451–450-й годы до н. э.

Вавилон, Навкратис, Афины

1

Геродот с Геликой сидели в саду под финиковой сливой, которую Зопир называл хурмой. После того как дочь погибшего кожевника заявила галикарнасцу, что не собирается возвращаться в Ниневию, он выглядел озадаченным.

– Вы с Кратером останетесь в Вавилоне? – Геродот удивленно вздернул брови. – А как же мать?

Гелика отрицательно мотнула головой:

– Нет… Вернее, Кратера я отправлю домой. Мама не сможет в одиночку справляться с хозяйством. Да и тосковать будет по нам, папе… Архонт обещал подыскать ему место погонщика в караване, который пойдет вверх по Тигру через Ниневию. А мне…

Она помедлила, затем нежно посмотрела на Геродота.

Взяла его за руку:

– Мне с тобой не хочется расставаться.

Галикарнасец молчал. После проведенной с ниневийкой ночи он сохранил голову холодной. Любовь молодой и горячей девушки была ему приятна, дорога, тешила его тщеславие. Но не более того…

В памяти Геродота все еще жили воспоминания о египтянке Тасуэи. С ней он действительно не помнил себя от страсти. Даже готов был забрать ее с собой в Афины.

Прошло больше года с момента их расставания. Но стоило ему душной вавилонской ночью закрыть глаза, как он, будто наяву, видел ее коричневые от загара плечи, тонкие запястья с серебряными браслетами, пляшущую Бэсит на щиколотках… Снова утопал в завораживающем блеске изумрудных зрачков.

Но готов ли он забрать Гелику…

Геродот поправил ладонью локон на ее виске. Поцеловал в лоб.

Мягко сказал:

– У нас еще есть время… Давай вернемся к этому разговору позже.

Потом с шутливым ужасом добавил:

– А вдруг ты передумаешь…

Вздохнув, она опустила глаза. Наконец снова посмотрела ему в лицо.

Тихо, но твердо сказала:

– Не передумаю.

Последующие дни пролетели в праздности. По утрам на сад опускались холодные туманы. Все чаще бог Нинурта громыхал над Загросским хребтом в грозовых тучах. После дождя саманные стены дома покрывались темными подтеками. Лишь изредка юго-западный ветер приносил с собой из Аравии горячее дыхание пустыни.

Эллины почти не выходили из дома Зопира. Вместо прогулок они нежились возле растопленных жаровен, облачившись в шерстяные гиматии. Геродот обучил Зопира, Гелику и Кратера восточным настольным играм.

Он смастерил поле для игры в египетские шашки сенет, разлиновав кусок кожи на квадраты. В квадратах нарисовал по памяти египетских богов. Вместо бит игроки использовали финиковые и абрикосовые косточки, высушенные свиные хрящики или овечьи копыта.

Из кипарисового полена Геродот выстругал палочки для выбора хода. Эти же палочки подошли и для игры в «Собак и шакалов». Иногда друзья затевали коттаб, хотя лучше галикарнасца в него не играл никто. Сказывалась практика, полученная им во время дружеских попоек сначала у Кимона, а потом у Перикла.

Зопир играл увлеченно, но уже не балагурил, как раньше. Он вообще стал вести себя проще. Показной аристократизм слез с него после бандитского налета, будто кожа с ошпаренного кальмара.

Наконец в начале месяца посейдониона, или по-арамейски «тхабиту»[127], из далекой Индии прибыл принадлежавший диаспоре вавилонских яванов корабль со слоновой костью.

Геродот целый день провел на причале канала Либильхегалла, наблюдая за погрузкой слоновьих бивней на лемб Дориея. Вечером он пришел усталым, но довольным: груз хорошо улегся в трюме, при этом неглубокая осадка корабля позволяла совершить длительное плаванье.

Глядя, как поденщики перетаскивают связки бивней по сходням, он не переставал думать о Гелике. До сих пор Мойры даровали ему настоящую любовь дважды. И они же с равнодушием небожителей лишили его этой любви.

Первый раз галикарнасец испытал по-настоящему сильное чувство к саммеотке Поликрите. Они создали семью в надежде на долгое счастье. Но жена умерла во время тяжелых родов.

Второй раз Геродот потерял голову от страсти к египтянке Тасуэи, хотя их любовные отношения закончилась с его отплытием в Афины. Он не имел права остаться в Египте, так как должен был передать Совету Пятисот реликвии эллинов. А она не могла последовать за ним из-за культовых обязательств перед богиней Бастет.

Все его последующие амурные связи напоминали скорее проделки пресыщенного вниманием нимф сатира. Вспыхнув на краткое мгновение горячей искрой, они быстро становились настолько безликими, что галикарнасец даже не мог вспомнить имя женщины, рядом с которой просыпался утром.

Беспорядочная чувственная вакханалия закончилась недавней катастрофой, когда Геродот попал в эротическое рабство к иудейской ведьме Рахели. Слава Зевсу Карийскому – ненадолго…

И теперь ему казалось, будто он достиг опасной черты, за которой простирается выжженная степь одиночества. Его мысли путались. А вдруг Гелика спасет его… Вдруг он сможет полюбить ниневийку… Пусть не настолько страстно, как Поликриту или Тасуэи. Но лучше так, чем вообще никак… Прав он или нет…

Корабль Дориея отплыл из Вавилона сразу после праздника зимнего солнцеворота. Отгремели народные гулянья, посвященные браку бога Набу и богини Тайшету. Прошли ежегодные забеги в честь победы бога Нинурты над птицей Анзу.

Солнце благополучно переправилось через реку смерти Хибур. На некрополе Нового города завершились обряды встречи и кормления предков, покинувших преисподнюю вместе с возродившимся солнцем. На ночном зимнем небе взошли созвездия «Барка» и «Козерог».

В последний день перед отплытием Геродот поздно вернулся из порта. Гелика, как всегда, встретила его нежным поцелуем. Нагрев на огне очага котел, ниневийка налила полный лутерий воды. Добавила ароматических масел. Геродот с видимым удовольствием погрузил ноги в медный таз и откинулся на спинку клисмоса.

Затем мягко сказал:

– Собирайся… Завтра, на рассвете, отплываем.

Она подбежала сзади, обхватила его плечи руками, зарылась лицом в волосы на затылке.

Остаток вечера Гелика складывала в сундук одежду и обувь. Выбирала только белое или яркое, а черную одежду откладывала в сторону. Тщательно перебрала арибаллы с благовониями. Завязала в узелок украшения: браслеты, фибулы, кольца, пряжки.

Потом долго и тепло прощалась с братом.

Утром домашние рабы выстроились перед аркой северного входа. Зопир горячо обнял друга.

– Жду тебя в Афинах, – с твердой уверенностью сказал Геродот.

– Приеду, когда будет с чем, – пообещал перс.

Затем добавил:

– Надеюсь, что скоро.

Вещи рабы погрузили на подводу. Кратер вызвался погонять осла. Прощание на причале прошло наскоро. Все уже было сказано и обещано. Отбывающие с надеждой смотрели в будущее. Провожающие старались им не завидовать.

– Береги маму! – прокричала Гелика брату с кормы лемба.

Он в ответ замахал рукой.

Покинув порт, корабль Дориея плавно вышел в Евфрат. Геродот с волнением смотрел на тройные стены Вавилона. Города, гибнущего и возрождающегося так же, как гибнут и воскресают божественные супруги Инанна с Думузи.

Пригородный квартал Литаму сменился кварталом Бит-Хаххуру. За каналом Нар-Барсиппа река плавно повернула к востоку. Квартал Бит-шар-Бабили через три парасанга слился с городом Барсиппа. Зиккурат Эуриминанки со священного участка Эзида смотрел на Евфрат стеной с изображением созвездия Борозды – высшей точки на небе, которую достигает Меркурий. Над Домом бога Набу на последнем ярусе храма в чаше металось неугасимое пламя мудрости.

Великая река плавно несла свои воды в Персидское море. А вдоль русла по тракту в Ниппур текла другая река, которая состояла из повозок, вьючных животных, скота, людей… Над вымосткой витало серое марево из поднятой сотней колес, копыт и сандалий пыли.

