445-й год до н. э.
Афины, Коринф
Главный полис Аттики просыпался вместе с природой.
Афина Промахос распахнула глаза навстречу встающему из-за Гиметтских гор солнцу. Малиновые, белые и желтые бутоны гибискуса на клумбах Акрополя доверчиво потянулись к зардевшемуся востоку.
В зеве зловещего Баратрона среди белых черепов пробивались усыпанные голубыми цветами стебли колокольчиков. С листвы платанов на агоре незаметно испарялась роса.
За Дипилонскими воротами на братских могилах героев сражений под Драбеском, Танагрой и Коронеей зацвел паслён. Над ядовитыми кустами олеандра в заболоченной пойме Илисса с натужным гуденьем проносились майские хрущи.
На околице веселой деревни Колокиту в оливковом саду Деметры соловей разошелся бесшабашной песней, перекрывая журчанье впадающих в Кефис ручьев. Над алтарем Эдипа в священной роще Эринний, что на склоне Лошадиного Колона, все еще пронзительно плакала сойка.
Заживо поглощенный землей отцеубийца прислушивался к звукам живого мира. Пустые глазницы защитника Аттики затопил подземный мрак, бренные останки были опутаны корнями деревьев, и лишь забитые землей височные кости тревожно внимали шорохам в буйной зелени.
Не враг ли это крадется к Афинам, не собирается ли он снова грабить, жечь и убивать? Но нет… Так нежно касаться губами травы может только лань. Так легко цепляет коготками травяной очес лишь перепел. А так осторожно скользить между стеблями папоротника способен только уж…
Спустившись с холма Нимф, Геродот почти долетел по гравийной вымостке до холма Колон Агорайос. Он не чувствовал под собой ног от праздничного возбуждения.
Сегодня его радовало все. Ведь ему предстоит читать отрывки из своей «Истории» для афинской знати. Ясное небо светилось нежной лазурью. Крик чаек над головой звучал торжествующе. Лица прохожих казались дружелюбными.
Даже перепачканные грязью рабы, катившие наполненные сырой глиной тележки в квартал горшечников Внутренний Керамик, не вызывали у него обычного раздражения.
Недавно возведенный Гефестион сверкал свежестью колонн, манил прохожего задержаться. Геродот решил подняться по лестнице на священный участок. Постоял перед храмом, задрав голову и любуясь на скульптурную группу фронтона – Афина возносит Геракла на Олимп в золотой колеснице.
Озорно подумал: «Подвиги, конечно, у него завидные… А вот не слабо ему написать столько, сколько написал я?»
Он начал перечислять про себя: «Царствования Кира, Камбиса, Дария, Ксеркса… Логос про Египет на десяти свитках… А сколько стран и народов описано… Подробно изложил события войны с Варваром. От восстания Анаксагора до взятия эллинами Византия и Сеста… Ассирийский логос… История древних афинских родов…»
Потом повернулся к агоре. Окинул взглядом всю широкую площадь со священной Панафинейской дорогой. С сожалением отметил, что статуй стало меньше. По очереди задержался на восстановленых афинянами после войны с персами постройках и скульптурах.
Вон там, слева, алтарь Зевса Элевтериоса, воздвигнутый на агоре в честь победы при Платеях. Алтарей здесь вообще много… За каменными оградами укрылись алтари Зевса Агорая, Аполлона Отчего, Ареса…
Вокруг идолов Афродиты Урании и Гермеса Агорая, как обычно, с раннего утра толпятся женщины. Более практичные мужчины предпочитают принести дары к алтарю Двенадцати богов. Чтоб сразу всем – может, кто-нибудь из небожителей и явит свою милость.
Возле статуи богини сотрадания Элеос уже собрались просители убежища. Наверняка среди них есть переступники, которым самое место в тюрьме на холме Пникс. Так нет – не согласны с обвинением, возмущаются, хотят жить, как раньше.
От крытого источника Эннеакурн на южной стороне агоры во все стороны расходятся водоносы. Вон один из них задержался в трехколонном портике. Отсюда не слышно, но, кажется, ругается с рассевшимся на ступенях семейством.
Путники разложили закуску, набрали в кожаное ведро свежей воды и затракают. А водоносу неудобно лавировать между ними с тяжелой ольпой в руках. Вот он и быкует на правах афинянина.
Пританей в форме толоса был построен после войны, поэтому все шесть колонн выглядят так, будто их поставили только вчера. Не видно ни пятен гари, ни сколов. Сейчас он пустует, потому что пританы появятся здесь лишь в обеденное время. Зато надзирающий за порядком токсот уже замер на своем посту с дубинкой в руке.
Геродот однажды побывал внутри пританея, когда Перикл пригласил его на бесплатный обед в честь возвращения из Египта. На глаз диаметр круглой в основании постройки получился около сорока локтей.
Точно измерить шагами не удалось из-за риска задеть алтарь Гестии, опрокинуть трапедзу с едой или наступить кому-то на ногу. Не приведи Зевс, если с алтаря упадет одна из серебряных статуэток богов или героев-эпонимов, стыда потом не оберешься.
А к эталонным измерительным инструментам пританы не допустили его как метека. Перикл только развел руками – извини, мол, ничем не могу помочь. Зато галикарнасец смог убедиться в том, что в толосе умещается не меньше пятидесяти человек, как раз одна смена пританов.
Он с улыбкой вспомнил надпись на своей терракотовой кружке: «демосион». Это чтоб у притана не возникал соблазн утащить ее домой. А еще ему понравилось прозвище, которое афиняне дали этому необычному по форме зданию – «шляпа от солнца».
У подножия холма за кронами олив виднеется крыша стои Басилевса, в которой хранятся мраморные панели с выбитыми на них законами Солона и Драконта. Ярким пятном сквозь ветви пробивается раскрашенная в красный и голубой цвета статуя богини Фемиды.
К зернохранилищу Эакон то и дело подходят подводы. Одни от Триасийских ворот, через которые проходит тракт на равнину Педион, другие со стороны Пирея, где разгружаются зерновозы с Боспора, из Пафлагонии и из Италии.
Рабы орудут лопатами, разравнивая кучи пшеницы. С ветвей священных олив грозно смотрят ястребы, прикормленные для разгона шкодливой городской птицы – воробьев, голубей, скворцов.
На севере агоры расположена стоя Пойкиле, построенная совсем недавно на деньги не то Кимона, не то Каллия.
Геродот усмехнулся про себя: «Хотя какая разница!»
Всем в Афинах было известно, что после смерти отца Кимон выплатил за него наложенный Народным собранием штраф. И остался нищим. Если бы не щедрость зятя Каллия, он так бы и мыкался, еле сводя концы с концами.
И ведь не зря эту стою называют «Расписной». Галикарнасец вспомнил, как однажды на пирушке стратег обсуждал с приглашенными художниками сюжеты картин для стои. Три из четырех, посвященные осаде афинянами Трои, он решил доверить Полигноту, а к изображению Марафонской битвы привлек Панэния – близкого родственника Фидия.
Сначала Геродот собирался выступать именно в Расписной стое, однако Перикл раскритиковал эту затею. Кроме пританов и остальных членов Совета Пятисот приглашение было разослано стратегам, архонтам, а также прочим авторитетиным магистратам.
Даже если придут не все члены Совета Пятисот, слушателей соберется несколько сотен. Первый стратег резонно рассудил, что места под крышей стои хватит не всем, при этом каждый из приглашенных будет стремится сесть на скамье как раз в тени.
Ладно рано утром, когда еще свежо. А днем накатит жара. Те из слушателей, кто разместится на солнцепеке, начнут расходиться. Если уйдет большинство приглашенных, считай – чтение сорвано.
В южной части агоры, на пересечении трех дорог, идет восстановление древнего героона. Солнце едва взошло, а работа уже кипит вовсю. Слышен звон молотков, голоса мастеровых, крики впряженных в подводы с бутом и мраморными плитами ослов. Каменщиков видно сразу – головы и плечи у них белые от известковой пыли.
Геродот уважительно подумал, что Перикл держит данное Народному собранию слово: даже если афиняне не смогут восстановить все прежние памятники и святилища, он построит новые на деньги из казны Морского союза.
Вот и до героона дошли руки. А планов у Первого стратега – громадье. На очереди возведение нового Булевтерия, стои Зевса Освободителя, Гелиэи, Монетного двора, стои на южной оконечности агоры, гимнасия…
Наконец, Геродот остановил взгляд на Булевтерии – скромном квадратном здании из известняка под черепичной крышей рядом с развалинами храма Матери богов.
От Священных ворот и со стороны холма Ареса сквозь торговые ряды к Булевтерию проходили одетые в белое люди. Рабы-носильщики опускали перед его южным входом форейоны.
Но не все гости сразу заходили в Булевтерий. Некоторые решили задержаться для беседы с приятелями. Другие прохаживались среди платанов, останавливаясь перед деревьями, чтобы прочитать новости на прибитых прямо к стволам оштукатуренных деревянных табличках.
«Пора!»
