. После чего положила руку ему на бедро. Геродот почувствовал, как от внезапно накатившего на него возбуждения по коже прошла приятная дрожь, а в паху ожила податливая на ласку плоть.

Ощутив ладонью силу этой плоти, жрица поднялась, затем потянула галикарнасца к себе. Оба сошли по ступеням в зал, чтобы тут же опуститься на ковер. Геродот посмотрел в распахнутые от ожидания глаза финикиянки и забыл обо всем.

3

Не обнаружив в гавани Губла афинский корабль, Шамаим понял, что Геродота здесь нет.

Но где теперь может быть фортегесий? Да где угодно! В Тире, Сидоне, Берите… Надо было все же пристать в Аке, вот только Абад, этот вонючий помет шакала, разорался, что нечего туда соваться. Шамаим в тот раз пошел у него на поводу. А зря…

Тогда он отправился в храм Баалат-Гебал, одной из супруг бога Эла, которую финикияне считали египетской богиней любви Хатхор и которой эллины поклонялись как матери Афродиты – Дионе.

Священные сикоморы покачивали ветвями на ветру. Деревья шумели листвой, словно нашептывая молитву. Чайки с криком летали над алтарями, отпугивая ворон от остатков жертвенной еды. С фриза храма на финикиянина смотрели вырубленные в ряд лица богини с розетками на парике и повернутыми вперед коровьими ушами.

Привратнику Шамаим объяснил, что его прислал Табнит, затем разулся и прошел за рабом в пронаос. Когда из глубины храма показалась фигура Верховного жреца фиаса Баалат – Гебал в широком белом кетонете, порученец Табнита бухнулся на колени.

Подобострастно проговорил приветствие:

– Да пребудет с тобой милость Божественной царицы!

Ответ Сакарбаала был короче и менее уважительным:

– Мир тебе.

Шамаим передал жрецу просьбу Табнита.

Выслушав его, Сакарбаал задумался: «Геродот… Фортегесий Буле… Убить… А стоит ли… Даже если яван действительно хочет влезть в торговлю библосом, чтобы разрушить давно наработанные связи и помешать договоренностям, купцы Губла не подпустят чужеземца к кормушке… Так что проливать его кровь необязательно… Однако оставить без внимания просьбу такого влиятельного среди финикиян человека, как Табнит, нельзя… Тем более если его догадка подтвердится… Сделать это надо так, чтобы не испортить отношения с Афинами… Война войной, а торговлю библосом никто не отменял…»

Потом процедил:

– Можно и убить… На мою помощь ты рассчитывать можешь… Но с одним условием: смерть фортегесия должна выглядеть как несчастный случай.

– А если он не появится в Губле, господин? – вкрадчиво спросил Шамаим.

– Никуда твой Геродот не денется… – отрезал верховный жрец. – Джасус этот яван или нет, в любом случае он приплывет сюда на переговоры с продавцами библоса… Я об этом сразу узнаю.

Сакарбаал осенил порученца Табнита небрежным благословением, после чего приказал:

– Теперь уходи.

Поцеловав Верховному жрецу тыльную сторону кисти, Шамаим униженно попятился, а затем направился к выходу…

Лемб Харисия рвал волны острым носом в составе торговой флотилии из Сидона. То ныряя в водяную яму, то задирая форштевень на гребне. Божественный глаз Аполлона на скуле корабля, как всегда, пристально вглядывался в бездонную зеленовато-голубую глубь.

Пиратские лодки качались на безопасном расстоянии от караванного пути, словно стая шакалов, стерегущих в засаде одинокого путника или отбившуюся от стада косулю.

По неписаному закону побережья из лука торговые корабли с лодок не обстреливают. Зато севший на риф купец становится добычей пиратов. Флотилия не будет ждать, пока матросы заделают пробоину, а тем более не будет спасать тонущих. Вышел из строя – разбирайся сам.

Галикарнасец расположился на полубаке с палеткой, миской воды и свитком папируса. Дети сидели на корме, что-то обсуждая и изредка поглядывая на хозяина.

Качка не мешала галикарнасцу обдумывать свои впечатления от посещения Сидона. Все-таки он решил не вдаваться в подробности разнузданной оргии Астарты. А еще лучше вообще о ней не упоминать. То, что происходило в прошлую ночь между ним и Изавель во флигеле, не должно предаваться огласке.

Стыдиться тут нечего. Мужчина он вдовый, не обременен обетом безбрачия, не страдает от бессилия или срамной болезни. Когда он сплетался в любовной агонии с пундекитой на ковре храма, остальным оргиастам было все равно, чужестранец их сосед или тириец. Заплатил – значит, ему здесь самое место.

Но есть еще публичные чтения. Зачем давать повод афинским аристократам – эвпатридам для презрительных ухмылок или досужих пересудов? Пусть в «Истории» будет про другое.

А кроме той ночи, ему в Сидоне и описать нечего. Город как город: гавань, агора, храмы, священные участки, некрополь за крепостной стеной, кварталы богачей, трущобы бедноты, вонь красилен… Получается, что Сидон придется пропустить.

Да и как следует рассмотреть остальные города Финикии у него тоже не получилось. Не для этого он сюда приплыл. Однако написать про Тир хоть что-нибудь надо, все-таки это бывшая столица прибрежной страны.