Листья пальм качались на ветру. Казалось, деревья пытаются стряхнуть с себя дорожный прах. Грязные лужи после дождя быстро превращались в топкую слякоть.

Дорожные рабочие – не то храмовые рабы-ширку, не то царские рабы-арду – с телег сваливали гравий, лопатами подмешивали его к битуму, после чего ровняли заплату деревянными катками.

Гелика во все глаза любовалась открывавшимися с борта корабля видами.

Вот каналы светлыми полосами взрезают черную илистую землю. Будто портной прошил швами из крупных стежков огромный траурный кетонет. Делянки кустятся зелеными всходами озимого жита. По клочкам паровой земли россыпью бродят отары, подъедая остатки пожухлой травы. В прибрежных болотах часовыми выстроились цапли.

Никто теперь в полях и садах не работает: семена посеяны, солома скатана в скирды, фрукты и финики собраны, а овцы – слава древним богам плодородия! – прокормят сами себя. Только вот надо вовремя подсыпать корм домашней птице – так это и не труд вовсе.

Освобожденные от тяжести плодов фруктовые рощи снова легко вскинули ветви. Финиковые пальмы потихоньку начинают выпускать из черенков свежие острые шипы. Опылять их еще рано – пусть сначала зацветут.

Изредка ниневийка бросала быстрый веселый взгляд на стоявшего рядом Геродота, словно хотела поблагодарить его за увлекательное путешествие. Он отвечал понимающей улыбкой.

Хора Вавилона тянулась по левому берегу до заката.

Торопясь захватить последние солнечные лучи, Геродот приступил к записям: «…Есть у вавилонян еще и другой весьма разумный обычай. Страдающих каким-нибудь недугом они выносят на рынок (у них ведь нет врачей). Прохожие дают больному советы [о его болезни] (если кто-нибудь из них или сам страдал подобным недугом, или видел его у другого). Затем прохожие советуют больному и объясняют, как сами они исцелились от подобного недуга или видели исцеление других. Молча проходить мимо больного человека у них запрещено: каждый должен спрашивать, в чем его недуг. Покойников вавилоняне погребают в меду, и похоронные обряды у них одинаковы с египетскими. Всякий раз как вавилонянин сходится со своей женой, он садится перед жертвенным сосудом, воскуряя фимиам; так же поступает и жена. На следующее утро оба они совершают омовение. Перед этим омовением они не должны прикасаться ни к какому сосуду. Такой же обычай существует и у арабов. Таковы обычаи вавилонян. Есть среди них три племени, которые питаются только рыбой. Пойманную рыбу они вялят на солнце и затем поступают так: бросают рыбу в ступку и раздробляют пестиком, а затем пропускают через кисейное сито. Потом из этой массы по желанию замешивают сырое тесто или пекут хлеб…»

2

Для плавания Дорией выбрал Западное русло Евфрата, чтобы избежать столпотворения в Среднем русле на подходе к торговым городам Ниппуру, Шуруппаке, Уруку и Ларсе.

Но даже сейчас приходилось лавировать между тяжелыми попутными зерновозами, чтобы не сесть на мель. В светлое время суток при слабом ветре, но с учетом течения корабль проходил десяток парасангов.

Ночью – меньше, из-за того, что приходилось двигаться осторожно и часто останавливаться для промерки дна лагом. По словам Дориея, до Персидского моря плыть придется не меньше четырех-пяти дней.

На подходе к Уру местность стала еще более болотистой. По берегам появились заросшие осокой лиманы. Рощи ив и тополей сменились густыми тамарисковыми зарослями. Плотной стеной топорщились чащи рогоза, камыша, тростника.

Чтобы не чувствовать себя бесполезным пассажиром, Геродот вписался в очередность вахт. Ему нравилось стоять на полубаке, держась за просмоленный штаг, и время от времени покрикивать кормчему: «Лево руля! Право руля! Прямо! Так держать!»

Ночью галикарнасец изредка отрывал взгляд от водной глади перед кораблем, пытаясь отыскать на небосклоне знакомые созвездия. А лиман за бортом будто отражал небесное дрожанье звезд. Это на бесчисленных островках дельты в окнах тростниковых хижин мерцали огоньки масляных ламп.

Гелика в это время мирно спала на корме корабля, с головой закрывшись овчиной, чтобы не тревожило комарье. Разжиревший месяц лениво плыл над рекой в безоблачном небе.

По бархатистой ряби серебрилась прямая, как стрела, лунная дорожка. Из прибрежных кущей доносились крики птиц, утробно гудел водяной буйвол, где-то вдали возле солончаков вразнобой выли шакалы.

В порту Уримского нома Дорией бросил якорь. К причалу он подходить не стал, чтобы не платить за швартовку. От пристани к прибрежным городам тянулись вымостки из утрамбованных вперемешку с асфальтом глиняных черепков и гравия. Вдоль дорог зеленели рощи финиковых пальм.

Два дня эллинам пришлось ждать попутной флотилии в Дильмун[128]. Наконец, корабль Дориея встроился в вереницу тяжеловозов, груженных лазуритом с копей Бадахшана, финикийскими кедрами, вавилонским зерном и ассирийским вином.

Геродот с волнением смотрел на земли загадочных предков вавилонян. Он уже давно ломал голову над тем, кто первым в обитаемом мире начал использовать соху, придумал письменность, изобрел солнечные часы-гномон и водяные часы-клепсидру.

Казалось бы, чего проще: проделай в глиняном горшке дыру, нарисуй на внутренней стенке линии через равные промежутки, а потом налей в него воды по самый край – и готова клепсидра. Так нет, ученые мужи уверены, что при царе Кекропе такой полезной вещи в Элладе еще не было. А вот на древних египетских фресках он видел клепсидру собственными глазами.

Для себя галикарнасец решил: папирус, стекло, горизонтальное ткачество, волосяные парики и фаянс изобрели египтяне, а жители Месопотамии подарили ойкумене колесные подводы, гномон и гончарный круг.

В желтоватом мареве на юге просматривались башни зиккуратов священного города Эриду. К западу простирались бескрайние заливные луга.

Дорией лишь махнул рукой в ту сторону:

– За Уром больше ничего нет. Одни степи, а еще дальше безжизненные пески… Деревни бедуинов не в счет.

Мореход перестал забрасывать лот, полностью доверившись плывущему во главе флотии лоцману. Вода в лимане стала солоноватой. Вместо голубей и ворон над кораблем теперь летали чайки.

Мокрые выдры шастали по плавучим островкам с добычей в зубах. Рыбаки в мешковатой одежде поднимали с обмазанных битумом лодок руки в знак приветствия, а Дорией охотно отвечал.

Стайки уток, гусей и лебедей плавали по затянутым ряской прогалинам с таким непуганым видом, будто корабль рассекал не топь, а священный пруд Астарты.

Наконец, впереди тростники расступились, вода потемнела и показалась темно-синяя полоса. Она ширилась, росла, пока не превратилась в волнующееся Персидское море.

Корабль Дориея вышел на морской простор. Эллины громкими криками приветствовали появление родной стихии: «Таласса! Таласса![129]» Парус впервые за много дней выгнулся от ветра.

Мореход выпотрошил и бросил за борт тушку пойманного усача с молитвой Посейдону об охране корабля от штормов, после чего подкрепил просьбу вылитым в волны вином.

Когда у Гелики от качки закружилась голова, Геродот отправил ее на нос корабля:

– Смотри только вперед, – посоветовал он, – чем дальше в море будешь смотреть, тем лучше… Через три дня привыкнешь.

На острове Дильмун путники набрали за небольшую плату свежей воды из ключа, бурлящего прямо на мелководье. Даже рассказ Дориея о том, что жрец богини Нинхурсаг ежемесячно совершает ритуальное совокупление с источником, не заставил Геродота отказаться от нескольких жадных глотков. Гелика только фыркнула, а Кратер пожал плечами – чего только ему ни приходилось пить за время рабства.

На следующий день лемб отплыл в составе дильмунской торговой флотилии, направлявлявшейся к Омане[130]. Шесть кораблей неторопливо продвигались вдоль побережья Аравии, лавируя между коралловыми рифами. Береговая линия сначала резко изогнулась на север, однако вскоре оборвалась мысом и сразу вильнула в обратном направлении.