Галикарнасец поправил висевшую через плечо котомку и начал торопливо спускаться с холма по гранитным ступеням лестницы Киллоподион. Почему ее прозвали «кривоногой», он не знал. Может, из-за хромоты Гефеста, а может, кто-то сломал на ней ногу. Поостеречься бы… Но на агору он уже почти выбежал.
От волнения Геродот вертел головой, едва успевая отвечать на приветствия друзей и знакомых. Софокл дружески хлопнул его по плечу. Протагор, занятый беседой с Анаксагором, помахал ему рукой. Анаксагор ободряюще кивнул головой.
Престарелый Дамон тяжело опирался на палку. Геродоту это польстило – надо же, трудно ходить, но все-таки пришел. А вон и Фидий, что-то объясняет человеку с важным выражением на лице.
Каллий? Похоже – он. Ровесник Дамона, при этом выглядит моложе своих лет. А спесь трижды олимпионик и герой афинского посольства в Персеполь унаследовал от своих предков Кериков, потомственных факелоносцев на Элевсинских мистериях.
Задержавшиеся перед ступенями входа Перикл и Гипподам шутливо посторонились, чтобы Геродот смог пройти внутрь. Гипподам весело ему подмигнул.
Перикл взял его под локоть.
Сказал успокаивающе:
– Все, как договорились… Сразу поднимайся на бему. Свитки можешь разложить на трапедзе. Раб-архивист будет стоять рядом и подавать то, что нужно. Опыт у него есть, просто обозначь очередность подачи свитков. Я тебя представлю собранию… И не волнуйся… Ты справишься!
Потом подозвал глашатая:
– Объявляй!
Геродот поднялся по ступеням лестницы нарочито спокойным шагом. Из вестибюля сразу прошел в Зал заседаний. Булевтерий гудел голосами знати. Театрон располагался буквой «пи» открытой стороной к ораторской беме. Деревянные скамьи поднимались одна за другой почти до уровня узких парных продухов. Дубовые двери архива на торцах театрона отсвечивали египетским лаком.
В центре зала возвышалась статуя сидящего на троне Зевса Булея. Треножники курились сладковатым дымом, который смешивался с чадом священного очага Гестии.
От устремленных на него сотен взглядов, Геродот почувствовал себя неуютно, но тут же взял себя в руки. Уже уверенным тоном подозвал архивиста. Разложив свитки по порядку, показал, с которого начнет.
Перикл вошел в зал одним из последних. На правах Первого стратега он сначала совершил ритуальное возлияние перед очагом Гестии и статуей Зевса. И сразу направился к беме, на которой переминался с ноги на ногу докладчик. Геродот уступил ему место, при этом сам скромно встал рядом.
Голос Перикла загремел под крышей Булевтерия:
– Хайре! Афиняне! Мы собрались сегодня не для решения государственных дел, а чтобы послушать Геродота, сына Ликса, – он показал рукой на галикарнасца. – Моего друга, логографа, многостранствовавшего мужа. Человека, для которого слова «родина», «слава», «благочестие» – не пустой звук. Он прошел далеко на север, на юг и на восток от Аттики как фортегесий Буле. С риском для жизни, под угрозой ареста персами, преследуемый врагами Афин. В кедровых лесах Сирии, на берегах Нила, среди гнилых плавней Евфрата, над кручами Пиндских гор Эпира, в бескрайних степях Скифии – везде он отстаивал наши с вами интересы. Был глазами и ушами афинского демоса. А бывало – и карающей рукой. Его донесения представляют исключительную ценность для Коллегии стратегов… Сегодня Геродот прочитает вам отрывки из своего литературного труда, который он сам озаглавил как «История». Уверен – ионийский диалект галикарнасца не будет резать вам слух… В логосах «Истории» описаны быт, верования, происхождение, а также политические устремления многих народов ойкумены… Местами его рассказ выглядит сказочно, а местами удручающе. Хотя автор и не скрывает того, что иногда передает чужие сообщения. Но и от собственного мнения не отказывается… Надеюсь, вы по достоинству оцените талант Геродота.
Закончив вступительную речь, Перикл жестом показал докладчику: «Прошу!»
Галикарнасец снова занял место на беме. Громко поздоровался с собранием: «Хайре!» Несколько мгновений помолчал, борясь с охватившей его робостью.
Наконец начал:
– Я много путешествовал. И, надеюсь, еще потопчу землю… Я родом из Галикарнаса, но душой эллин, как и все вы. Поэтому, где бы я ни находился, моя душа всегда оставалась в Элладе. Цель у моих странствий была одна – доказать величие Эллады, победившей в разные времена разных врагов. И самым великим подвигом эллинов стала победа над персами. Вот об этом моя книга. О том, как все начиналось и как все закончилось…
По мере того как он говорил, его голос становился увереннее, наливался мощью, звенел кузнечным гулом в полной тишине Булевтерия. Сказав то, что считал нужным, Геродот прокашлялся.
Потом шепнул архивисту: «Первый».
Развернув свиток в полной тишине, приступил к чтению: «…По словам сведущих среди персов людей, виновниками раздоров между эллинами и варварами были финикияне. Последние прибыли от так называемого Красного моря к Нашему морю и поселились в стране, где и теперь еще живут…»
Выступление Геродота перед знатью Афин было по-настоящему успешным. Сначала все рукоплескали ему стоя, а потом долго не отпускали и выкрикивали с места похвалы. Счастливый галикарнасец раскланивался, прижимая правую руку к груди.
Перикл снова взял слово:
– Благодарю уважаемых слушателей за внимание и справедливую оценку выступления Геродота.
Он повернулся к докладчику – выражение на лице серьезное, при этом глаза улыбаются:
– Тебя благодарю за прекрасный рассказ.
Вскоре гости потянулись к выходу. На агоре Геродота обступили друзья. Смущенный всеобщим вниманием галикарнасец отвечал на поздравления, пожимал руки, рассеянно улыбался.
Мысленно он все еще находился в Булевтерии. Слышал звук собственного голоса. Видел сосредоточенное лицо архивиста. И море лиц в театроне – заинтересованных, внимательных, доброжелательных. А какая в зале стояла тишина…
Он даже не помнил, как дошел до дома Первого стратега сквозь пыльный многолюдный город. В голове словно сияло солнце, мысли были легкими и мимолетными. Ему казалось, будто каждый встречный человек смотрит на него по-особому приязненно. И он тихо улыбался сам себе…
Перикл велел вынести из погреба лучшее хиосское красное вино с виноградников Ариусия. Ольпа, наполненная уже процеженным напитком, стояла по горлышко в кратере с колотым льдом. Оставалось только удивляться, как беотийский поставщик смог доставить добытый из пещер Киферона лед в Афины по такой жаре.
По огороженному вольеру расхаживала пара павлинов. Диковинные восточные птицы стали появляться в домах зажиточных афинян благодаря красавцу Пирилампу, одному из участников Каллиева посольства в Персеполь и другу Перикла.
Сын богатого коневода очень дорожил своим высоким положением в обществе. Настолько, что создал из нескольких павлинов, которыми его наградил шахиншах Артаксеркс, ферму по разведению этих великолепных птиц для подарка нужным людям.
С легкой руки Перикла павлины обрели популярность среди афинской знати. А когда-то они были только у Кимона. Правда, злые языки утверждали, будто Пириламп одаривает ими по поручению Перикла его любовниц.
На смазливого посредника при этом тень подозрения не падала. А зря – ведь Пириламп считался в Афинах не только ценителем восточной экзотики, но и обожателем женских прелестей.
Именно к нему ушла от Геродота Гелика. Сначала у них состоялся неприятный разговор на одной из пирушек у Перикла.
Ниневийка, раскрасневшаяся, с блестящими от слез глазами, бросала Геродоту в лицо упреки:
– Ты на меня не обращаешь внимания. Как будто для тебя общение с друзьями важнее общения со мной. Но ведь я прихожу к Периклу вместе с тобой и уходим мы вместе. Мы вместе живем. Я так больше не могу… Я оставила ради тебя мать и брата. И ради чего – чтобы видеться с тобой утром, когда ты уходишь по делам, а потом вечером, когда ты возвращаешья? Когда мы в гостях у Перикла, ты все время что-то обсуждаешь с Гипподамом или Анаксагором. Я, как дура, сижу одна в перистиле, пока Перикл не подойдет ко мне побеседовать на правах хозяина дома… Думаешь, мне легко ставить свою репутацию под сомнение участием в симпосиях?! Я ведь не гетера какая-нибудь… Вот и остается, что сидеть наверху в гинекее с Телезиппой и слушать ее бесконечные разговоры про детей… Или кормить павлинов в перистиле. Я молодая, мне хочется внимания, чувствовать, что я нужна… Не так я представляла себе нашу жизнь в Афинах. Ну ладно – не хочешь на мне жениться, я не настаиваю. Но ведь мне тоже надо как-то устраивать свою жизнь. А в нашем с тобой будущем я теперь не уверена. Не нужна я тебе – отпусти. Я уйду…
Геродот молчал, стискивая зубы в бессильном отчаяньи. Что он может сказать… Что может сделать… Себя не пересилишь. Если не полюбил сразу, то уже не полюбишь никогда.