Выдумывать Геродоту не хотелось, поэтому строчки, которые ложились на папирус, получились скупыми: «…Но Геракл – древний египетский бог, и, как они сами утверждают, до царствования Амасиса протекло одна тысяча семьсот лет с того времени, как от сонма восьми богов [первого поколения] возникло двенадцать богов, одним из которых они считают Геракла. Так вот, желая внести в этот вопрос сколь возможно больше ясности, я отплыл в Тир Финикийский, узнав, что там есть святилище Геракла. И я видел это святилище, богато украшенное посвятительными дарами. Среди прочих посвятительных приношений в нем было два столпа, один из чистого золота, а другой из смарагда, ярко сиявшего ночью. Мне пришлось также беседовать с жрецами бога, и я спросил их, давно ли воздвигнуто это святилище. И оказалось, что в этом вопросе они не разделяют мнения эллинов. Так, по их словам, святилище бога было воздвигнуто при основании Тира, а с тех пор как они живут в Тире, прошло две тысячи триста лет. Видел я в Тире и другой храм Геракла, которого называют Гераклом Фасийским…»

Проплыв около двухсот стадиев, сидонская купеческая флотилия приблизилась к устью Тамира[75]. Холмы оборвались узкой долиной. Внезапно над морем разнесся протяжный вой раковины. Флагман флотилии резко повернул в открытое море. Остальные корабли потянулись за ним.

Харисий сразу догадался об опасности, а когда увидел запруженный бревнами эстуарий реки, не стесняясь в выражениях, заорал на кормчего, чтобы тот правил за идущей впереди кумбой.

Потом все бросились к правому борту. Держась за планширь, команда и пассажиры напряженно наблюдали, как на расстоянии всего одной оргии от корабля, с громким стуком толкаясь на волнах, то погружаясь в воду, то снова выныривая, к северу дрейфуют связки кипарисовых и пихтовых стволов.

На этот раз Аполлон проявил свою милость. Геродот выдохнул с облегчением, однако решил не записывать досадное происшествие в путевой дневник, чтобы не выставлять Харисия в неприглядном свете. Действительно, опытный мореход, к тому же плававший в этих водах раньше, мог поднять тревогу заранее.

За Тамиром местность снова вспучилась скалами. Возросшая глубина моря позволила флотилии приблизиться к берегу. Увидев на утесе увешанные цветными тряпицами пинии, Геродот поинтересовался у Харисия, что означают эти знаки.

– Роща Асклепия, – ответил мореход. – Больные оставляют на ветках сосен лоскуты своих кетонетов, чтобы бог обратил на просителя внимание и излечил его от недуга.

– Почему именно здесь?

– Змей много… Финикияне их не трогают, считают, что змеи – земное воплощение Асклепия.

Геродот не удивился такой популярности в Финикии эллинского бога врачевания. Ведь люди часто терпят от небожителей наказание в виде телесных и душевных хворей. Однако даже Асклепий не в силах побороть бога смерти Танатоса, который своим разящим мечом собирает богатую жатву для Гадеса.

Родившегося в пламени погребального костра Асклепия, сына олимпийца Аполлона и земной женщины Корониды, почитали не только в Элладе, но и в других странах. Египтянам он был известен под именем Имхотепа, фракийцы называли его Дерзеласом, а финикийцы Эшмуном или Цидом.

От устья Тамира начиналась Беритская область. Спускавшиеся с хребта Аман[76] отроги припадали острыми скалистыми мысами к морю, словно их мучила жажда.

Вскоре показалось устье Собачьей реки[77], которая на пути к побережью пробила себе дорогу сквозь камень. Геродот вспомнил, что где-то в этих местах находится знаменитая погребальная пещера финикийского бога гуртовщиков и охотников Адониса. Персы называли реку «Асат», а эллины «Элевтерос».

Внезапно Ярих дернул Геродота за край хитона. Когда галикарнасец обернулся, то увидел, что раб сначала показал на реку пальцем, а потом вдруг начал делать волнообразные движения руками, издавая при этом рычащие звуки.

Геродот ничего не понял, однако через мгновение догадался: мальчик изображает, как река стремительно течет по ущелью, гремит перекатами, срывается водопадами…

А может быть, он хотел показать, как рычит полая статуя собаки на мосту через реку, когда по ущелью беснуется хлесткий шквальный ветер. Как бы то ни было, получалось очень похоже, тогда он благодарно потрепал Яриха по плечу.

В нависавших над морем скалах галикарнасец разглядел вырубленный прямо сквозь камень проход. Тракт, пролегавший на высоте не меньше плетра[78] над водой, плавной дугой огибал мыс, чтобы спуститься к берегу.

В библиотеке Дельф Геродот читал о том, что эта приморская дорога была единственным сухопутным путем из Сидона в Берит. Проходившие по перевалу египетские, ассирийские и вавилонские войска расширили его.

А потом военачальники оставили на крутых скатах прохода памятные надписи, чтобы утвердить в глазах порабощенных финикиян свое право на этот благодатный край.

Но утесистые кряжи стали для оккупантов не единственным препятствием на пути. Целая россыпь родников, питаемых снегом с вершин Ливанских гор, изрезала взморье глубокими руслами, словно горы плакали от невыносимой стужи зимних буранов.