На вопрос Геродота, почему лоцман выбрал именно этот сложный и опасный путь вдоль аравийского берега, Дорией ответил, что плыть вдоль побережья Персиды еще опасней, так как все пригодные для стоянки гавани там давно облюбовали индийские пираты.

Около берегов Аравии пираты тоже есть, но они нападают в основном рядом с островами Калайя[131] на выходе в Оманский залив. А ни один здравомыслящий мореход по доброй воле туда не сунется.

Он добавил, что флот Артаксеркса, конечно, время от времени совершает карательные рейды по Персидскому морю. Только пираты тоже не дураки и гурьбой не плавают. Один или два пиратских корабля персы потопят, а остальные разбегаются среди островов с резвостью водомерок.

Спустя несколько дней флотилия встала на якорь в небольшой бухте напротив скалистой вершины Асабон. Вдали темнел изломанный силуэт Красивых гор[132], напоминавших не то взлохмаченную голову вавилонской богини Тиамат, не то готовую взмыть в небо волшебную птицу Анзу.

Каждый дильмунский корабль тут же был окружен лодками-мадарате из сшитых пальмовым волокном шкур. Бедуины громко орали на местном наречии, предлагая за плату воду в кувшинах, корзины с лепешками и финиками, проткнутую дротиком рыбу, шевелящих клешнями живых омаров, а также сетки, полные жемчужных раковин.

Заправившись свежей водой и фруктами, флотилия обогнула мыс Рас-эль-Хадд и двинулась на запад вдоль владений царства Хадрамаут[133]. По правому борту тянулась цепь голых, побуревших от времени Каменных гор[134]. Слева простиралось Эритрейское море[135]. А залив Оманы остался за кормой.

Еще через несколько дней за левым бортом растаяли острова Зенобия[136], и вскоре показался маяк гавани Мосха Лимен[137]. Купцам с Дильмуна пришлось всю ночь ожидать разрешения на вход в порт.

Дорией стравил якорь за молом, заявив, что ему разгружаться не надо, поэтому пусть за швартовочные места дерутся те, кто привез товар для продажи бедуинам.

– Вон сколько желающих! – Он обвел рукой внешний рейд, где стояли на приколе десятки крупных морских кораблей.

Потом добавил:

– Неплохо было бы в Аравии ладана прикупить… Только в Мосха Лимен он дорогой.

Геродот уже знал от таможенного элимена, что огромные одномачтовые баржи-сангары синего цвета приплыли из Баригазы и были нагружены черным перцем с Коттанарики[138], сандаловой, тиковой и эбеновой древесиной, а также малабатром – малабарским лавровым листом.

На средних по величине кораблях, именуемых траппагами и котюмбами, индийцы доставили в Хадрамаут ткани из гангитийского хлопка и мальвы, пряжу, крупный жемчуг с мыса Комар[139] и из Паралии.[140]

Еще агаты и ониксы, высушенную кору крушины, соцветия сладкого желтого клевера, лечебные мази, золотые и серебряные украшения, а также благовония: нард, бделлу, кост.

В обратном направлении, в порты Лимирики, Баригазы и Нелькинды, следовали корабли, нагруженные медью, оловом, свинцом, мышьяком, сурьмой, необработанным финикийским стеклом, кораллами из Аравийского залива, египетской одеждой… Да много чем еще…

Вечером Гелика искупалась, спустившись с лемба по привязанной к планширю веревочной лестнице. Потом смыла соль с тела чистой водой под прикрытием амфоры. А когда вытерлась насухо, умастила кожу кедровым маслом.

Ночью, после того как Геродот заступил на вахту, она тихо прокралась на рулевой помост. Не говоря ни слова, обняла галикарнасца и прижалась щекой к его плечу. От волос ниневийки исходил тонкий запах моря, смешанный со смолянистым ароматом кедра.

Геродот не нашел в себе сил противостоять ее нежной воле. Закрепив оба рулевых весла, он опустился на палубу, увлекая Гелику за собой. Прислонился спиной к ахтерштевню и вытянул ноги, чтобы усадить ниневийку сверху.

Ночной бриз тихо мял рябь на воде, нежно касаясь губами извилистых гребней на едва зародившихся волнах. Потом неслышно и невидимо летел дальше. А добравшись до корабля, украдкой обдувал его корпус, забираясь скрытым от взоров языком поглубже в сплетение тросов.

Геродот кончиками пальцев проводил по груди Гелики. Осторожно, ласково, трепетно… А она подалась вперед, чтобы затвердевшим соском коснуться его губ.

Галикарнасец лизал ямочку между ключицами, забирался языком в ушную раковину, целовал шею под вольно свисавшими прядями волос… Наконец его движения стали резче, настойчивее, грубее…

Так они вдвоем с бризом и дарили свою любовь. Только ветер делал это мягко и ненавязчиво. А галикарнасец ритмично, уверенно, страстно… Наконец корабль вздрогнул, словно разбуженный подводным течением.

Гелика тоже вздрогнула… Один раз, другой, третий… Откинув голову назад, она закусила губу и тихо застонала. Но это был не стон боли, а сдавленный вскрик наслаждения. Голос проснувшейся в ней женщины…

С рассветом флотилия отплыла к Кане[141]. Вместо вставших под разгрузку четырех кораблей из Дильмуна в Мосха Лимен к ней присоединились три двухмачтовых индийских коландии, которые были выкрашены в желтый цвет.

Дорией подозрительно на них косился – вот не нравились они ему, и все тут. И не только рыскливостью под сильным ветром в бакштаг.

– Хорошо, если рис везут или хлопковую ткань, – ворчал мореход. – А то, может, и рабынь… На индийских женщин в Аравии большой спрос.

За Сахалитским заливом в море выдавался огромный мыс Сиагр[142] с крепостью на вершине для охраны складов ладана. В лишенном даже намека на туман воздухе пустыни Геродот разглядел среди скалистых зубцов зелень кустов. Когда он попробовал на глаз определить высоту мыса, получилось не меньше трех стадиев.

Внезапно на лемб обрушился встречный шквал ветра с дождем. Словно знакомые по Нашему морю Этесии сидели за мысом в засаде. А подкараулив эллинов, вылетели навстречу кораблю с наглостью уличного грабителя.

Все, кто находились в этот момент на палубе, мгновенно промокли. Лишь Гелика, испуганно пискнув, успела укрыться в носовой рубке. Но уже через короткий промежуток времени солнце снова засияло над морем.

– Эх… Пристать бы, – сокрушался Дорией. – Сюда ладан свозят со всей Аравии и сваливают в кучи… Так нельзя – все вместе идем в Кану. Как потом без спутников добираться.

В заброшенную сеть неожиданно попались несколько крупных каракатиц – коричневых, округлой формы, размером с зайца. Геродот любил похожее по вкусу на свинину мясо этих морских чудищ.

Но ведь без огня суп не сваришь, а разводить его на корабле нельзя. Поэтому сеть с каракатицами так пока и болталась за бортом, привязанная к ахтерштевню.

Зато креветок моряки с удовольствием съели сырыми. Эта же участь постигла гладкую лучеперую нигриту. По просьбе галикарнасца Дорией все-таки разрезал одну из каракатиц, чтобы добыть из нее чернила для записей.

Наконец, флотилия встала на прикол в Кане. Несмотря на то, что бухта казалась отлично защищенной со всех сторон от ветров, кораблей здесь оказалось меньше, чем в гавани Мосха Лимен.

Когда Геродот спросил об этом Дориея, тот со знанием дела пояснил:

– В Кане питьевая вода плохая, солоноватая даже в колодцах. В Мосха Лимен вода лучше… И элимены здесь строгие, потому что из Каны ведет прямая дорога в столицу Хадрамаута – Шабву… Без подорожной сюда нечего и соваться. Пиратов здесь не любят, так что, считай, половина кораблей плывет мимо… В основном швартуются торговцы птицей. А на островах перед бухтой устроены птичьи базары…

Кивнув на амфору, мореход добавил:

– Но нам воды пока хватает. И мы не пираты. Птицей тоже не торгуем… Зато здесь ладан можно дешевле купить.

Вскоре Дорией отправился к берегу на долбленке паромщика. Вечером он вернулся уже на плоту из досок и надутых воздухом кожаных мешков, который был уставлен шуршащими кулями. Когда моряки подняли груз на борт, мореход довольно развязал один из кулей.