Но он все-таки сознавал свою ответственность за эту девушку. И чувствовал вину из-за того, что пользуется ее чувствами, ничего не давая взамен. Как-то непорядочно получается.
«Ах, боги… – невесело думал он, – неужели нам с Геликой суждена судьба Тесея и Ариадны… Где тот Дионис, что спасет ее…»
И Дионис нашелся. Во время одного из кутежей у Перикла Геродот увидел, как Пириламп что-то нашептывает Гелике на ухо перед вольером с павлинами, а она заразительно смеется.
Геродот уже довольно долго не заходил в спальню ниневийки. В этот вечер, снедаемый ревностью, зашел, но получил отпор. Всю следующую неделю она целыми днями где-то пропадала, а однажды утром заявила: «Я от тебя ухожу».
Геродот с Геликой снимали небольшой чистый домик в квартале Скамбониды для небогатых горожан. Он граничил с аристократическим кварталом Кидатенеон, где проживали «подлинные афиняне», в число которых входила семья Антифона, отца Пирилампа.
Вот туда она и ушла, как сообщил единственный раб, которого Геродот мог себе позволить и который отнес вещи Гелики в дом Антифона. С тех пор ее имя прочно обосновалось в реестре обсуждаемых городскими сплетниками прельстительниц.
За пять лет Гелика сменила не меньше десятка любовников. Почти все из них входили в круг друзей Перикла. После Пирилампа был прорицатель Лампон, жрец Деметры, предпочиташий чревоугодие любовным утехам. Зато богатый и щедрый.
Следом Анаксагор, лелеявший мечту о духовном омоложении через плотскую связь с юной чаровницей. Даже умница Протагор попал в ее сети. Однако философ несильно переживал, когда она ушла к легкомысленному, но талантливому Фидию, находя в этом еще одно подтверждение всеобщей текучести вещей.
Лишь Софокл, которого чаще можно было увидеть не в диктерионе, а в гимнасии, где он восторгался красотой эфебов, избежал участи брошенного ниневийкой покровителя.
Поговаривали, будто Гелика стала одной из гетер милетянки Аспасии, сводницы, в которую был влюблен Первый стратег. Это могло означать только одно – ниневийка не ограничивала круг своих любовных связей друзьями Перикла.
Геродот не удивлялся слухам. Сам он пойти в заведение Аспасии не решался, чтобы опять не натолкнуться на полный упрека взгляд бывшей любовницы.
Однако допускал, что бойкая на язык и неглупая ниневийка вполне может вписаться в круг независимых и хорошо образованных распутниц нового типа. Тех, кто перед тем, как прыгнуть к богатею в постель, способны процитировать уместные для этого строчки из Сафо, Гнесиппа или Анакреона.
Галикарнасец узнавал о ее жизни от друзей, когда возвращался из очередного путешествия – ради Афин и за счет Афин. С побережья богатой сырьем Пафлагонии, куда стекались перекупщики железной руды и строевого леса со всего Востока.
Из Македонии, где возле озера Прасиада расположены богатые серебряные рудники. Из области Бриантика во Фракии, что находится в предгорьях Пангеона с его неоскудевающими золотыми жилами. От ольвийских купцов, готовых за серебряные «совы» поставлять в Афины пшеницу.
А Гелика… Судьба когда-то близкой ему красавицы несильно волновала Геродота. Зная ее хватку, он был уверен – ниневийка не пропадет. Тем болеее, что за это время она из тонкой восторженной девочки превратилась в знающую себе цену светскую львицу с эффектной внешностью.
В этом же его заверила Филомела, хозяйка дорогого диктериона, куда друзья Перикла частенько перемещались после попойки в доме на холме Нимф.
После поездки во враждебные Афинам Фивы галикарнасец на несколько дней завис в ее заведении. Тратил деньги, полученные от Совета Пятисот в награду за описание подступов к цитадели Кадма.
Но Геродот не только присматривался к крепости. Предъявив местным купцам подорожную афинского торгового представителя, он заключил несколько выгодных сделок на поставку зерна с плодородной Аонской равнины.
Заодно посетил храм Аполлона Исмения, а потом прочитал перед фиванской знатью несколько отрывков из «Истории», в которых говорилось о Фивах. Лучше бы он этого не делал…
В диктерионе Филомелы Геродот много пил, однако вино не приносило желаемого забвения. Он лежал навзничь на клинэ, обернувшись в гиматий, который еще недавно был приличным, а сейчас, измятый и с пятнами от случайно раздавленных виноградин, делал сочинителя похожим на завсегдатая злачных мест квартала Диомея. Большую подушку, на которую в обычной ситуации он опирался бы локтем, галикарнасец на этот раз подсунул под голову.
Возле клинэ стоял столик с разложенным на блюде угощением: уже изрядно оборванными виноградными гроздьями, сливами, оливками, свежими смоквами, парой надкушенных груш, обгрызенным куском овечьего сыра.
Здесь же вперемешку валялись сырные крошки, фруктовые косточки и сердцевина яблока, добавляя внешний беспорядок к его внутреннему мятущемуся состоянию.
Пол перед клинэ был по восточной моде выстлан ковром, уже довольно потертым и потерявшим прежнюю яркость красок. Из-за ширмы, где прятались музыканты, лился карийский напев, так часто звучавший в рыбацких трущобах Салмакиды.
Стоило Галикарнасу стать портом для афинских триер, как эта заунывная, терзающая душу мелодия покорила харчевни всех трех гаваней Пирея. Сейчас она очень кстати подходила к настроению галикарнасца.
Мысли Геродота крутились вокруг провального выступления в Фивах. Фиванцы посчитали, что автор в своем произведении очернил их родной город. Лгуны!.. Будто это не их отцы во время Фермопильского сражения перешли на сторону персов.
А когда предатель Гиппий вел армию Ксеркса к Марафону, разве не фиванцы напали на дружественных афинянам платейцев. Так они еще и эгинцев подстрекали делать козни Афинам.
Или еще вот… Перед Платейским сражением кто, как не фиванцы, дали Мардонию совет занять важные перевалы через хребет Киферон, которые афиняне называли «Дубовыми вершинами». Они же их и показали… В результате персы захватили пятьсот повозок с продовольствием, посланных лакедемонянами для армии Павсания.
Однако именно Перикл просил его специально озвучить не приятные для фиванцев места в повествовании, чтобы они понимали: после недавнего поражения войска Толмида под Коронеей мир с Беотийским союзом носит лишь временный характер. Афины ничего не забыли.
Геродот тогда возразил: хорошо ли дразнить медведя в его собственной берлоге. Но Первый стратег отрезал: Беотийский союз должен быть разрушен, так как представляет угрозу для Афин в стратегически важном регионе. А значит, нечего стесняться…
В общем, денег за свое выступление он не получил. Не помогло даже вполне справедливое замечание, что во время платейского сражения после того, как копейщики Артабаза отступили в Фокиду, фиванцы и прочие беотийцы не бежали с поля боя, а продолжали храбро сражаться с афинянами. Особенно отличился отряд беотийских всадников под командованием Асоподора, сына Тимандра, изрубивший в конной атаке шестьсот афинян.
Филомела постаралась отвлечь почетного гостя от мрачных мыслей. Незаметно для галикарнасцы она приказала виночерпию побольше разбавлять вино, чтобы тот не заснул. Не забыла прислать мальчика-раба с наполненной миндалем миской – пусть гость погрызет орехи, они мешают сильному опьянению.
Потом перешла к соблазнению страдальца женским телом. Разумеется, своими собственными чарами шестидесятилетняя бывшая гетера уже никого не могла прельстить. За нее это предстояло сделать стайке свободных от посетителей диктериад.
Зная, что гость повидал мир, она велела девушкам нарядиться чужестранками. Реквизита для игр с переодеванием в ее доме терпимости хватало. Да он по большому счету был и не нужен. Гость должен любоваться на тело, а не на тряпки.
Сначала из-за ширмы зазвучала мелодия в исполнении флейты и систра. В одноместный покой вбежала жизнерадостная чернокожая диктериада с высоким нубийским париком из конских волос на голове, который искусственно удлинял широкое скуластое лицо.
На ее шее позвякивали золотые кольца, а лоб был изрезан шрамами. Резко сорвав с бедер кусок леопардовой шкуры, она предстала перед Геродотом во всей своей красе – с бритым лобком, маленькими торчащими грудями, сильными ногами, крутыми бедрами.
Эфиопку сменила томная не то сирийка, не то иудейка – под переливчатые звуки самбики. Она тоже была в парике, но обычном, египетском, закрывающим лоб и плечи. Голубой муслиновый синдон, украшенный цветочным орнаментом, недолго закрывал ее полноватое тело.
На медной коже запястий и щиколоток диктериады белыми полосами выделялось серебро браслетов. Красные ногти сочетались с не менее красными ареолами сосков. Подбритый с боков лобок пересекала выстриженная в полосу ровная поросль. Большая грудь колыхалась в такт медленным движениям.