Во время весеннего паводка тощие и наполовину пересохшие ручьи превращались в бурлящие потоки, поэтому пересечь их можно было только по мосту.

Для возведения переправ армии захватчиков вырубали подчистую целые кедровые рощи. Зато именно благодаря наносной известковой глине земля Финикии славилась своим плодородием.

Геродоту захотелось увидеть легендарные надписи, может быть, даже срисовать их, чтобы потом перевести и включить в «Историю». Ведь по этому горному проходу к Кадешу-на-Тифоне[79] из Пелусия двигалась армия Рамсеса Великого, о котором он столько слышал в Египте.

Галикарнасец посмотрел на Харисия, сосредоточенно вглядывавшегося в мелководье. Но все-таки решил – ладно, не буду ему мешать, сейчас важнее благополучно доплыть до Библа.

Зато он внимательно изучал рельеф побережья именно в этом месте. Отсюда начиналась область Сумура, о которой упоминал Перикл. Первый стратег просил узнать, сохранились ли к северу от реки Элевтерос старые египетские гавани.

«Еще как сохранились», – озабоченно думал галикарнасец, отмечая на остраконе удобные для швартовки военных кораблей бухты, штабеля кругляка, сухие доки, склады и казарменные бараки.

4

Библ занимал вершину высокого холма в окружении плодородной мергельной долины. К востоку раскинулись густые хвойные леса, за которыми поднимались источенные пещерами горы Ливана. Именно отсюда начиналась богатая кедром горная страна Негу, исстари снабжавшая Египет драгоценной древесиной.

Как и во многих финикийских портах, две бухты, южная и северная, защищали купеческие корабли от жестоких западных ветров. Однако обе бухты значительно уступали в размерах сидонским гаваням.

Глубоко втянув носом воздух, Геродот не почувствовал запаха гниющих моллюсков. Да и откуда здесь взяться красильням, ведь всем известно, что с незапамятных времен здешние купцы зарабатывают свой пшеничный хлеб с маслом на торговле лесом и папирусом, а не окрашенными в пурпур тканями.

Южная гавань оказалась закрытой из-за прибытия большой флотилии египетских барисов. Рабы из портовых мастерских, а также все незанятые поденщики были брошены на разгрузку мемфисской керамики, саисского папируса и благовоний из Пунта.

Поэтому Харисию пришлось бросить якорь в северной гавани. Афинский лемб втиснулся между финикийской кумбой и келетом с Родоса. Места для швартовки кораблей сидонян нашлись благодаря тому, что большие лесовозы сюда не заходят.

Как известно любому мореходу, который промышляет каботажными перевозками в Финикийском море, уемистые гаулы обычно швартуются не в торговых гаванях, а к специальным причалам вблизи устья реки Адонис[80], по которой с гор к морю сплавляются бревна. Там их и переваливают на эти баржи, предварительно вытащив на берег.

Эти же причалы используются для погрузки крупногабаритных и сыпучих грузов – древесного угля, гравия, известнякового лома, глыб гончарной глины, базальтовых, диоритовых и мраморных блоков.

Весь день Геродот с озабоченным видом расхаживал по оптовому рынку, то и дело доставая подорожную афинского торгового представителя. Спорил о ценах на библос и лес, ругался с продавцами, громогласно призывал в свидетели своих аргументов Гермеса Агорая.

В общем, делал все возможное, чтобы его запомнили как яростного переговорщика Совета Пятисот. Заодно пытался ненавязчиво разведать, как часто из Библа уходят сухопутные караваны в Тадмор, и какой товар везут купцы.

Утром следующего дня галикарнасец объявил мореходу, что отправляется в ущелье Адониса. Дети упросили хозяина взять их с собой. Геродот сначала не соглашался, горы все-таки, опасное место, да и путь неблизкий.

Однако, когда Сиса молитвенно сложила руки и посмотрела на него глазами бездомного котенка, он махнул рукой: «Собирайтесь!»

– Ты уверен, что тебе туда надо? – с сомнением в голосе спросил Харисий.

– Да! – безапелляционным тоном заявил Геродот. – Историк я или нет… Кто, кроме меня, опишет это святое место?

Компания миновала огороженный каменной оградой вход в шахту, ведущую к подземному источнику, из которого горожане брали питьевую воду. Если верить рассказу Изавель, именно возле этой шахты богиня Исида поджидала рабынь царицы Библа, чтобы с их помощью попасть во дворец.

Часовой с осунувшимся от бессонной ночи лицом таращился на снующих по площади горожан. Чтобы развлечь себя, финикиянин мысленно давал тумака парням или тискал за грудь девок. Когда на глаза попадалась особенно фигуристая, он аж крякал от удовольствия.

Над Астартеоном с гомоном мельтешили чайки.

Вход в храм охраняли две величественные фигуры Божественной матери: одна держала в руках ужа, как символ плодородия, у другой на плече сидел голубь. По египетскому пилону из бурого известняка Астарта вышагивала, попирая ногами Луну и разводя руками звезды.

Соседний сюжет изображал Астарту в образе египетской богини Исиды с обрамленным рогами солнечным диском на голове и скипетром могущества – уасом – в руке. Еще один барельеф прославлял ее сиянием восьмиконечной утренней звезды.