– Ух ты, – изумленно сказала Гелика, поворошив пальцами похожие на сушеные финики кусочки смолы.

Она впервые видела так много ладана.

Дорией хохотнул:

– Теперь и я заработаю!

Потом показал Геродоту раскрытую ладонь, на которой лежала еще живая акрида:

– Вот таких тварей в пустыне видимо-невидимо. Бедуины жалуются, будто они стерегут ладанные деревья.

Остаток дня мореход посвятил рассказам об Аравии. Гелика слушала, как зачарованная. Геродот, как всегда, не прерывал друга, при этом по его лицу было трудно понять – верит он ему или нет.

Следующим утром на папирус легли строчки: «А на юге самая отдаленная из населенных стран – это Аравия. И ни в одной другой земле, кроме Аравии, не растут ладан, мирра, касия, кинамом и ледан. Все эти благовония, за исключением мирры, арабы добывают с трудом. Так, ладан они получают, сжигая стирак, который ввозят в Элладу финикияне. Сжигая этот стирак, они получают ладан. Ведь деревья, дающие ладан, стерегут крылатые змеи, маленькие и пестрые, которые ютятся во множестве около каждого дерева. Они же нападают и на Египет. От этих деревьев их нельзя ничем отогнать, кроме как курением стирака. Так-то арабы добывают этот ладан, а касию – следующим образом. Они обвязывают все тело и лицо, кроме глаз, бычьими шкурами и разными кожами и в таком виде отправляются за касией. Она растет, правда, в мелком озере и вокруг него, а в этом озере живут крылатые звери, очень похожие на летучих мышей. Они испускают громкие крики и храбро нападают на людей. Арабам приходится отгонять этих зверей, защищая свои глаза, и таким образом срывать касию…»

Шел второй месяц со дня отплытия из Вавилона. Несколько раз канской флотилии встречались сторожевые военные корабли под персидским флагом. Из марсовых корзин на купцов таращились дозорные. Тревожно звучал гул сигнальной раковины, словно предупреждая: давайте – не задерживайтесь, плывите мимо, куда надо.

Под катабанским Аценом[143] египетские барисы хищно поднимали над водой длинный нос с тараном в виде львиной головы. Египтяне не скучали без дела: одни точили длинные ножи, другие латали одежду или чинили обувь.

Несмотря на жару, ни один из них даже не подумал снять плетенный из кожи шлем или кожаный доспех. Геродот сразу обратил внимание на пирамиды из абордажных копий с крюком под длинным жалом и воткнутые в плаху секиры.

За Авалитом[144] уже простирался Аравийский залив. На палубе триер медленно дрейфующей по проливу Адулис[145] финикийской эскадры праздно расселись вооруженные дротиками воины в металлических шлемах и плотных льняных куртках.

Как и египтяне, они прибили щиты к планширю для защиты гребцов от стрел при атаке неприятеля. Многие играли в шашки, бросали кости, а то и просто трепали языком, убивая время. Кто-то дремал, прислонившись к мачте.

Неожиданно налетевший от Страны варваров[146] шторм канская флотилия благополучно переждала в гавани Окелис,[147] заодно заправившись свежей водой из каменных цистерн.

После этого лоцманы предложили пересечь пролив по направлению к Эфиопии, так как ее побережье представлялось им более безопасным местом от нападения пиратов, чем аравийское.

Теперь купцам пришлось плыть мимо выстроившихся в ряд тяжелых кипрских пентеконтер. Воины-эпибаты с Кипра по виду ничем не оличались от афинских эпибатов: короткий хитон, шнурованные эмбады до колена, на голове бронзовый или медный шлем. Из вооружения – большой круглый гоплон, махайра, дротики. Лучники сидели отдельно: вощили тетиву, оперяли стрелы, проверяли крепление наконечников.

Киликийские эпибаты стоявшего на внешнем рейде Музы[148] боевого корабля были заняты казнью провинившегося товарища. Одна половина воинов тянула связанный за концы и пропущенный под днищем пентеконтеры канат на полубаке, другая тянула его на полуюте. Вскоре показалось безжизненное тело преступника, который за руги и за ноги был привязан к канату. Бедолага все-таки утонул под килем.

Под Береникой[149] купцам повстречался ликийский морской конвой. Потомки древних термилов с Таврских гор в Малой Азии, несмотря на жаркий африканский климат, не снимали накинутые на плечи козьи шкуры, а голову прикрывали кожаной шапкой с перьями. Из оружия у них имелись кинжалы, серповидные мечи, дротики, луки из кизила и камышовые стрелы без оперения.

Благополучно миновав коралловые рифы, флотилия зашла в Нечистый залив[150]. Якоря купцы решили бросить в Ракушечной гавани[151], откуда вела кратчайшая дорога к Нилу.

При виде уходящего в море с белоснежного пляжа знакомого причала, Геродот загрустил. На него снова нахлынули воспоминания, связанные с Тасуэи.

Гелика будто почувствовала его настроение – шутила, старалась развлечь разговором. А он лишь отмалчивался и печально улыбался. Но стоило галикарнасцу заметить, что в залив заходят корабли персидского военного флота, как самообладание вернулось к нему.

На этот раз бухту оккупировала эскадра из Малой Азии. Дорийцы с карийцами оружием и одеждой тоже походили на афинских гоплитов. Суровые бородатые воины изнывали от безделья.

Когда кто-то из них ловко зашвырнул на палубу лемба дохлую крысу, Гелика взвизгнула. Дорией выругался сквозь зубы под оглушительный хохот с пентеконтеры.

3

Посейдон сберег корабль Дориея.

Летние циклоны в Эритрейском море давно отгремели грозами. Индийские пираты не совались в акваторию побережья Аравии, предпочитая ей безопасный берег Персиды. А бедуины так ни разу и не осмелились напасть на флотилию. Хотя их долбленки шныряли вокруг стоянки после заката.

Заметив в море подозрительные огни, вахтенный матрос сразу поднимал тревогу. С соседних кораблей звучали предупреждающие сигналы рога. Команда вооружалась, после чего напряженно ждала у планширя, вглядываясь в темноту.

С берега отвечала труба гарнизонной стражи. Но стоило со стороны порта послышаться плеску десятков весел, как пираты гасили факелы и удирали в ночь.

Благодаря искусству лоцманов канской флотилии удалось избежать опасных рифовых банок в забитом подводными скалами Аравийском заливе. Набатейские пираты хоть и чувствовали себя в открытом море вольготно, когда зимой задувал Борей, однако к египетскому берегу предпочитали не приближаться.

Небольшой перевалочный городок в Ракушечной гавани населяли в основном солдаты гарнизона, а также погонщики вьючных животных, писцы и рабы, которые обслуживали многочисленные царские склады.

Лембу Дориея предстояло проделать остаток пути по Аравийскому заливу в одиночестве. Однако начальник гарнизона за плату согласился выделить мореходу отряд из десятка копейщиков для охраны корабля и груза во время плавания до Клисмы[152].

Египтяне в таких знакомых Геродоту схенти до колен и спадающих на плечи полосатых клафтах заняли весь полуют, из-за чего Гелике пришлось перебраться с насиженного места на нос корабля.

В Клисме Дорией присоединился к флотилии иудейских купцов из Эцион-Гевера[153] Мало того, что трюмы больших торговых кораблей-сфин были загружены амфорами с вином и оливковым маслом, так еще и на палубе испуганно блеяли овцы.

Геродот знал, что по сравнению с пройденным путем впереди оставалось всего ничего. Проплыть по каналу Дария до Горьких озер. Оттуда выбраться в Пелусийское русло Нила. Поднявшись до Гелиопля, свернуть в Канобское русло к Летополю… А там уже до Навкратиса – рукой подать.

В конце третьего месяца плаванья корабль Дориея благополучно достиг Навкратиса. Снова галикарнасец любовался знакомыми очертаниями белоснежных эллинских храмов.

Снова окидывал благоговейным взором святилища египетских богов, исписанные иероглифами стелы, украшенные цветными фигурами пилоны, нацеленные остриями в небо четырехгранные обелиски.