Обе девушки то сходились, то расходились, держась за руки перед клинэ Геродота. Повернувшись к нему лицом, поводили плечами, делали руками кругообразные движения, призывно играли бедрами. На галикарнасца пахнуло запахом аравийского нарда.
Наконец, дробно забил тимпан, переливчато засвистела сиринга, взвилась трель флейты в сочетании с нежными руладами самбики. По покою пронеслась стройная длинноногая девушка в оранжевом хитоне с вышивкой. Геродот узнал в орнаменте вавилонские розетки и звезды. Вместе с ней ворвался аромат ванили и шафрана.
Пропитанные маслом волосы прелестницы отливали золотой желтизной. На щеках играл нежный румянец. Длинные черные ресницы оттеняли подведенные свинцовым блеском глаза. В ушах подрагивали маленькие серебряные колокольчики. На не тронутом бритвой лобке курчавились черные волосы.
Теперь уже все три девушки танцевали перед Геродотом. Настолько близко, что он легко мог дотянуться до каждой из них рукой.
«Три – так три», – со сладкой обреченностью подумал галикарнасец, чувствуя, как под хитоном просыпается вожделение.
Вскоре подушки полетели на пол. Геродот сполз на ковер и позволил диктериадам стянуть с себя гиматий и хитон. Последнее, о чем он подумал: «Зато фиванские свиньи надолго запомнят мое выступление…»
Затем отдался во власть спасительной похоти. Теперь он только чувствовал, желал, добивался… Переплетение рук и ног, жадные уста, влажные языки, соленый вкус на губах… Стекающий между грудей пот… Пальцы во рту… Стоны наслаждения… Распахнутые в страстном жаре чресла… И грубые, настойчивые толчки…
До Кенхрей Геродот добрался на лембе Харисия.
Старый друг вез в Коринф амфоры с медом. Вообще-то аттическими сладостями, такими как смоквы и мед, торговать за пределами края было запрещено, однако подорожная фортегесия Буле, которую Геродот предъявил элимену, и на этот раз избавила корабль от досмотра.
Когда мореход освободился от вечерней вахты, галикарнасцы откупорили амфору с вином. Так они и сидели в носовой рубке почти до рассвета, вспоминая Галикарнас, Самос, Навкратис, Афины…
Утром показались Кенхреи. На левой оконечностей мола высилась огромная медная статуя Посейдона, державшего в правой руке дельфина, а в левой – трезубец.
Бог морей грозно хмурился, словно предупреждая заходящие в гавань корабли о том, что намерен защищать древнюю Эфирею от посягательств захватчиков.
Чуть в стороне, на берегу под навесом скал белел храм Афродиты. На противоположной стороне рейда виднелись колонны храмов Асклепия и Исиды под красной черепичной крышей.
Над гаванью горбатились Онейские горы, прильнув к прибою, словно бык на водопое. Геродот с любопытством наблюдал, как из скалы извергается чистый поток, а над тем местом в море, где вода пенится, носятся чайки, то и дело пикируя вниз за рыбой.
– Купальня Елены, – со знанием дела заметил стоявший рядом мореход. – Говорят, вода в источнике соленая, но теплая.
Геродот вспомнил, как когда-то проплывал мимо этого места с дядей Паниасидом. С тех пор священная купальня совсем не изменилась – те же птицы, то же белое бурление в морской лазури, тот же увитый плющом алтарь.
Харисий успел разгрузиться к полудню. Заказавший товар купец предложил ему и Геродоту отдохнуть несколько дней в его доме, пообещав, что гости точно не заскучают. Трое матросов после расчета направились в портовый квартал тратить заработанное.
Геродот хотел сразу поехать к Кобону, однако Харисий попросил друга не отказываться от приглашения. Сказал, что к своему связнику тот всегда успеет, а вот отношения с Мосхионом неплохо бы завязать покрепче. Купец вроде бы честный, обязательный – и заплатил, как обещал, и товар забрал без проволочки. С такими надо дружить.
– Я не очень-то мастак вести учтивые беседы, – виновато сказал он. – Ну, ты и сам знаешь… А тебе Мойры язык хорошо подвесили. Сделай одолжение, давай у него вместе поживем.
– Не вопрос, – тут же согласился Геродот.
Объяснив, как найти его дом, купец отбыл в форейоне к своему складу во главе подвод с товаром.
До городской стены друзья тряслись на телеге, груженной клетками с курами. Стоило ей подпрыгнуть на ухабе, как птицы заходились встревоженным кудахтаньем.
Вдоль дороги долго тянулись надгробия некрополя. Когда путники въехали в кипарисовую рощу Кранеон, показался священный участок Афродиты Меланиды.
Покровительница гетер одной рукой придерживала пеплос у живота, при этом другую руку с зажатым в ней краем одежды отвела в сторону, будто на мгновение приоткрыв грудь для взоров почитателей ее красоты. Точь-в-точь как опытная в искусстве соблазнения жрица любви.
«Почему коринфяне называют ее „черной“? – подумал Геродот, вглядываясь в беломраморное тело богини. – Не иначе из-за того, что плотским радостям, как правило, предаются под покровом темноты».
Бросив взгляд на карьер за рощей, где надрывались рабы, добывая богатую золотом коринфскую медь, галикарнасец досадливо отвернулся. Сколько лет уже прошло с тех пор, как он попал в рабство на Хиосе, а неприятные воспоминания все еще отдают болью в сердце.
Наконец, далеко впереди вырос холм Акрокоринфа. Даже на таком расстоянии бросалась в глаза зелень оливковых садов на священных участках Гелиоса, Афродиты и Геры Бунаи с белыми вкраплениями алтарей и святилищ различных богов.
Зубчатая стена цитадели, выпятив прямоугольные пиргосы, извивалась по склону холма словно раненая змея под копытами коня. А у ее основания раскинулся город в окружении более мощной, но такой же извилистой и усиленной башнями стены, над которой золотыми птицами застыли акротерии фронтонов.
Миновав стихийный придорожный рынок перед Кенхрейскими воротами, подвода загрохотала по квадрам Портовой улицы. Куры, едва успевшие привыкнуть к болтанке в колеях грунтовой дороги, вновь недовольно заголосили.
На Рыночной площади пассажиры распрощались с возницей. Следуя указаниям купца, от ипподрома они прошли к театру, с любопытством озираясь по сторонам.
Полис накрыл Геродота звуками.
Крики играющих в чет-нечет мальчишек. Шорох ручной мельницы. Треск разваленного колуном полена. Плеск воды в нимфее – вода переливается через край наполненной гидрии, а женщина и не замечает за разговором с соседкой…
Шелест подошв. Вот призывно закукарекал обнаруживший червяка петух. Утки крякают возле пруда. Испуганные кошкой голуби сорвались с крыши сарая…
А там заточник с неприятным скрежетом водит лезвием топора по точильному камню. Коринфянка окатила голого карапуза из ведра. Тот с ревом трет глаза…
Осел кричит. Подвода с хрустом дробит уличную насыпь. Хозяйка рубит на разделочном столе капусту. Уличный меняла бренчит монетами. Слепой музыкант на перекрестке перебирает струны лиры…
Каменщик стучит молотком по зубилу. Скрипит гончарное колесо под ногой горшечника. Из кузни доносится дробный звон – то гулкий, то мягкий и тонкий. У торговца рыбой в корзине вдруг забилась ставрида. Так он с рахзмаху колотит ее головой о жердь навеса…
И запахами.
Пахнет горелым деревом – это дым кухонных костров. Если дух противный, вонючий, значит, от свежего навоза. Едкий – уксус, приятный – жарят мясо. А еще то, что можно легко различить – запахи яблок, рыбы, резаного лука…
Но вдруг ноздри забились пылью от только что прогрохотавшей мимо телеги. Прочихавшись, путники двинулись дальше. Обогнули полукруглое здание, дошли до храма богини удачи Тихе, а затем свернули на Морскую улицу.
Расположенный в начале улицы дом купца представлял собой большое двухэтажное здание со складом на первом этаже и жилыми помещениями на втором.
Геродот снова начал различать запахи. От агоры потянуло сладковатым дымком горящих в тимиатерионах благовоний. Из соседнего сада ветер доносил аромат зрелых персиков.
Вот и ворота.
По огороженному сараями внутреннему двору, тяжело переваливаясь, бродила пара свиней. Привязанный к кольцу в стене чалый конь добирал остатки корма из торбы. Пес в тени амбара увлеченно облизывал изгрызенную до белизны кость. Из овчарни доносилось блеянье суягной овцематки.
Чернокожая рабыня мыла возле колодца большой керамический пифос. Стоило прошелестеть шальному порыву бриза со стороны Коринфского залива, как яблоня согласно закивала ветвями в углу двора. Котенок при этом попытался лапами поймать солнечный блик на колесе ручной мельницы.
Когда во двор вошли чужаки, пес зарычал. Однако домашний раб, убиравший лопатой навоз в овчарне, прикрикнул на него, бросил лопату и быстрым шагом направился к воротам.