В маленьком священном озере перед пилоном неторопливо поводили хвостами карпы, которых так же неспешно ловила пара пеликанов. Кормившие карпов гиеродулы не прогоняли птиц, считая их земным воплощением Астарты. Так божьи твари и питались: рыбы – льняным жмыхом, пеликаны – рыбами.

К озеру спускалась каменная лестница, у основания которой застыли скульптурные изображениями двух шагающих крылатых быков с головой человека.

Величественное лицо каждого чудища, а также окладистая курчавая борода и царская тиара вкупе с телом животного должны были внушать адептам Астарты благоговейный страх.

Но вот почему у них пять ног? Внимательно осмотрев фигуру каждого человекобыка, Геродот понял: они одновременно выражают движение и неподвижность, то есть два главных состояния бытия.

А еще галикарнасца поразило обилие египетских стел на священном участке Астартеона. Он сразу узнал богов, изображенных на барельефах: Хатхор, Амона-Ра, Исиду, Бэса…

Покинув Библ через Дамасские ворота, паломники вышли на многолюдный тракт. Крестьяне гнали в город нагруженных корзинами с овощами ослов. Им навстречу косари торопились на урочные делянки, рабы тащили ведра с нечистотами к дубильным ямам, бригады порубщиков направлялись к лесным просекам.

Поэтому трое финикиян, которые преследовали Геродота от крепостной стены, ничем не выделялись среди рабочего люда. За пояс заткнут топор, с шеи на веревке свисает нож с костяной ручкой, в руке толстая палка – ни дать ни взять поденщики на пути к заказчику.

Шамаим выследил фортегесия еще в порту. Теперь он точно знал – ни за что не упустит афинского нюхача. Будет идти за ним хоть до самого Берита. Вместе с ищейкой Табнита дорожную пыль месили двое гиеродулов Сакарбаала.

Вскоре Геродот с детьми забрались высоко в горы.

Кряжистые, неимоверно высокие кедры протягивали к Дороге плача широкие мохнатые ладони с крупными шишками. Деревья будто скорбели по израненному Адонису, который после неудачной охоты брел сквозь лес, чтобы умереть под каскадами горного водопада.

Вокруг каждого ствола выстраивалась тонкая поросль подлеска. В чистом прозрачном воздухе садов Эла и Баалат отчетливо ощущался аромат кедровой древесины. Над хвойным морем белыми шапками вырастали заснеженные вершины хребта Климакс.

Услышав пронзительный птичий крик, Геродот посмотрел в небо. Сапсан вдруг сложил крылья и с высоты своего полета ринулся на потерявшую бдительность утку. Удар когтистой лапы оказался настолько сильным, что у жертвы прямо в воздухе оторвалась голова.

Галикарнасец с сомнением покачал головой. Знамение непростое, без мнения авторитетного прорицателя-ойноскопа тут не обойтись. Только где ж его в лесу возьмешь?

На прогалинах между деревьями фазаньими глазами желтели лепестки горицвета. Геродот удивился тому, что это весеннее луговое растение до сих пор цветет. А ведь на дворе уже скирофорион[81].

«Без всякого сомнения, – решил он, – здесь не обошлось без целительной крови Адониса».

Паломники миновали бойцовую арену, над которой в скале было вырублено изображение схватки Адониса с медведем. Идти становилось все труднее из-за крутизны подъема.

Горный воздух жег легкие прохладой. Каменная крошка забивалась между пальцами ног, так что галикарнасцу приходилось часто останавливаться, чтобы вытрясти сандалии. Зато дети, приученные жрецами ходить босиком в любое время года, казалось, не чувствовали ни остроты щебня, ни пронизывающего ветра.

Первую ночь в ущелье Адониса паломники провели под крышей гостевого дома. Обитавшие в таких же сложенных из камня хижинах жрецы Астарты угостили детей полбяной кашей. Затем принесли несколько овчин, после чего помогли разжечь на глинобитном полу огонь для острастки диких зверей.

Геродот перекусил захваченными в Библе финиками, однако от шкуры не отказался. Когда он задал жрецам вопрос про сапсана и утку, те озадаченно переглянулись.

Один из них спросил:

– С какой стороны летели птицы?

Геродот подумал:

– Сокол точно с востока… Утка вроде бы с запада.

Жрец нахмурился, но высказался туманно:

– Тебе нужно быть осторожным.

К середине следующего дня показалась часовня Адониса. Вынув из котомки флягу с вином, галикарнасец совершил возлияние. Дети бухнулись на колени перед алтарем бога плодородия, чтобы прочитать в его славу молитву.

Под обрывом глухо шумела река Адонис. Сплавляемые по ней бревна бились о каменные берега, наползали друг на друга, застревали в перекатах, срывались с водоскатов в плесы, но упорно стремились к Финикийскому морю.

До вечера дети собирали в лесу дикую малину. Геродот провел остаток дня, устроившись на плоском камне и наблюдая, как в речных воронках бурлит вода, а из омута под большим валуном то и дело выпрыгивает форель, на лету хватая зазевавшуюся мошкару.

Он размышлял о воскресшем из Гадеса Адонисе.