Дорией пригласил Геродота и Гелику остановиться у него в доме. Пока мореход пропадал в Купеческой коллегии или в сухом доке, где стоял на просушке его корабль, галикарнасец с ниневийкой караулили порт.

Закупленная Геродотом в Вавилоне слоновая кость хранилась в одном из портовых складов под охраной ополченцев. Дорией продал ладан храму богини-кобры Уаджет, однако когда он предложил галикарнасцу продать свой товар этому же храму, тот не согласился.

И дело здесь было даже не в деньгах, так как заведовавший имуществом храма жрец ит-нечер предложил за бивни хорошую цену. Геродоту хотелось доказать Периклу, что он не только удачливый разведчик, но и расчетливый купец, способный извлечь выгоду из торговой сделки. А любому купцу известно: слоновая кость на рынках Пирея или Колона стоит намного дороже, чем в Египте.

Теперь Геродот внимательно наблюдал за всеми торговыми кораблями, которые заходили в порт. Заметив издалека знакомые очертания лемба, керкура или келета, он вглядывался в его вымпел.

Особой надежды галикарнасец не питал, зная, что в середине элафеболеона[154] Наше море может быть неспокойным.

В памяти крепко засели строки из земледельческой поэмы эолийского аэда Гесиода «Труды и дни»:

А смоковницы в Элладе сейчас только начали выпускать первые листочки. Да и Плеяды, с появлением которых на ночном небе корабли безбоязненно выходят в море, взойдут лишь через месяц.

Лишь на десятый день Геродот наконец разглядел на выцветшем куске ткани афинскую сову. Он с волнением ждал, когда команда спустится по сходням на причал. Разделявшая чувства любимого Гелика прижималась к его локтю.

Мореход из Пирея обрадовался встрече с соотечественником. Когда они вечером сидели вдвоем в харчевне за кружкой сикеры, Геродот жадно расспрашивал афинянина о новостях.

Подвыпивший Эвфорион охотно рассказывал:

– Перикл сейчас в силе… Он хоть и Алкмеонид, но за честных трудяг стоит стеной… И за порядок… Ему надо спасибо сказать просто за то, что казенных средств для народа не жалеет. Зрелищные деньги раздает… Присяжным платит… Ну и что, что он из союзных денег Акрополь восстанавливает… Так красота-то какая! И у горожан руки заняты делом… А то лежали себе таланты мертвым грузом на Делосе, будто нам, афинянам, их не на что потратить… Считаю, Перикл правильно отвечает союзникам. Они только горло дерут на собраниях. А мы за них воюем… Пусть знают свое место!

Мореход грохнул кулаком по столу.

Заметив недобрый взгляд хозяина харчевни, он снизил голос:

– Фукидид этот, сын Мелесия, конечно, оратор получше Кимона будет, только по хозяйственной части он Периклу в подметки не годится… Дождется, вот мы его остракофорией прокатим.

Геродот знал о том, что союзники Афин не только выплачивают денежный взнос-форос в казну Афинского морского союза, но еще и поставляют гоплитов в ополчение. Однако решил оставить свое мнение при себе, пусть Эвфорион выговорится.

– Да, – дипломатично согласился он. – Перикл – большой умница. К тому же похож на Аристида честностью и бескорыстием, на Кимона – простым образом жизни, а ораторским искусством владеет не хуже своего учителя Анаксагора… Не зря Народное собрание выбирает его стратегом из года в год.

– Ты слышал о новом законе? – вдруг спросил Эвфорион.

Когда Геродот отрицательно покачал головой, мореход начал объяснять:

– Теперь гражданами будут считаться только те афиняне, у кого мать и отец – граждане. Я вот – гражданин.

Эвфорион гордо ударил себя ладонью в грудь.

Потом продолжил:

– У меня оба родителя из Колона, выросли на Рыночном холме… А ты?

– Нет, – досадливо поморщился Геродот. – Я метек… Родом из Галикарнаса.

– Ну, ничего, – говорливый мореход дыхнул в лицо сотрапезнику кислятиной. – У самого Перикла сын – тоже метек, потому что его мать, Аспасия, милетянка. Да еще и незаконнорожденный… Так вот мне непонятно, как он собирается Перикла Младшего гражданином сделать? При его-то порядочности… Среди граждан обязательно найдутся завистники, которые в отместку отцу за народную любовь захотят отыграться на сыне… Ну, посмотрим… Давай, что ли.

Мореход подлил себе и Геродоту сикеры из кувшина. Сотрапезники с глухим стуком сдвинули хои.

Геродот решил поговорить о деле.

– Слушай, – начал он. – Ты каким товаром хочешь загрузиться?

– Да без разницы, – честно признался Эвфорион. – Лишь бы не хрупким… Лучше всего папирус. Он легкий и качку хорошо переносит… В море весной сам знаешь – раз на раз не приходится. Меня вот под Критом потрепало… Еще повезло, что шерсть вез. Ну, подмокла немного, так ее подсушить можно… А если бы амфоры вез – довез бы одни черепки.

Мореход пьяно хохотнул:

– Купец знал, на что идет… Мое дело – корабль довести до пункта назначения. Он со мной расплатился – все, до встречи в портах ойкумены… Только вот папирус в кипах здесь не купишь, потому что наместник Египта Аршама приказал весь папирус свозить в Пелусий… Оттуда, видители, до Финикии ближе. А значит, и до Персеполя тоже… У тебя предложение имеется?

– Ага, – признался Геродот. – Слоновая кость… Возьмешься?

– Пойдет, – согласился мореход.

– Только тут одна загвоздка, – смущенно продолжил галикарнасец. – Заплатить сейчас не смогу… Либо бери долговую расписку, либо жди с оплатой до Пирея… У меня вот что есть.

Он достал из арибалла подорожную Совета Пятисот. Развернув, сунул под нос мореходу. Тот пошевелил губами, читая документ.

Потом хлопнул Геродота по плечу:

– Так ты фортегесий… То-то я смотрю – сфрагис у тебя на пальце с кулак моего сына… Можно и до Пирея, Буле не обманет… Договор подпишем завтра в Купеческой коллегии… Ну, за сотрудничество!

Деловые партнеры снова выпили…

Гелика встретила слегка пошатывающегося Геродота с понимающей улыбкой. Провела на кухню и, отказавшись от услуг домашнего раба, сама положила овсяной каши в миску.

Помогла сесть на клинэ, подоткнула под бок подушку. Поставив миску на трапедзу, уселась с ним рядом.

– Вот, поешь. – Она смотрела на любимого, сложив руки на коленях. – Пивное похмелье снимает.

Геродот плеснул в кашу оливкового масла, после чего принялся молча есть, зачерпывая разваренное зерно бронзовой ложкой в форме морской раковины.

На него вдруг накатило раздражение.

«И чего она такая услужливая… – недобро думал он. – Лезет со своим вниманием… Угождает по-всякому. А мне не этого надо – я сам любить хочу… Только с ней, похоже, у меня не складывается».

Отодвинув миску, Геродот буркнул:

– Не лезет больше… Я здесь спать буду.

И приподнял колени, показывая, что хочет лечь.

Гелика проворно встала. Затем отнесла миску, аскос с маслом и плетеную корзинку для хлеба на кухонный стол. Смахнула в ладонь крошки с трапедзы, уложила грязную посуду в лутерий.

Накрыла Геродота гиматием. Поцеловав любимого в лоб, ушла в спальню. Но сразу в кровать не легла. Долго сидела на овчине перед жаровней, тихо плача и вытирая глаза краем хитона…

Лемб Эвфориона отплыл из Навкратиса в начале мунихиона[156], на второй день после окончания Великих Дионисий. В первый день мореход должен был присутствовать в Народном собрании на отчете пританов о проведенном празднике.

Это любимое всеми эллинами торжество в честь победы весны над зимой, когда можно вдоволь поесть мяса и выпить вина, проходило в милетской колонии не с таким размахом, как в Афинах, однако тоже считалось одним из главных праздников года.

Отзвучали хвалебные гимны хоров и сатирические стихи в исполнении рапсодов, стихли переливы флейт, громыханье тимпанов. Отплясали нарядные хороводы. Отшумело многолюдное шествие-помпэ от агоры к храму Диониса.