Выслушав Геродота, он тут же позвал хозяина. Вскоре галикарнасцы зашагали по дорожке из тростниковых циновок в андрон. Еще влажные от омовения ступни холодил гуляющий по анфиладе комнат сквозняк. Из кухни доносился запах свежеиспеченного хлеба.
Мосхион встретил их радушно. Приказал одному из рабов принести вина, закуски, воды для рук. Геродот первым делом подложил несколько лучин к тлеющим углям очага Гестии, чтобы сделать приятное хозяину дома.
Затем повернулся к нему и многозначительно сказал:
– Белый тополь… С Акрополя… Мне их продал знакомый жрец. Я специально взял с собой вязанку для особых случаев.
Польщенный коринфянин поднял тост в честь гостей.
Потом поинтересовался:
– Ну, с Харисием все понятно – он моряк. Даже не буду спрашивать, сколько раз он тут побывал… Ну а ты – первый раз в Коринфе?
– Второй, – ответил галикарнасец.
– С какой оказией? – продолжал расспросы купец.
– Вообще-то я логограф, автор сочинения о разных странах и народах. – Геродот развел руками. – Вот путешествую… Собираю материал. Труд уже написан, но всегда можно что-то добавить, изменить.
Мосхион с выражением уважения на лице закивал головой.
Бесхитросно спросил:
– Женат?
– Был… Вдовец.
– Давно? – осторожно поинтересовался купец и, не дожидаясь ответа, добавил: – Я почему спрашиваю… Ты в трауре или нет.
– Давно, – спокойно сказал Геродот.
Мосхион оживился:
– Тогда вот что… От моряка отказа не жду. У вас по жене в каждом порту… Так?
Он хитро посмотрел на Харисия.
Тот с улыбкой согласился:
– Да вроде того.
– У нас тут одна бывшая гетера держит диктерион… Очень рекомендую. Девочки – просто медовые пряники. Все как на подбор. Да и их мамаша элидийка Никарета еще сама – ого-го!.. Рванем туда?
Галикарнасцы переглянулись. В глазах друга Геродот прочитал немую просьбу. Он молча кивнул. Тогда Мосхион поднялся. Поднялись и собеседники. Компания под руководством торговца сладостями отправилась за сладким.
– Только – чур! Никарету не провоцировать, – предупредил Мосхион. – Она, может, и не прочь сама подзаработать, но муж Сималион с нее глаз не спускает. А мне неприятности в Коринфе не нужны.
От агоры до заведения Никареты было недалеко. Геродоту показалось, что с того времени, когда он побывал здесь в первый раз, на площади прибавилось скульптур.
Агора пестрела мраморами: желтым и розовым из Лессинии, безупречного белого цвета с острова Парос, зеленым из лаконской Крокеи, цвета слоновой кости с Гиметтских гор, черным тартесским…
Вот этой статуи Артемиды Эфесской он не помнит. А ведь точно запомнил бы. Голова и кисти рук богини – черные. На голове высится калаф в форме башни с аркой как у фригийской Кибелы. За плечами – широкий диск, будто это не Луна, а щит-гоплон.
По рукавам белого пеплоса карабкаются львы. Ноги обтянуты длинной юбкой с изображением львов, грифонов, коней, пчел… А главное – груди, символ плодовитости. Не меньше двух десятков оголенных полных грудей свисают из-под пекторали до пояса. Так и манят присосаться.
К двум статуям Зевса – Подземного и Высочайшего – прибавилась третья. Геродот хотел прочитать надпись на стеле, но, увидев, что пока он любовался скульптурами, друзья успели отойти на приличное расстояние, поспешил за ними.
Такое количество изображений Зевса в Коринфе Геродота не удивило. Где, как не в городе сына, должны почитать отца. А кто первым поселился в этой области – Коринф, сын Зевса, Эфира, дочь Океана, или Марафон, сын Эпопея – пусть разбираются коринфяне.
«Сколько же лет прошло? – подумал он, потом мысленно подсчитал: – Сейчас мне тридцать девять. Тогда было пятнадцать, значит… Двадцать четыре года!»
Наконец, Мосхион остановился перед нимфеем в виде наиска с рельефной головой горгоны Медузы, из распахнутого рта которой в круглый бассейн под нишей била струя проточной воды.
Диктерион Никареты занимал похожее на дом Мосхиона двухэтажное здание, но только без склада. От нимфея к дверному проему в стене вела аккуратная вымостка с цветочными кадками по краям. Бронзовый дверной молоток в форме фаллоса недвусмысленно намекал прохожему, какие именно услуги здесь можно получить.
Быковатый привратник окинул гостей колючим взглядом, мгновенно определив их денежный статус. И безоговорочно распахнул дверь. Взгляду Геродота открылся световой двор, в центре которого зеленела лужайка в обрамлении кустов шиповника.
Над распустившимися цветами вились пчелы. Галикарнасец живо представил себе, как хорошо в теплый летний вечер лежать здесь на подстилке с готовой к любви диктериадой.
От шиповника исходит тонкий аромат. Девушка расслабленно откинула голову на подушки. Обнаженная грудь покраснела от поцелуев. Глаза кажутся сумасшедшими в томной неге. Ноги призывно раздвинулись, раскрыв розовый бутон. А он склонился над ней и опыляет, опыляет, опыляет…
С двух сторон двор был окружен длинными однодноэтажными пристройками. Третья – двухэтажный портик в антах. Противоположная с выходом на улицу – стена. Скорее всего, решил Геродот, каждая дверь бокового флигеля ведет в отдельную комнату, где диктериада принимает гостей.
Италики называют такие постройки «инсулами», а комнаты «кубикулами». По опыту он знал, что приоткрытая дверь означает предложение зайти. Если дверь плотно закрыта, значит, девушка не одна.
Мосхион уверенно двинулся к портику с двумя дорическими колоннами, в глубине которого пряталась дверь вестибюля. Омыв ноги, гости вслед за рабыней поднялись по скрипучей деревянной лестнице в гинекей.
Никарета возлежала на подушках. Вечер только начинался, поэтому она встречала посетителей во всеоружии. Стянутые в пук на затылке волосы элидийки отливали масляным блеском.
Щеки были нарумянены, ресницы подкрашены тушью, брови отчернены. Бледность тщательно скрываемой от солнца кожи подчеркивал темно-коричневый хитон.
Тыльную сторону ладоней, которые, как ни старайся, от загара не уберечь, бывшая гетера искусно замазала свинцовыми белилами. В ушах и на шее блестело что-то золотое. В ложбинке откровенно полуоткрытой груди висел финикийский стеклянный арибалл с благовонием.
Перед Никаретой стояла миска ароматных пастилок из смеси миртового масла, смолы мастиковой фисташки и муки. Геродот такие уже пробовал – очень способствуют освежению дыхания.
– А, Мосхион… промурлыкала она, одарив гостя ослепительной улыбкой. – Спасибо за чудесные позолоченные сандалии из Сикиона. Они отлично подходят к моему хитону.
Потом изучающе посмотрела на его спутников:
– Кто это с тобой?
Польщенный похвалой элидийки купец представил друзей:
– Галикарнасцы… Харисий – навклер, привез отличный мед из Афин. Геродот здесь проездом, говорит, что путешественник… А еще пишет заметки обо всем увиденном в дороге.
– Так ты и обо мне напишешь? – заговорщическим тоном проговорила Никарета.
– Почему бы и нет, – легко согласился Геродот. – Конечно, если будет о чем вспомнить.
– Будет… Будет… – заверила его элидийка.
Поманив рабыню, приказала:
– Приведи Лаису.
Вскоре рабыня вернулась вместе с девушкой, которой на вид было чуть больше двадцати. Одетая в полупрозрачный хитон из косского льна, благоухающая смесью масел с ароматом айвы, аниса и можжевельника, в венке из свежих луговых цветов диктериада казалась нимфой, спустившейся со склонов хребта Оней в заведение Никареты.
Окунувшись взглядом в ее глаза цвета незабудки… Или нет, скорее садового вьюнка, но не по ярко-синему краю распустившегося бутона, а в самой сердцевине, там, где от желтой ямки с пестиком белизна постепенно превращается в голубую нежность… Геродот понял, что пропал.
– Мина, – полушепотом сквозь зубы сказала Никарета, вглядываясь в лицо галикарнасца.
– Что? – не понял тот, глупо глядя на нее.
– Я говорю: мина… И она – твоя до утра. Может развлекать тебя разговором, а может вылизать с ног до головы, как готовая на все порная.
А… – спохватился Геродот. – Хорошо… Только у меня с собой столько нет.
Он повернулся к Мосхиону:
– Одолжишь?
Но купец лишь развел руками в поддельном сожалении:
– Не могу… Ты же знаешь, я с Харисием расплатился.
Харисий пожевал губами. Хотел уже предложить другу часть денег, заработанных на перевозке меда, однако Геродот принял решение.
Он с отчаяньем в глазах посмотрел на Никарету:
– Поверишь в долг? А я прямо сейчас пошлю твоего раба к другу за деньгами. Если ты позволишь…
– Позволю, – с хищной улыбкой ответила элидийка.