Было ли его воскрешение на самом деле или это просто красивая легенда… А если все-таки правда, то что сделал бог первым делом, оказавшись снова в мире живых…

Геродот представлял себе, как охваченный весенним упоением Адонис преследует в ущелье лесных Дриад или ищет по пещерам горных Ореад. Как, разбрызгивая воду, от него со смехом и притворными визгами спасаются Наяды. Тогда он просто садится на скалу и начинает играть на флейте-сиринге, а они, зачарованные его музыкой, сами рассаживаются вокруг своего кумира.

Мысли галикарнасца текли дальше.

Походил ли Адонис легкостью характера на бога аркадийских лесов Пана… Помогал ли финикиянам в сражениях, как помог афинянам Пан в битве при Марафоне… И если да, то где и когда они воздвигли ему памятник в честь победы…

Или взять египетского бога Мина, который олицетворяет не только плодородие, но также грозовую мощь неба. Считая Мина одним из самых древних богов, египтяне до сих пор поклоняются ему во многих городах – Коптосе, Панополисе, Гермополе…

Даже проводят в его честь мистерии. А вот финикияне почитают Адониса только в Библе. Наверное, потому, что здесь растут самые густые кедровые леса, ведь Адонис – также и бог деревьев.

«Вот интересно, – думал Геродот, – каким образом Адонис являет свое величие по отношению к обычному человеку? Например, если тот заблудился в лесу… Поможет ли он ему спастись или, наоборот, – заманит в самую чащу?»

Когда дети вернулись, галикарнасец сразу заметил, что они напуганы. Сиса обиженно кривила измазанный ягодами рот и льнула к Ашцаву. Ярих с помощью жестов рассказал Геродоту, как они встретили в лесу медведя. К счастью, зверя больше интересовала малина, чем маленькие финикияне.

Геродот разжег костер углями из горшка, который ему оставили жрецы. Шалаш паломники соорудили быстро из наломанного лапника. Затем легли поближе к огню, прижались для тепла друг к другу и быстро заснули.

Шамаим наблюдал за жертвой из кустов орешника. Он чуть не раскрыл себя, наступив на сухую ветку в малиннике. Тихо пролезть сквозь заросли не получилось, но, когда он глухо зарычал, дети приняли его за медведя.

«Прирезать гада сейчас или подождать? – размышлял сикофант. – Если сейчас, то придется убить и детей… Но это ни к чему, я не изверг… Да и место здесь святое. А вдруг дух Адониса мне этого не простит… Он ведь тоже погиб в этом лесу страшной смертью от клыков вепря».

Посмотрев на ожидавших его решения гиеродулов, Шамаим молча покачал головой: «Нет»…

Утром паломники продолжили путь. Идти оставалось не больше парасанга[82]. Кедровый лес сменился фисташником. Однако по краю глубокого ущелья все еще росли ели вперемешку с можжевельником.

Вскоре показалась священная миртовая роща. Рев водопада сделался громче, сквозь ветки елей виднелась ниспадающая кудель воды. Воздух вдруг стал сырым и плотным. Краски окружающей природы сгустились, а в глаза била кричащая зелень растений.

Часовня Астарты смотрела на водопад гранитным портиком с высоты террасы. Алтарь и жертвенник располагались ниже по склону. Мирты пестрели разноцветными лоскутами, которыми адепты обвязали ветви в весенние Адонии.

Геродот уже знал от жрецов Астарты, что могила Адониса располагается в скалах за миртовой рощей. Как раз там, откуда низвергаются каскады воды. При этом ее можно увидеть только со стороны часовни.

Внезапно Сиса дернула галикарнасца за руку, но из-за рева водопада он не расслышал, что она говорит. Тогда девочка жестами показала: не ходи туда.

Геродот движением руки успокоил ее: «Ладно!»

При этом подумал: «Там видно будет…»

Вокруг алтаря Астарты стояли жердяные беседки, переплетенные уже подвядшими пучками аниса. Земля была покрыта прядями остриженных адептами волос.

Геродоту представилось, как на этом самом месте сотни мужчин и женщин в первый день Адоний смеются, водят хороводы, поют гимны, выводят на флейтах радостные мелодии, щелкают кроталами, торжествующе бьют в тимпаны… Приветствуют вернувшегося из Гадеса бога.

Собравшиеся адепты громогласно желают счастья влюбленной паре – Астарте и Адонису. Соломенные идолы ярко расцвечены, беседки увиты плющом, украшены миртовыми ветвями и цветочными гирляндами. По роще расплывается сладкий запах сжигаемой мирры.

Но уже на следующее утро бог мертв. Одетые плакальщицами женщины рыдают в полный голос, размашистыми движениями рвут на себе черные траурные кетонеты, после чего мажут лицо сажей в знак скорби по безвременно ушедшему Адонису. Те же флейты теперь издают печальные, рыдающие звуки, а тимпаны выбивают похоронный ритм.

Наконец, с распущенными волосами и оголенной грудью женщины несут соломенного кумира на дно ущелья, чтобы пустить его по стремнине в скорбный путь к морю. Вслед летят венки из анемонов, а также фигурки богов из терракоты, бронзы или дерева. Вода в реке в это время приобретает пугающе красный цвет.

На третий день Священная роща снова взрывается радостью. Новый идол юного бога прилюдно сжигается, при этом душа Адониса вместе с клубами дыма взлетает на небеса.

Многие из собравшихся адептов тяжело переживают расставание с богом. Наигранно безутешные финикияне бреют себе головы, как это делают египтяне, прощаясь со священным быком Аписом.