Победители дифирамбических и театральных состязаний передали храму в дар полученные призы-треножники. Жрецы смели с алтаря золу сожженных подарков на совки, собрали обугленные ошметки кожи и куски костей в мешки, после чего ссыпали священную труху в ботрос.

Отобранную для собственных нужд часть даров жрецы заложили на хранение в храмовую кладовую под слоем льда со дна пещер в Ливийских горах. Жертвенные быки больше не оглашали священный участок тоскливым ревом.

Зато вовсю шуршали метлами рабы-уборщики. Водовозы натирали мозоли на ладонях веревками шадуфов. По сточным канавам журчала вода с омытых нильской водой вымосток.

За кормой остались опустевшие улицы Навкратиса. Наполненные чадом сгоревшего жертвенного жира, хрустящими под ногами осколками амфор, обгорелыми факельными лучинами, втоптанными в грязь венками из цветов, пятнами рвоты, лужами мочи, раздавленными фруктами…

Все еще похмельные матросы поставили парус. Хмурый от недосыпа Эвфорион сам встал у рулевых весел. Геродот с Геликой снова устроились на полуюте.

Галикарнасец решил каждую ночь заступать на вахту второй стражи, а ниневийка обязалась по утрам разливать ковшом-киафом воду из амфоры в три деревянные бадьи.

Гелика сильно переживала из-за того, что Геродот перестал разделять с ней ложе. Но пути назад не было. Слишком глубоким оказалось ее чувство к нему и слишком далеко она уплыла от родного дома.

«Стерпится… Слюбится…» – с надеждой думала ниневийка.

И неистово молилась Гере под звездным небом Эгейского моря.

4

Пирей встретил путников весенним утренним угаром.

В Канфарской гавани было тесно от кораблей. Желтые прямоугольники парусов из прошитой сыромяти выгибались под напором ветра будто торакс на груди гоплита. На фоне серых холщевых парусов вымпелы казались разноцветными заплатами. А рухнувшие с рея паруса из полосатого тика мгновенно приковывали взгляд.

Звенья охранной цепи между оконечностями мола были намотаны на каменные быки, чтобы не мешать дневному сообщению между заливом и гаванью. Геродот на глаз, скорее по привычке, чем от необходимости, определил ширину прохода. Получилось не больше ста локтей.

С башни маяка ветер срывал дым умирающего ночного костра. Чайки по-хозяйски расселись на штабелях кругляка, словно это были береговые скалы. На пустыре за доками беззаботно развесили лиловые гроздья соцветий кусты сирени. Из-за крыш складских построек торчали остроконечные верхушки вечнозеленых кипарисов и туй.

Пальмы вдоль пристани расправили махровые крылья. Яблоневый сад вокруг святилища Асклепия утопал в кружевном белом облаке. Клумбы, отделявшие причал Диадзевгма от оптовой площади Дигма, пестрели распустившимися красными маками, желтыми ромашками, белыми люпинами, алыми и фиолетовыми гибискусами.

Под фронтонами особняков на склонах холма Мунихий доверчиво распушили гирлянды соцветий кусты белой акации. Черные дрозды обсыпали ветви пиний, то и дело камнем спадая на молодую траву у корней дерева.

Порт купался в лучах солнца. Скалы мыса Эетиония на северной стороне гавани при ярком свете юного дня походили на румяную корку пшеничного каравая. Даже каменные лица герм и гекат на перекрестках улиц казались довольными нагрянувшей весной.

Геродот с волнением ступил на каменный причал. Подал руку Гелике, спускавшейся следом по сходням. Ниневийка внешне выглядела беззаботной, однако в уголках ореховых глаз застыла затаенная тревога.

Что ждет ее в этой стране? Как сложится ее судьба? Правильно ли она поступила, отправившись за мужчиной на другой край света… Даже если она ему дорога. А если – нет…

Получив за услуги обол, молодой безбородый поденщик взвалил два дорожных тюка на плечи. Геродот с Геликой прошли за ним по причалу. Ниневийка шла легко и грациозно. Галикарнасец слегка сутулился из-за того, что на лопатки давила забитая под завязку котомка с папирусами.

Возле храма Зевса Сотера и Афины Сотеры Геродот нанял возницу. Вскоре мул запылил копытами по Главной улице. Теперь уже галикарнасец описывал Гелике дорогу: «Эти ворота называются Афинскими… Дорога вдоль Северной стены ведет к Пирейским воротам… Но мы въедем в город через Дипилонские ворота, я теперь знаю, что так ближе».

За стеной Фемистокла подвода загрохотала по вымосткам ремесленного квартала Мелите, затем свернула к улице Изготовителей герм, а оттуда двинулась к холму Нимф.

Афины нарядились в белый и кремовый пантеликонский мрамор, будто невеста в свадебный хитон. Прошло почти три десятка лет после двойного разрушения Афин Ксерксом и Мардонием, однако демы постарались восстановить все, что смогли.

Многие здания еще лежали в руинах. При этом когда-то закопченные стены храмов покрывала свежая штукатурка, священные участки украсились новыми алтарями из жертвенной меди и бронзы, а взамен расколотых идолов из камня ваятели изготовили новые.

Солнце играло на латах застывших в героических позах воинов древности, лучилось со шлемов амазонок на фронтонах святилищ, высвечивало фигурки богов из стеновых ниш-арул… Словно маяк над застывшей каменной гаванью горел щит Афины Ники на Микенском бастионе Акрополя.

С крыши Элевсиниония брызгали светом акротерии, будто сама богиня Деметра пускает в зрителя солнечные стрелы. У Гелики рябило в глазах от ярких бликов, раскрашенных статуй, белизны колонн, густого кармина черепичных крыш…

Голова ниневийки кружилась из-за мозаики уличных запахов: навязчивого аромата алтарных курильниц, тонкой взвеси над тележкой цветочницы и неожиданно резкого духа скотного двора со стороны Рыночного холма – словно Зевс накрыл Колон своей козлиной эгидой.

По дороге Геродот развлекал спутницу рассказами о Перикле и его семье:

– Перикл происходит по матери из рода Алкмеонидов… По слухам, основатель династии Алкмеон заработал богатство, воспользовавшись радушием царя Лидии Креза. Лидиец в благодарность за оказанные его послам в Дельфах услуги предложил афинянину взять из его сокровищницы столько золота, сколько тот сможет унести. И представь себе… Алкмеон пришил к хитону большой карман, надел сапоги с широкими голенищами и в таком виде полез в царские закрома. Набил монетами все, что мог, в рот засунул большой слиток, а голову посыпал золотым песком. Золото у него разве что из ушей не сыпалось. Крез, когда его увидел, хохотал, как умалишенный… А тому как с гуся вода – знай себе улыбается… В общем, царь ему еще столько же золота отсыпал за потеху и отпустил с миром.

– Почему? – сквозь смех спросила Гелика.

Галикарнасец пожал плечами:

– Вроде бы он это сделал в честь бога Гермеса, который, как известно, сам был нечист на руку.

Потом усмехнулся:

– У Перикла в роду вообще хватает ловкачей. Его прадед Мегакл возглавлял партию жителей прибрежной Паралии[157]. Так вот… Чтобы победить на выборах в Народном собрании соперника от партии хлеборобов Педионской равнины, он решил объединиться с партией горцев из Диакрии. А ее возглавлял Писистрат… Но бывший тиран был как раз изгнан из Афин восставшим народом. Тогда Мегакл с Писистратом придумали ловкий трюк… Нашли здоровенную бабищу, втиснули ее в позолоченный доспех, через плечо повесили эгиду, нахлобучили золотой шлем и провезли по улицам Афин в день созыва Народного собрания… Рядом с колесницей бежали гемеродромы, которые выкрикивали: «Слава Афине!.. Афина выбирает Писистрата!.. Слава Писистрату!..» Ну, и все в таком духе… Набожные, хотя при этом легковерные афиняне решили, будто бабища и есть настоящая богиня Афина, которая сошла с Акрополя, чтобы явить им свою волю… И оппа, народ проголосовал за Писистрата… Правда, они потом рассорились. Но Писистрат оказался непотопляемым… Трижды захватывал власть в Афинах! А перед смертью передал ее сыновьям Гиппию и Гиппарху.