Нацарапав на глиняном остраконе несколько слов, галикарнасец передал его смазливому кудрявому парню с подкрашенными глазами, который, похоже, в диктерионе был не только посыльным. Затем объяснил, как найти дом Кобона.
После того как раб убежал выполнять поручение гостя, Геродот переключил все внимаие на Лаису. А коринфянка только этого и ждала. Тряхнув распущенными белокурыми волосами, она дерзко уставилась на симпатичного чужеземца.
Подкрашенные кармином губы еле заметно изогнулись в лукавой улыбке. Глаза заискрились словно сияющий ореол солнечного бога Гелиоса. Галикарнасцу показалось, будто крохотная бородавка в правом уголке губ – это не бугорок темной кожи, а ползущая вверх по стеблю мятлика божья коровка…
И он задохнулся от нежности.
А потом был длинный, но вместе с тем такой короткий вечер. Устав от любви, оба лежали, прижавшись друг к другу щеками. Он много и интересно говорил, она внимательно слушала.
Когда Лаиса рассказывала о себе, он почти ничего не понимал, лишь согласно кивал, наслаждаясь звуками голоса, жестами коринфянки, выражением ее лица и пытаясь исподтишка поймать пряди ее волос губами.
Ночью он вскидывался в тревоге, что вдруг она уже ушла. Нащупав рядом ее горячую руку, начинал покрывать поцелуями пахнущую кедровой смолой кожу.
Лаиса от этого тоже просыпалась, блаженно потягивалась и почти сразу закидывала ногу на его бедро, где уже напрягался и багровел готовый к беспощадной борьбе гоплит страсти…
Утром любовников разбудила рабыня. Наклонившись к коринфянке, она торопливо зашептала. Едва пришедший в себя Геродот понял только одно – явился какой-то знатный гость и требует к себе Лаису.
Он хотел выйти к наглецу, чтобы отчитать его и прогнать из диктериона. Однако Лаиса повисла у него на руке, отговаривая от необдуманных порывов. По словам коринфянки этот гость дарит Никарете много подарков, да и к самой Лаисе у него теплое и щедрое отношение.
Если ему сейчас нагрубить, то он обидится, а это заведению невыгодно. Она попросила галикарнасца обуздать свое негодование. Отнестить к положению бедной девушки с пониманием. Она же, в свою очередь, готова впредь принимать его по сниженной ставке.
Геродот, невыспавшийся, на нетвердых ногах, со звенящей пустотой в голове от многократно совершенных за вечер и ночь любовных атак – но вместе с тем счастливый и с надеждой на скорое свидание со своей возлюбленной – направился через поросший шиповником световой двор к выходу на улицу.
Из-за колонны портика на него ненавидящим колючим взглядом смотрел человек. Длинный шрам над верхней губой изогнулся в мстительной ухмылке.
Ноздри мясистого носа раздувались как у быка перед рывком на обидчика. Оттопыренные уши чутко ловили звуки шагов врага, его дыхания, шороха сандалий по гравию. Чтобы мгновенно опознать при следующей встрече… И уже больше не отпускать.
Шамаим узнал Геродота сразу. Пока он буравил спину галикарнасца глазами, в его памяти пронеслись воспоминания шестилетней давности. Тогда, в храме Инанны в Арбеле, он почти умер. Лишь две крохотные искорки жизни бились где-то в глубине под висками.
Удар о каменный пол лишил его сознания, дыхания, почти остановил сердце. Сикофант превратился в безжизненное и недвижимое тело, которое выжившие после камлания Элькоша жрицы посчитали трупом.
Похожий на мертвеца Шамаим пролежал вместе с настоящими мертвецами перед зиккуратом Инанны весь следующий день. А когда ночная свежесть захолодила кожу, он пришел в себя.
Но уходить не торопился. Утром он соорудил себе из палки костыль и вернулся в храм в надежде найти куклу. И нашел. От того падения у него осталась память – сломанная нога плохо срослась, поэтому теперь он хромал.
Шамаим вернулся в Пелусий, пряча от хозяина глаза, как провинившаяся собака. Руббайон не скрывал своего разочарования в когда-то удачливом и исполнительном боевике.
Выслушав порученца, он молча уставился на него мутными от меконина глазами.
Потом проскрипел:
– Не этого я ждал от тебя. Иди пока… Я подумаю.
И указал рукой с негнущимися пальцами на выход.
Шамаим знал – это приговор. На семейном совете он предложил жене бежать из Пелусия в Ассирию. Признался, что в Ниневии у него хранятся большие деньги и пообещал безбедную жизнь для нее и дочери.
Она заявила о своем твердом решении остаться, так как собиралась стать одной из работниц храма богини-кобры Уаджет, покровительницы Нижнего Египта. В храме ее никто не тронет. А он пусть заботится о себе сам.
– А дочь? – спросил он.
– Останется с твоей матерью. Так я смогу с ней видеться. Табниту нужен ты, а не ребенок.
Но Шамаим все для себя уже решил. Ночью, пока жена спала, он забрал дочь и, умоляя ребенка не плакать, бросился в порт. Еще до рассвета египетский барис отплыл на Родос. Стиснув зубы от злости, сикофант смотрел на удалявшиеся огни гавани.
На Родосе он пересел на келет, который направлялся в Коринф с амфорами рецины из местного белого винограда. Шамаим рассудил, что в независимом городе, расположенном между Спартой и Афинами, легче всего затеряться чужестранцу.
Прибыв в Коринф, он сначала зарабатывал на жизнь привычным ремеслом штабелевщика. Пока он дневал и ночевал в Лехее, чтобы заработать авторитет у портовых распорядителей, за дочкой присматривала многодетная коринфянка из соседнего дома.
Постепенно Шамаим зарекомендовал себя трудолюбивым и безотказным работником, оброс знакомствами, выплатил долги. Вскоре нашлись и соотечественники.
Однажды во время пьянки в портовой харчевне сикофант сболтнул лишнего о своем прошлом. Сидевший рядом с ним коринфянин не поверил ему и поднял на смех. Подкараулив обидчика среди штабелей деловой древесины, он хладнокровно его зарезал.
После этого о нем пошли слухи как об опасном человеке. Что на самом деле было чистой правдой. Сколотить шайку из таких же, как он сам, головорезов, бывшему порученцу Табнита не составило труда. Теперь его называли за глаза «Колченогий», а в лицо «Пелусиец».
Банда грабила подводы с товарами, направлявшиеся из Лехея в Коринф. Расстояние от причалов до Лехейских ворот полиса составляло всего двенадцать стадиев, поэтому некоторые слишком уверенные в себе купцы предпочитали не тратиться на охрану. А зря…
В одном месте дорога проходила через оливковую рощу. Обходя скалу, на которую по преданию Марафон, сын Эпопея, забрался, чтобы спастись от насилия отца, она резко виляла в сторону. При этом терялась из виду и со стороны Лехея, и со стороны Коринфа.
Вот здесь-то банда из пяти человек и нападала на беспечного торговца. Свидетелей грабители убивали, товары забирали себе. Труп купца до утра оставался висеть на дереве. За бандой закрепилось мрачное название «ночных вешателей».
Довольно быстро у Колченогого появились деньги. Он нанял для дочери сиделку. Завел в диктерионе Никареты постоянную любовницу – белокурую коринфянку Лаису. Заваливал ее подарками, баловал, ласково называл Снежком за цвет волос…
В тот злополучный день он решил после ночной смены снять напряжение хорошим перепихоном, а потом вздремнуть в объятиях Снежка. Явился в заведение – и что же: его Снежок занят каким-то галикарнасцем.
Шамаим начал качать права, однако Никарета твердо заявила: гость заплатил крупную сумму. А значит, вправе распоряжаться диктериадой до утра. Таковы правила заведения! Но после полудня девушка – его. Пусть подождет, если хочет. Или выберет другую диктериаду.
Шамаим решил подождать. И что он увидел! Из покоя Лаисы вышел Геродот. Человек, за которым ему пришлось гоняться по Финикии и Междуречью. Из-за которого он чуть не погиб в Арбеле, поставил под угрозу смерти свою семью в Пелусии. И теперь вынужден скрываться от мести Табнита.
Колченогий отметил, что фортегесий мало изменился за эти годы. Все такой же высокий и широкоплечий. Лишь походка стала немного усталой, да лицо покруглело. А борода все такая же – иссиня-черная. Хотя утомленность движений можно понять – он ведь только что вышел от Лаисы.
Побледнеший от гнева Шамаим лихорадочно думал, что делать. Но для себя решил: теперь фортегесию конец. Покинув двор, он осторожно двинулся вслед за жертвой. Наконец Геродот вошел в дом на Морской улице.
Шамаим сжал кулаки: «Есть!»
Для верности он выждал до полудня. Геродот из дома не выходил. Оставалось собрать банду и придумать план похищения жертвы. Колченогий мог бы просто зарезать фортегесия в уличной толчее. Но он так долго ждал момента, когда жертва наконец испустит дух, что ему хотелось для нее не мгновенной и легкой, а длительной и мучитальной расправы…
Утром следующего дня Геродот отправился на Акрокоринф. В заведение Никареты он собирался заглянуть только вечером. Деньги от Кобона галикарнасец получил еще вчера. За долгом сразу после обеда в дом Мосхиона явился тот самый кудрявый паренек с масляным взглядом.