Так же как и в Афинах, в Библе многодневное театрализованное представление совершается ради одной-единственной цели – обыграть увядание растительной жизни осенью и ее последующее возрождение весной.

Пусть боги увидят с небес, как люди радеют о будущем урожае, тогда и нивы заколосятся в положенный срок, и ветви фруктовых деревьев согнутся под тяжестью плодов. А на огородах станет тесно от спелых сочных овощей.

Фантазия нарисовала Геродоту жертвенники, уставленные глиняными горшочками с пурпурными анемонами, алыми розами, а также всходами пшеницы, ячменя, латука, укропа… На восьмой день торжеств увядшие растительные дары богу природы должны отправиться вниз по реке вслед за его соломенным идолом.

«Почитание Адониса не знает времен года, – раздумывал он. – В Финикии это праздник весны, в то время как Афины справляют Адонии как раз в скирофорион».

Геродот, который в любом загадочном явлении всегда пытался найти рациональное зерно, докопался до истины и на этот раз. Ему удалось выяснить, что вода Адониса весной приобретает пунцовый оттенок из-за размытого дождями слоя краснозема.

Адептам в эти дни легко верится, будто прозрачный и чистый в зимнее время горный поток превращается в струи крови самого бога. Но, конечно же, решил галикарнасец, объяснимое пытливым умом природное явление не умаляет торжественной таинственности праздника.

Паломники снова совершили положенные для такого случая обряды почитания. Сначала окропили жертвенник Астарты вином, затем выложили на него купленные на рынке фрукты и домашнее печенье.

Миртовую рощу тем не менее им пришлось покинуть, так как жрецы предупредили о том, что шалаш для ночевки разрешается строить только за ее пределами.

5

Утром Геродот приказал детям оставаться в шалаше.

– Поддерживайте огонь и ни о чем не беспокойтесь, – сказал он, мешая койнэ с известными ему финикийскими словами. – Я вернусь до полудня.

На этот раз галикарнасец сразу двинулся к часовне Астарты. С террасы открывался величественный вид на водопад Адониса. Ели расступились, позволяя взгляду охватить покрытую мхом и грязевыми подтеками кручу.

Серебряные потоки низвергались с невероятно высокой каменной стены, вершина которой кучерявилась кронами кедров. Вода била из расселины, где, согласно легенде, находилась могила несчастного возлюбленного Астарты. Струи спадали красивыми каскадами, дробясь и перемешиваясь на лету.

Вырубленная в скале лестница вела к водопаду прямо от бурлящего естественного бассейна у основания стены. Однако, чтобы подняться по ней, требовались мужество и незаурядное мастерство, так как ступени на вид казались не шире локтя.

В самом начале лестницы виднелось наскальное изображение Адониса и Астарты. Юный бог поднял копье в ожидании вепря, а богиня сидит рядом с ним в скорбной позе. Геродот предположил, что именно отсюда в день смерти Адониса рыдающие женщины бросают в реку фигурки бога.

На высоте в один плетр толща горы расступалась, открывая черный провал пещеры, едва заметный под покрывалом низвергающейся сверху воды.

«Вот до пещеры и дойду», – подумал галикарнасец.

Он решил не подниматься к самому жерлу водопада. Во-первых, это святотатство. А вдруг жрецы наблюдают за ним из миртовой рощи? Удовлетворение праздного любопытства не стоит проваленного задания Перикла.

Кроме того, забравшись на такую крутизну, можно запросто поскользнуться на мокрых ступенях. Скорее всего, он умрет от ужаса, даже не успев долететь до дна ущелья. Но он никогда себе не простит, если, побывав у водопада Адониса, не прикоснется к священной стене. Пусть даже и всего на полпути к могиле бога.

Ну, пора… Геродот двинулся вниз по склону…

Шамаим вместе с гиеродулами переправился на другую сторону ущелья по мосту там, где горы только набирали высоту, а речка замедляла стремительный бег перед впадением в море.

Для этого им пришлось спуститься вниз по течению. Теперь преследователи могли подобраться к водопаду с другой стороны. Необходимость карабкаться по крутому осыпающемуся склону, ищейку Табнита не тревожила. Как и не тревожила близость могилы Адониса.

Ему было известно о том, что паводок часто сносит мост. Однако крестьяне заново забивают тарасы моста булыжниками каждую зиму перед тем, как напор талой воды наберет силу. Перебросить после этого через реку несколько ошкуренных бревен для них уже плевое дело.

Шамаим прекрасно понимал, куда именно направляется фортегесий. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, потому что Священная дорога ведет к одному-единственному месту – часовне Астарты.

Там он его и настигнет. А вот если наступать жертве на пятки, то три маячивших за спиной фигуры наверняка вызовут у нее подозрение, и тогда придется забыть о неожиданном нападении.

Зато с вершины горы открывается отличный обзор ущелья. Можно выяснить, где именно Геродот построил шалаш, изучить подходы к нему, продумать место и время для атаки.