В голосе ниневийки прозвучал сарказм:

– Хочешь сказать, что Перикл именно такой, про кого говорят: «Ему палец в рот не клади – всю руку откусит»?

Геродот кивнул:

– В общем, да… Но и большой умница. Его дед Клисфен провел административную реформу, разделив Аттику на сто демов и десять фил. А в каждую филу включил по три триттии с равным представительством всех трех партий…

Заметив, что Гелика поскучнела, галикарнасец добавил:

– Да много чего сделал для эллинов! Тебе это будет неинтересно… А главное – Клисфен позволил простым работягам занимать государственные должности. Народ при демократии воспрял духом… Даже когда в Аттику нагрянула армия Спарты во главе с царями Клеоменом и Демаратом, никто в Афинах не побежал прятаться на Акрополь. Вот поэтому мы и наваляли беотийцам с эвбейцами… А лакедемоняне сами ушли…

– Подожди, – попросила вдруг Гелика.

Остановившись перед уличной арулой Геры, она сунула в нишу монету, после чего начала истово молиться. Геродот терпеливо ждал, когда она закончит.

Потом продолжил:

– Лично я считаю Перикла справедливым человеком. Его отец Ксантипп дважды выступал обвинителем в суде против Мильтиада Старшего, основателя Херсонеса Фракийского… Первый раз Мильтиду предъявили тиранию на принадлежавших Афинам землях. Он тогда еще не был победителем персов при Марафоне, а только-только вернулся в Афины из Фракии, спасаясь от войска шахиншаха Дария… Второй раз Алкмеониды припомнили ему отступление с острова Парос. Шипели, что, мол, казенные деньги потрачены, а военной добычи нет. Тут уже Мильтиад не отвертелся, хотя и умирал от гангрены. Суд приговорил его к выплате неподъемного штрафа в пятьдесят талантов серебра… Сыновья впоследствии тоже схлестнулись. Перикл выступал в суде одним из обвинителей Кимона…

– В чем его обвиняли? – спросила Гелика.

– Якобы он получил взятку от македонского царя Александра. Поэтому и не напал на Македонию… Кимона оправдали во многом благодаря тому, что Перикл на него не сильно наседал, хотя они были политическими соперниками. Доказать-то умысел не смогли… Правда, поговаривают, будто в ложе Перикла во время представления «Эдипа-царя» Софокла заметили сестру Кимона Эльпинику. Ну, и все такое…

Он выразительно посмотрел на ниневийку. Та смущенно улыбнулась.

Геродот снова заговорил:

– Ксантиппу тоже досталось. Народное собрание обвинило его в покушении на тиранию и выгнало из Афин через остракофорию. Периклу тогда еще десяти лет не исполнилось…

Геродот развел руками:

– Но он все понимал и хорошо запомнил… А когда мальчик вырос и сам стал политиком – вот тут и началось… Первым делом Перикл восстановил доброе имя отца. Правда, после победы над Варваром[158] афиняне стали по-другому относиться к Ксантиппу. Зауважали… Еще бы – наварх сжег триста кораблей Ксеркса при Микале, а Наше море снова стало «нашим». К тому же Ксантипп захватил Сест и Херсонес, важнейшие города в Геллеспонте, тем самым открыв эллинам путь в Понт Эвксинский… Так вот… Перикл добился разрешения Народного собрания на установку памятника Ксантиппу на Акрополе. Статую изваял Фидий… Ты с ним познакомишься – он афинянин, поэтому у Перикла часто бывает… А рядом с отцом поставил памятник аэду Анакреонту с кифарой в руке. Тоже работы Фидия…

– Почему? – поинтересовалась Гелика.

Геродот замялся:

– Видишь ли… Они подружились, когда Ксантипп был еще эфебом. Ну, ты понимаешь… Молодое стройное тело, красивое лицо… В общем, пожилой Анакреонт не устоял…

Гелика покраснела.

Галикарнасец решил эту тему особо не развивать:

– Дошло ли у них дело до любовных утех, не знаю… Много чего поговаривают… Да и мне все равно, если честно… Знаю только, что Ксантиппу внимание Анакреонта было приятно.

– Ты начал говорить про политические успехи Перикла, – пришла ему на помощь ниневийка.

– Ах да… – спохватился Геродот. – Только свою первую победу Перикл одержал не на холме Пникс, а в театре Диониса. И не благодаря ораторскому искусству или полезным связям, а с помощью денег отца… Ему тогда было двадцать три года. В дни празднования Великих Дионисий он стал хорегом аэда Эсхила. Судьи назвали трагедию «Персы» лучшей трагедией в новом году. Перикл по традиции разделил награду с автором произведения…

Гелика сосредоточенно хмурила брови. Обилие новых имен и событий вводило ее в замешательство. Хотя она и не прерывала Геродота, понимая, что тот рассказывает о человеке, который сыграл в его жизни большую роль.

Галикарнасец не умолкал:

– После смерти отца род Алкмеонидов возглавил Перикл… Но его звезда еще не взошла, так как на политическом небосклоне в то время безраздельно и триумфально царил Кимон… Алкмеониды вроде бы пошли на союз с Филаидами, когда внучатая племянница Клисфена Исодика согласилась выйти замуж за Кимона… А потом был суд, и Кимона сняли с должности статега… Как я уже говорил, он отделался легко. Хотя мог потерять не только имущество, но и жизнь. Свергнувший Фемистокла союз Алкмеонидов и Филаидов распался… Два года спустя народ Афин изгнал Кимона судом черепков… После загадочного убийства главы партии паралиев Эфиальта ее лидером стал именно Перикл…

– Опиши его внешность, – попросила ниневийка, чтобы отвлечь собеседника от наскучившей ей политики.

Геродот покосился на спутницу.

Внутренне усмехнувшись, решил: «Зацепило».

– Ну… Высокий, стройный… Правда, голова у него странной формы, вытянутая вверх. Его в Афинах из-за этого прозвали «яйцеголовым». Поэтому он в общественных местах всегда носит шлем.

– Какой у него характер? – подсказала Гелика.

– Серьезный и рассудительный – как у бога на Олимпе… В этом он очень похож на своего учителя Анаксагора. Улыбается редко, хотя хорошие шутки ценит. Избегает шумных симпосиев. Одевается скромно, деньгами не сорит. В речах немногословен, но убедителен. Когда сердится, может и нагрубить. Внешне спокойный, как сфинкс, а молнии мечет с языка, будто разгневанный Зевс… Что еще… Женолюб… Говорят, что в молодости он презирал простой народ, а вот на тебе – вождь Народной партии…

Вдруг спохватился:

– Погоди… Я тебе не все рассказал о его достижениях.

Увидев кислое выражение на лице ниневийки, пообещал:

– Я коротко… Так вот… – Он начал торопливо загибать пальцы. – Построил Длинные стены от Афин к Пирею и Фалерону. Ввел оплату народным судьям. Заключил союз с Аргосом и Мегарой против Спарты. Разбил вместе с повстанцами Инара персидский флот под Мемфисом. Сдержал натиск лакедемонян под Танагрой. Дожал строптивую Эгину к добровольной сдаче. Афинская эскадра захватила острова Закинф и Кафаллению у побережья Пелопоннеса, после чего разбила гарнизон Сикиона. И это несмотря на катастрофу в Египте… Включил в Морской союз сицилийскую Сегесту. Создал общинные суды для крестьян. Реорганизовал армию, набрав в гребцы и лучники фетов…

Геродот бросил считать, когда на руках уже не хватало пальцев. Гелика плотнее прижалась к его локтю, наслаждаясь весной, пением птиц в кронах платанов и близостью любимого человека. Такого умного, увлеченного, эрудированного… Хотя мог бы быть к ней и повнимательнее.

5

Перикл долго не выпускал Геродота из объятий.

Посмотрев на пухлую котомку у ног друга, воскликнул: «Ого!» Потом повернулся к Гелике. Из-под бровей блеснул заинтересованный взгляд, а бородатое лицо расплылось в приветливой улыбке. Ниневийка от смущения снова покраснела.

Тогда Первый стратег перевел взгляд на галикарнасца:

– Кто эта юная особа?

– Дочь кожевника из Ниневии. Отец, к сожалению, погиб в Вавилоне… Я тебе потом все подробно расскажу, – пообещал Геродот.