Душа Геродота, конечно, рвалась к Лаисе, а при воспоминании о восхитительной ночи его вновь охватывало вожделение, да такое, что приходилось драпировать складками гиматия выпирающий спереди хитон.
Но он намеренно не торопился в диктерион, давая телу отдохнуть, напитаться жаром, подготовиться к любовной схватке. А главное – ему нужно было посмотреть на лагерь лакедемонян, который они разбили на западном склоне Акрокоринфа неподалеку от источника Пирены.
Для этого было необходимо войти в крепость через Фенеатикийские ворота, подняться на скалу над святилищем Илитии и сделать вид, будто он любуется видом на Стимфалийскую долину и гору Скиатис.
Проезжая грунтовка, больше похожая на прогон для скота, петляла по склону. Геродот вышагивал по дороге, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на змею.
На крутых отрезках он помогал себе посохом. Морщился, если между пальцами ноги застревал камешек. На лежащий в долине Коринф афинский разведчик не смотрел – еще успеет налюбоваться прекрасным видом города с вершины.
Впереди над кронами олив виднелся треугольный фронтон храма Кибелы. Между стволами мелькнул жертвенник Гелиоса, получившего некогда этот холм в подарок от гекатонхейра Бриарея. Цитадель закрывала вершину холма стенами, как поля петаса закрывают лоб крестьянина.
Сзади раздался дробный перестук. Теперь он обернулся. Со стороны города его нагоняла четырехколесная подвода, груженная хворостом. Возница с замотанной по самые глаза головой нахлестывал пару ослов.
Рядом с подводой вышагивали двое крестьян, тоже закрывая лица краем головного платка. Каждый держал на плече мотыгу. Галикарнасцу бросилось в глаза, что один из них сильно хромает.
«Странно, – удивился Геродот, – пыли нет, а они лица прячут».
Галикарнасец заподозрил неладное только тогда, когда подвода поравнялась с ним. Он даже не понял, что именно его насторожило. Не то гнетущее молчание обычно говорливых коринфян, не то злобный взгляд, брошенный на него хромым крестьянином. Однако за время, проведенное в странствиях, Геродот научился распознавать знаки своего внутреннего доброго даймона.
Он широко шагнул в сторону. Вроде бы остановился, но зачем-то сделал еще один маленький шаг. Торопливое неосознанное движение его и спасло, потому что именно в этот момент мимо его головы пролетело лезвие мотыги. Да с такой силой, что галикарнасцу показалось, будто кто-то дунул ему в лицо.
Геродот мгновенно перехватил посох обеими руками. Ближайший к нему крестьянин налетел на него, как карийский боевой петух. От следующего удара мотыгой посох треснул посередине. Поэтому когда крестьянин ударил третий раз, в руках галикарнасца остались лишь два бесполезных в драке куска дерева.
Геродот резко попятился, глазами шаря по грунтовке в поисках подходящего камня. Ступня зацепилась за крупный обломок, нога подвернулась, и он повалился спиной на дорогу.
В следующее мгновенье на него налетели уже двое крестьян. Перевернув галиканасца лицом вниз, они заломили ему руки за спину, связали кисти веревкой, а на голову набросили черный мешок.
Вскоре он лежал в подводе под рогожей. Сверху на грудь давили ветки. Плотная материя мешка почти не пропускала воздух. Геродот почувствовал, что задыхается.
Он закрыл глаза и погрузился в забытье.
Геродот пришел в себя, когда его окатили из ведра.
Вода стекала по бороде на хитон. Весь перед был мокрым, будто он обмочился. Галикарнасец сидел на клисмосе, обхватив вывернутыми назад руками спинку.
Сразу вернулись ощущения. Кисти резануло болью, суставы плеч тупо заныли. Зато он дышал полной грудью. Геродот облизнул губы, с испуганной радостью отметив, что зубы целы, да и привкуса крови во рту нет. Значит, его не били.
Галикарнасец осмотрелся.
На стене висит связка потертых ремешков оголовья, под ней стоит прислоненная к стене пара колес. Еще одно колесо с треснувшим деревянным ободом валяется на полу.
Рядом лежит кипа сыромятных шкур. На деревянном столе разложены металлические инструменты шорника: пробойники, нож, шила, скребки, ножницы, кромкорез…
По глиняному полу разбросаны клочки сена, рассыпано зерно. В дальнем от него углу стойла два привязанных к столбу осла равнодушно жуют траву. Пахнет навозом. Лопата, вилы…
Подняв голову, он увидел на кровельной балке голубя с надутым зобом. Оттуда доносилось низкое призывное воркованье. Под соломенной крышей сгущались сумерки.
«Я в стойле… Уже вечер… Кто меня облил?»
Внезапно сзади чья-то сильная рука схватила его за волосы. И резко потянула на себя. Геродот сидел с задранной головой, а над ним склонилось лицо.
– Ну, привет, – сказал человек на койнэ с сильным восточным акцентом.
Галикарнасец вздрогнул, будто увидел духа из детских ночных страхов – мучноволосую старуху Алфито или вампиршу Эмпусу. Однако на него смотрело земное существо. Хотя он был готов поклясться, что когда-то оно было трупом.
– Ты?! – хрипло выдохнул он.
– Я, – мстительно подтвердил Шамаим. – Вот мы и встретились… Хотя встречались раньше. Только ты вряд ли это помнишь.
Но Геродот помнил: колючий взгляд человека на причале в Библе, освещенное луной лицо погонщика сидонцев в Халабе, этот же человек в караване, который движется по пустыне Аш-Шам, потом он же с оскаленным лицом и ножом в руке в храме Инанны и, наконец, теперь уже знакомое, но измученное и бескровное лицо трупа на священном участке перед храмом.
– Кто ты? – спросил он.
– Мое имя – для тебя пустой звук. Все равно ты скоро умрешь. Но тебе может быть известно имя того, кто меня послал… Табнит.
Геродот задумался, однако через мгновение снова поднял на Шамаима глаза:
– Руббайон финикиян Пелусия.
Тот кивком подтвердил.
Потом прошипел:
– Из-за тебя мне пришлось бежать из Пелусия. И забрать дочь… Что с моей матерью – я не знаю. Жены у меня теперь нет… Табнит не может мне приказывать, потому что я больше не его цепной пес. – Его глаза налились кровью, когда он рявкнул: – Но во всем виноват ты!
И снова спокойным шипением закончил:
– Поэтому ты умрешь медленно и страшно.
Геродот содрогнулся: этот не то безумец, не то прирожденный изувер не шутит.
Он сглотнул ком в горле: «Так вот как мне аукнулся тот дурацкий разговор с Табнитом в Пелусии… Но винить некого – сам виноват… Неужели все зря… Путешествия, наблюдения… Записи… Что теперь будет с „Историей“? Кто ее продолжит? Кому передать накопленные знания и опыт? Ассирийский логос не закончен… Сейчас я умру в муках… Какой-то бред».
Шамаим колченого подошел к столу с шорными инструментами. Выбрал шило с деревянной ручкой. Криво ухмыляясь, вернулся к пленнику. Зашел за спину, схватился за связанные кисти рук, рывком поднял их выше.
Геродот застонал от боли в плечах, пытаясь помешать мучителю. Но эта боль была ничем, по сравнению с той, которая накрыла его, когда Шамаим вогнал ему шило под ноготь большого пальца.
Брызнула кровь, запачкав хитон бандита. Геродот снова застонал, на этот раз громко и тягуче. Один из ослов равнодушно покосился на него. Второй так и не перестал жевать.
Галикарнасец бессильно откинулся на спинку клисмоса. А Шамаим обошел стул, чтобы посмотреть ему в глаза. Увидев в них страдание, довольно улыбнулся.
Геродот дышал быстро и тяжело. Со лба на брови, по вискам, по переносице стекали струйки пота. Ему стало жутко от того, что он в руках у изощренного палача. Беспомощный, жалкий… А спасения ждать неоткуда.
Шамаим снова подошел к столу. Теперь он выбрал скребок с широким полукруглым лезвием и расположенной под прямым углом ручкой. Попробовал острие пальцем. Улыбнулся улыбкой крокодила, зажавшего в зубах поросенка.
Вот он снова возле Геродота. Снова зашел ему за спину. Опять рывком поднял кисти рук. Приставил скребок к большому пальцу. Еще рывок… И окровавленная роговая пластинка полетела на грязный пол.
По стойлу разнесся вопль невыносимой боли. Геродот опустил голову и обмяк – боги из сострадания снова отняли у него сознание. Давая передышку перед следующей мучительной пыткой.
И в этот момент…
Кобон, публично рыночный надзиратель в Коринфе, а негласно связник Перикла, забеспокоился, когда Геродот не вернулся с Акрокоринфа. Галикарнасец отправился туда по его поручению для осмотра лагеря лакедемонян.