«Казалось бы, чего проще, – мрачно размышлял Шамаим, – выследить, когда он будет один, пырнуть ножом, да и скинуть тело в реку… Так нет, Табнит велел обставить убийство джасуса так, чтобы было похоже на вмешательство высших сил… Затейник… Гнев богов… А я должен голову ломать… Кедр в него не метнешь, я же не Баал… Волки летом смирные… Гадюку еще поймать надо… Медведю не прикажешь: иди и поломай вон того явана…»

Гиеродулы послушно шли за ним, но, когда Шамаим повел их на гребень, они заупрямились. Тогда он пинками погнал их дальше. Перед страшными ликами стерегущих подъем к святыне демонов рабы встали, как вкопанные.

Тогда он показал им нож: «Выбирайте… У меня расправа будет короткой, а свою вину перед Астартой вы потом замолите в храме».

Они молча поплелись мимо охранных столбов. Уже на вершине горы упали на колени перед проточенным рекой в скале руслом. Долго били поклоны, целовали амулеты, гладили черный базальт дрожащими пальцами, просили Астарту и Адониса простить их за кощунство.

Вдруг Шамаим увидел, как фортегесий спускается к реке. Вроде бы один! Но три маленьких фигурки крадутся на некотором расстоянии по его следам. Что бы это значило…

Перепрыгивая с камня на камень, жертва добралась до подножия лестницы. Неуверенно подняла ногу на первую ступеньку. И тут Шамаим понял: не иначе афинский нюхач решил подняться к могиле Адониса.

Вот оно! Божественный гнев! Рабы потом подтвердят, как чужестранец попытался осквернить святыню, но Астарта наказала богохульника, обрушив на его голову скалу.

Шамаим объяснил подельникам свой план. Втроем они подкатили к краю пропасти несколько крупных валунов. Все еще встревоженные гиеродулы всунули под них колья, приготовившись в любой момент устроить сокрушительный обвал. Сикофант подполз к обрыву и начал пристально следить за жертвой…

Геродот осторожно поднимался по ступенькам, опираясь рукой на холодную стену. Солнце пробивалось сквозь падающие потоки, отчего на ее ребристой поверхности плясали пятна света.

Над головой галикарнасца зажглась радуга. Влажный от брызг хитон облепил ноги. Сандалии хлюпали по лужицам стоячей воды в выбоинах. Пахло сыростью, мхом, намокшей хвоей, прелыми листьями…

Геродота охватил восторг. Стоило проделать такой долгий путь, чтобы испытать чувство единения с богом. Ему вдруг вспомнились рассказы покойной жены о дионисийском буйстве, когда ярость вакханки сменяется блаженным ликованием.

«Поликрита, как же ты была права!»

Вот и пещера… Только теперь галикарнасец осмелился посмотреть вниз. От высоты захватывало дух. Легкий туман парил над водой, закручивался полупрозрачными клубами, колыхался шелковой вуалью.

Бассейн под ним просматривался до самого дна. Казалось, камни просто лежат на песке под открытым небом. А в том месте, куда обрушивался водопад, вода бурлила и вспенивалась молочными лепестками, словно огромный белый лотос раскрывает свой бутон.

На уродливых сколах породы, сквозь гравийные осыпи, на ровной поверхности сланцевых пластин, в разломах, даже малейших трещинах в камне пробивалась буйная зелень, насыщенный изумрудный цвет которой оживлял мрачную теснину.

Посмотрев в сторону Священной рощи, Геродот увидел детей. Рот растянулся в улыбке – не послушались, и ладно. Галикарнасец настолько проникся торжественностью момента, что в его душе не нашлось места досаде или злобе.

Внезапно раздался дробный стук, за которым последовало частое щелканье, будто духи ущелья забили в тимпаны и затрясли трещотками. К мерному шуму водопада добавились громкие обрывочные всплески.

Геродот быстро задрал голову. И похолодел. Сверху падали камни. Самые большие глухо ударялись о выступы стены, рикошетом отскакивали, летели дальше. А следом в клубах пыли рушился вал щебня.

Через мгновение он уже ухватился за выступ скалы, подтянулся на руках и залез в пещеру. Прислонился к стене, обхватив окровавленные колени. Сердце выпрыгивало из груди. Мысли путались.

Так он и сидел, бледный, мокрый, ошеломленный, пока мимо летела лавина из гранитных осколков вперемешку с комьями глины, травой, кусками дерна и вырванными с корнем кустами можжевельника.

«Это не может быть гнев Астарты, – лихорадочно соображал он. – Я ведь отнесся к могиле Адониса с должным почтением, совершил все положенные обряды по дороге к ущелью… Или богиня мстит мне за спасение детей, приготовленных для жертвоприношения Мелькарту… Но ведь ты сама Божественная мать!»

Галикарнасец не знал, что думать. Выждав некоторое время, он осторожно высунул голову наружу. Сначала посмотрел вверх, но, кроме ясного безоблачного неба, не увидел ничего. Редкие камешки все еще одиноко падали с вершины горы, хотя теперь они не представляли для него серьезной опасности.

Тогда он посмотрел вниз. В бассейне выросла безобразная куча, а еще совсем недавно кристально чистая вода сделалась мутной и грязной. Он перевел взгляд на лестницу.

Сердце рухнуло: несколько ступеней прямо под ним были разбиты камнепадом. Даже ногу как следует не поставить – ширина проступи меньше ладони.

До ближайших уцелевших ступеней не дотянуться ни рукой, ни ногой. Нечего и пытаться, он ведь сочинитель, а не рыночный акробат. Так что теперь – все, конец? Геродот снова сел, стиснув в отчаяньи голову руками.

Внезапно до него донесся крик: «Адон!»

Галикарнасец выглянул из пещеры. В паре оргий от него на лестнице стоял Ярих, одной рукой держась за стену, а другой делая успокаивающие жесты.

«Кетонет! Кетонет!» – быстро заговорил финикиянин.

Затем показал жестом, будто рвет свою одежду. Геродот с сомнением вскинул брови.

Но все-таки кивнул: «Хорошо!»

Он должен попытаться, потому что другого выхода нет. Если использовать скрученную из полос одежды веревку в качестве страховки, то сначала ногу можно поставить вот сюда, потом туда, а там уже совсем рядом до целой ступени.

Он снова расстроился: «Да какая страховка… Сорвусь… Мальчику меня не удержать».

Когда Ярих вернулся, он был совершенно голым. На изготовление веревки пошел не только кетонет, но и набедренная повязка. Зато теперь у него на шее висел скрученный в кольца льняной жгут.

Ухватить брошенную мальчиком страховку с первого раза не получилось. Наконец, Геродот поймал конец веревки рукой, стиснул ее зубами, а Ярих обмотал другой конец вокруг своего запястья. По решительному виду раба было видно, что он готов погибнуть вместе с хозяином.

Галикарнасцу эта короткая, неспособная выдержать вес человека веревка казалась символом нити жизни. Возблагодарив мойру Клото за свое рождение, он попросил богиню уговорить сестер Лахесис и Атропос повременить с ее обрывом.

«Пусть мальчик до конца жизни помнит свой смелый поступок, – решительно подумал Геродот. – Именно так и куется характер мужчины… Я обязан спастись хотя бы ради него».

Ярих для устойчивости опирался на согнутую в колене правую ногу, в то время как левую поставил на ступеньку ниже. Галикарнасец лег животом на край пещеры и осторожно спустил ноги. Связанные ремешками сандалии бесполезным грузом висели на шее. Хитон задрался, собравшись в складки на поясе.

Геродот сначала носком правой ноги дотянулся до щели в камне. Нащупав пальцами острый край, скривился от боли, однако постарался всунуть ступню как можно глубже.

Затем нащупал такую же выбоину другой ногой. Тогда он ухватился правой рукой за каменный выступ, при этом левая шарила по стене. Вроде бы пальцы схватили что-то сухое и твердое, но тут же соскользнули, а в пропасть полетели комья глины.

Геродот закусил губу от безжалостного звериного страха.

Перекошенный рот шептал: «Не смотри вниз… Не смотри вниз… Все будет хорошо…»

Правой… Левой… Галикарнасец мучительно искал опору. С широко раздвинутыми ногами и раскинутыми в стороны руками он походил на паука, который в погоне за добычей забрался на неимоверную высоту. А теперь замер от осознания своей сумасшедшей дерзости.

Ободранные колени и ладони жгло огнем, камни впивались в подошвы, сломанные ногти скребли гранит. Но он упорно полз по стене, приближаясь к уцелевшим от обвала ступеням.

Ярих с полными страха и надежды глазами смотрел на хозяина. А в самом низу лестницы Ашцав и Сиса наблюдали за обоими. Брат с сестрой крепко держались за руки. Ашцав молчал, Сиса вполголоса читала молитву Астарте.

В какой-то момент Яриху показалось, что Геродот не удержится.

Он крепче сжал веревку побелевшими от напряжения пальцами и зажмурился: «Пусть я тоже сорвусь, но хозяина не брошу!»

Галикарнасец сделал последний отчаянный рывок – и вот он встал, задыхаясь и обливаясь холодным потом, на ровную крепкую ступеньку. Но тут же сел, чтобы справиться с тошнотой.

Дав хозяину прийти в чувство, Ярих схватил его за руку и потянул на себя, приговаривая: «Идем… Идем…» На дрожащих ногах, то и дело останавливаясь, опираясь свободной ладонью о стену, Геродот начал спускаться за мальчиком.

Когда он сошел с лестницы, Ашцав с Сисой обхватили его за пояс. Так они и стояли втроем. Дети плакали, а он, едва ворочая сухим языком, шептал: «Все закончилось… Все хорошо… Астарта простила меня».

Но богиня не простила тех, кто посягнул на святое место упокоения ее возлюбленного. Стоило гиеродулам вступить на мост, как два бревна неожиданно разошлись.

Нога одного из святотатцев провалилась в щель. Когда бедренная кость хрустнула, он дико закричал от боли. Другой в ужасе отшатнулся, потерял равновесие и с воплем рухнул в бушующий поток.

Болтавшееся в бурунах бревно хищно высунуло комель. От страшного удара голова гиеродула раскололась, словно спелый арбуз. Волны еще некоторое время бросали безжизненное тело из стороны в сторону, пока следующее бревно не вбило его между двумя валунами на перекате.

Шамаим не оставил подельника в живых. Не потащит же он раненого раба на себе в Губл. Одной рукой сикофант взял его за волосы, а другой коротко резанул по шее. Потом начал неистово бить по голове трупа ногой. Наконец, обмякшее окровавленное тело проскользнуло между бревнами и свалилось в воду.

В этот момент по ущелью прокатился долгий тяжелый вздох…