Задание не казалось ему сложным. Сам бы сходил – да годы не позволяют. Утром подняться в цитадель, к обеду – спуститься. За это время побродить по священному участку перед храмом Афродиты, для отвода глаз зайти в храм Геры Бунаи, потом принести бескровную жертву на алтаре Гелиоса. Описать лагерь лакедемонян лично по возвращении.
Для катаскопа – все просто. Даже если придется вычислять количество отрядов-эномотий в лагере. Наверняка Спарта прислала не больше лоха из пятисот гоплитов, так что подсчет палаток не должен занять много времени. А коней подсчитать и того легче, потому что в лохе их должна быть сотня.
Неужели галикарнасец попался гарнизонному дозору… Конечно, любой человек, открыто наблюдающий со склона холма за лагерной жизнью и передвижением гоплитов, вызовет у ополченцев подозрение.
Но Геродот – опытный разведчик. Изучивший десятки, если не сотни вражеских лагерей и крепостей в тяжелых условиях. Можно сказать: поднаторел в слежке. Он сумеет даже на людях восторгаться храмом или памятником, краем глаза высматривая то, что ему нужно.
Чужестранец всегда как на ладони. Однако в Коринфе афинский торговый преставитель, пусть и говорящий на ионийском диалекте, должен чувствовать себя, как дома, потому что он – тоже эллин.
Геродот просто не мог проколоться. Но тогда почему его до сих пор нет? Кобон задумался. Возможно, до Акрокоринфа он так и не дошел. С ним могло что-то случиться по дороге.
Обычные бандиты на Фенеатикийской дороге в пределах хоры Коринфа не орудуют из страха перед конными дозорами. Боевики подпольной ячейки Спарты? Могут… Но о прибытии в Коринф афинского разведчика знали только он сам и Перикл.
Личные враги Геродота? Вряд ли… Он здесь всего второй раз. Ссора в порту? Обидел кого-то на улице? Но он никогда не был грубияном… Надо выяснить, чем галикарнасец занимался в предыдущие дни.
Первым делом Кобон дал указания двум домашним рабам. Одного послал в Акрокоринф разузнать, не был ли вчера арестован крепостным дозором какой-нибудь подозрительный человек. Другой отправился в Лехей.
Из Акрокоринфа раб вернулся растерянным. Ополченец в воротах обол взял, при этом божился, что с утра в крепость заезжали только телеги с провиантом. Одинокого путника он бы запомнил.
Посланный в Лехей раб доложил о разговоре с портовым распорядителем. Тот подтвердил – да, Харисий отгрузил мед Мосхиону в день прибытия.
Корабль стоит у причала со свернутым и притянутым к верхнему рею парусом, швартовочные концы прочно обмотаны вокруг тумб, на палубе никого нет. Куда именно команда пошла из порта, ему не известно.
Кобон знал, что Геродот и Харисий остановились у торговца сладостями с Морской улицы. И теперь все ниточки вели к нему. Озадаченный рыночный надзиратель отправился к Мосхиону.
Тот не скрывал удивления:
– Последний раз мы с ним виделись сегодня утром. Он позавтракал и отправился на Акрокоринф. А я пошел по своим делам… Случилось чего?
Кобон ответил вопросом на вопрос:
– Что он делал вчера?
– Отдыхал… После диктериона. Мы там два дня назад были – я, он и Харисий. Только я там не ночевал. Еще вечером вернулся домой… Мне теперь много не надо. Искупал красного коня в нарастающий месяц – и свободен до убывающего. Еще и жена своего требует…
Торговец сладостями хохотнул. Однако Кобон не разделял его благодушия. Опыт подсказывал опытному связнику, что Геродот в беде. Но если он раскрыт как разведчик Совета Пятисот – это одно. Если подвернулся под руку разбойникам с большой дороги – другое. А месть личного врага – третье.
Поэтому он решил сначала отсечь случайные обстоятельства:
– К кому ходили?
– К Никарете.
– В диктерионе не было ссор? Каких-то неприятных ситуаций? Опиши, что помнишь…
– Так это… – Мосхион задумался. – Мы пришли… Никарета сразу Лаису вызвала. Геродот, как ее увидел, весь аж в лице изменился. Так она ему запала. Глаз с нее не сводил. Ну, вот… А потом он послал к тебе за деньгами мальчишку-андрогина… Геродот с Лаисой ушли. Я пошел к халдейке Цире. Харисий тоже остался. Утром пришел.
– Утром? – взвился Кобон. – Где он сейчас?
– Спит, наверное… Он после диктериона не просыхает. Еще там начал.
– Позови!
Пришел заспаный и помятый мореход. Но сон у него как рукой сняло, когда Кобон обрисовал ему ситуацию.
Харисий сразу заявил:
– Да – был шум… Какой-то постоянный любовник Лаисы громко возмущался, что она занята. А Никарета его к ней не пускала. Даже громилу привратника позвала. Я почти не спал… А утром вино глушил в гинекее, когда он явился. Поэтому все видел.
– Пошли к Никарете! – прервал морехода Кобон.
Бывшая гетера сначала все негодующе отрицала, но когда Кобон пригрозил ей закрытием заведения, сменила тон. Узнав, где живет покровитель Лаисы, он отправил сопровождавшего его раба собирать своих боевиков.
Напоследок расплакавшаяся Никарета попросила Кобона не говорить Шамаиму, кто его выдал, так как о нем ходят дурные слухи. В подтверждение своих слов коринфянка призналась, что штабелевщик расплачивается не только коринфскими серебряными статерами, но и афинскими тетрадрахмами. Бывает, что и золотом… А откуда у портового работяги такие деньги?
Кобон сразу заподозрил штабелевщика в двойной жизни. По словам бывшей гетеры, тот появился в городе не так давно. Если бы он имел связи или занимал высокую должность, Кобон о нем бы уже знал.
Но этот таинственный незнакомец сорит деньгами и качает права. И эти слухи… Золото, работа в Лехее… Неужели он напал на след «ночных вешателей»? Пока рыночный надзиратель ждал своих рабов, пришла уверенность: штабелевщик – один из банды грабителей, возможно, главарь.
К дому Шамаима отряд из шести боевиков подходил со стороны яблоневого сада, чтобы не спугнуть хозяина. Кобона несли в форейоне четверо рабов. Солнце уже садилось, добавляя багрянца ослабевшим от тяжести плодов ветвям.
Часового перед воротами снял лучник. Но тот успел вскрикнуть. На шум выбежал еще один бандит. Однако кравшиеся вдоль стены рабы Кобона времени зря не теряли. В короткой схватке он был зарезан.
Дальше драка проходила уже во дворе. Неожиданность нападения играла Кобону на руку. В ход шли не только ножи, но также все, что могло колоть, резать, оглушать.
Одного из бандитов боевики свалили с ног дубиной и забили насмерть. На другого накинули рыболовную сеть, а пока он выпутывался, искололи ножами.
Выскочивший из стойла Шамаим не сдавался. Его окружили, но он упорно отбивался вилами. Ранил одного боевика, за ним второго. Лучник в схватке не участвовал, так как боялся попасть в своих.
Колченогий метнулся к воротам. Еще мгновение – и он выскочит на улицу. Но метко брошенный камень сделал свое дело. Шамаим зашатался, выпустил из рук вилы. Потом осел на землю, обхватив окровавленную голову руками. Подбежавшие боевики связали его и швырнули на землю возле стены.
Кобон вышел из стойла, поддерживая Геродота под руку. Галикарнасца бережно усадили на землю возле колодца. Дали напиться прямо из ведра. Кобон положил на его изуродованный палец лист подорожника, после чего забинтовал его оторванным от хитона куском ткани.
– Ничего, – попытался он утешить друга. – Новый отрастет.
Геродот грустно улыбнулся.
Затем спросил, кивнув в сторону Шамаима:
– С ним что?
– Еще не придумал.
– Может, туда? – Один из боевиков показал рукой на гончарную печь.
– А что, – согласился Кобон, – хорошая мысль.
Пока боевики растапливали печь, штабелевщик сидел, опустив голову. Но когда в топке затрещали дрова, он вскинулся.
Мрачно посмотрев на Геродота, процедил:
– Просьбу выполнишь?
Геродот хотел промолчать, но внутренний даймон в который уже раз подсказал, что ответить стоит:
– Говори.
– Дочке не дай пропасть.
Геродот кивнул:
– Сделаю, что смогу.
Шамаим так же хмуро добавил:
– Она в доме… Нельзя ей смотреть…
Он хотел еще что-то сказать, но боевик заставил его замолчать ударом ноги в лицо.
Вскоре от печи уже веяло жаром, а из топки рвались искры. Шамаима уложили на гиматий, привязав концы к двум жердям. Чтобы он не орал, Кобон всунул ему в рот кляп, туго перетянув щеки тряпкой.
Четверо боевиков подняли носилки. Пока они шли к печи, Шамаим не переставал рычать и мотать головой. Геродот отвернулся, не в силах смотреть на чудовищную казнь.
Афинский разведчик бездействовал, предоставив правосудию Афин вершить свое дело.