– Да вижу, что не афинянка, – хмыкнул Перикл. – Девушки из хороших семей в Афинах разучились краснеть… Уж не знаю, кто в этом виноват – Эврипид с не знающей стыда Федрой в «Гипполите закрывающемся» или авторы наводнивших город скабрезных частушек.

Он сделал отрицательный жест в сторону замершего в ожидании приказов Эвангела, означавший: нет, ничего не надо нести.

Потом продолжил:

– Давайте так… Твой приезд отпразднуем сегодня же на симпосии. Нам с тобой есть о чем поговорить. Гелика пусть пока отдохнет в гинекее с Телезиппой и нашими сыновьями. Посыльный тем временем оповестит мою гетерию. А вечером мы все вместе послушаем твои рассказы о восточных странах… Идет?

Геродот кивнул.

Когда Гелика поднялась на второй этаж дома, Перикл многозначительно посмотрел на него:

– Кимон вернулся…

– Как он? – спросил галикарнасец, хотя на языке вертелся совсем другой вопрос: «Как вы вместе уживетесь?»

Первый стратег словно прочитал его мысли:

– Мы с ним уже встретились… Договорились не устраивать публичных дебатов. Кимона народ, конечно, помнит, однако со времени его триумфа над Фемистоклом прошло двадцать лет. Прежней популярности ему не вернуть… Зато я в зените. И не только на политическом поприще, но и в военных делах. Против его победы при Эвримедонте могу теперь предъявить свой успешный поход в Коринфский залив. Не зря я тогда сразу взял всю ответственность на себя. Как чувствовал: нужно зарекомендовать себя успешным полководцем. Так и вышло… В общем, грядут перемены во внешней политике. Послы в Спарту с предложением о пятилетнем перемирии уже отправлены. Кимон лично дал указания архистарейшине… И пусть завистники считают это моей слабостью. Я лучше займусь восстановлением Акрополя. Строительство принесет больше пользы полису, а мне уважения афинян, чем бряцанье оружием… А Кимон… Пусть показывает свое усердие в море. Хочет выкурить персов с Кипра – вымпел ему на мачту. Может, он и зубы там обломает… Все равно я намерен оставить Кипр с Египтом в покое. У нас сейчас есть более опасные противники – Спарта и Коринф… А Персида пока подождет. Катаскопы докладывают, что в Персиде тревожное положение. Со всех концов империи в Персеполь прибывают хангары с донесениями о восстаниях покоренных народов и бунтах царских наместников в провинциях. Не удивлюсь, если в скором времени в Афинах появятся переговорщики от Артаксеркса…

Перикл подошел к висевшей на стене медной доске и обнажил фасганон. Геродот улыбнулся – прошел год с их беседы перед картой Гекатея Милетского, а казалось, будто это было только вчера.

Лицо Первого стратега, напротив, выражало сосредоточенность.

Он начал водить по карте острием кинжала:

– Элладе нужен хлеб… Вот этот выступ суши в Понте Эвксинском – Таврика[159]. Очень перспективный край. Там, конечно, тавры еще лютуют. Но местные эллины, в основном, потомки клерухов из ионийских полисов Малой Азии, им спуску не дают. Так вот… Собираюсь послать туда флот с афинскими клерухами. После принятия закона о праве на гражданство метеки волосы на себе рвут от отчаянья. Вот пусть и уезжают куда подальше, чтобы его сохранить… Нужно убрать непокорного тирана Пантикапея[160], добиться назначения вместо него Первым архонтом своего человека и наладить поставки зерна с Боспора[161].

– Есть кто на примете для отправки на Боспор? – поинтересовался Геродот.

Перикл отрицательно покачал головой:

– Пока нет… Хорошо бы кого-нибудь из стратегов послать. Только вряд ли найдутся желающие – это ведь надо здесь хозяйство бросить. Виноградники, оливковые рощи, рабов, скот… Не тащить же все свое добро с собой на край света! Да и с семьей надо договориться. У жены здесь подруги, у сыновей друзья в школе или гимнасии… Нет… Это все равно что выкопать яблоню из окученной земли и пересадить в лес. Может и не прижиться… В общем, надеюсь на волю Зевса Полиэя.

Галикарнасец в задумчивости покивал.

Первый стратег продолжил:

– Это Херсонес Фракийский… Туда поплыву сам и возьму с собой клерухов… Поселение афинян должно стеречь земли за Козьей рекой[162] вплоть до низовьев Стримона… Отдельное поселение хочу основать в Бисалтии, чтобы македоняне не дремали… Фракийцам нечего делать на побережье Понта Эвксинского. Мне их горные прииски не нужны, вот пусть и сидят на склонах Пангеона[163] за крепостью Эннеагодой. Афинам достаточно лаврийского серебра и фасосского золота. Правда, придется новую стену построить… А чтобы местные эллины не роптали, когда клерухи начнут делить общинную землю на полуострове, снижу для них размер фороса в Морской союз…

Он снова заводил по карте сажатым в пальцах фасганоном:

– К островам Нашего моря тоже отправлю эскадру с клерухами… Гекатей их здесь не отметил… На северо-востоке – Имброс и Лемнос… На Кикладах – Андрос с Наксосом… Да! Про Эвбею чуть не забыл…

Перикл передвинул кинжал влево:

– А вот тут Италия… Этруски и самниты выращивают в плодородных долинах Апеннинского хребта отличную пшеницу. Клерухии и здесь нужны… Я подумываю об афинском поселении в Южной Италии.

Он отошел от стены.

Положив руку на плечо галикарнасца, тепло сказал:

– Извини, что сразу начал грузить тебя своими делами… Я правильно понимаю, что в котомке папирусы?

Геродот снова кивнул:

– Да… Но далеко не все из них содержат военные сведения. Большая часть – это записи о том, что я увидел и услышал во время странствий по Востоку. Разумеется, я не собираюсь делать из них тайну. Ты в любой момент можешь с ними ознакомиться. Хотя вряд ли тебя заинтересуют мои личные наблюдения за бытом варварских народов.

– Еще как заинтересуют! – воскликнул Перикл. – Глаз у тебя острый, ум пытливый, а слог отличный. Все твои донесения я изучал с огромным интересом… И продумай, где и для кого ты будешь читать свой труд. Я бы рекомендовал начать со знати. Тут нужен слушатель тонкий, стремящийся все понять, искушенный. Из среды хорошо образованных геоморов или эвпатридов… Да они и за входные тессеры готовы будут заплатить… Я со своей стороны поговорю с пританами, расскажу о твоей самоотверженной работе. Опишу в красках, как ты с риском для жизни добывал важные сведения для Буле. Обязательно упомяну о твоем историческом труде. Пусть знают, что ты не только опытный катаскоп, но и выдающийся литератор… Думаю, мне удастся выбить для тебя награду.

Он показал гостю на канапелон, стоявший рядом с большим окованным медью сундуком:

– Теперь усаживайся… Не терпится увидеть, что ты привез. До симпосия успеем затронуть самые важные темы. А детали обсудим потом, когда у тебя и у меня будет на это время.

Эвангел получил от хозяина указание не беспокоить его и гостя. Когда начнут собираться друзья, он должен провести их в перистиль. Пусть подождут, а они с Геродотом скоро к ним выйдут.

Еще нужно будет проверить, все ли на кухне готово для обеда. Если чего-то не хватает – надо отправить на рынок одного из слуг.

Напоследок добавил:

– Принеси две зажженных лампы. Поставь их на трапедзу и придвинь ее к сундуку… Налей в ольпу охлажденной воды, добавь сиропа из сильфия… Ты знаешь, как я люблю… И не забудь канфары.

Наконец друзья приступили к совещанию. Разворачивая свитки, Геродот увлеченно говорил. Потом аккуратно складывал их один за другим на крышке сундука.

К звукам речи и потрескиванию горящего льняного фитиля добавился шорох сухого библоса. А мягкий яблочный запах оливкового масла смешался с дымком от тлеющей лучины на алтаре Зевса Ктесия.

Перикл внимательно слушал, выражая свое удивление, озабоченность или негодование короткими емкими междометиями. Иногда переспрашивал, уточнял, что-то чиркал на вощеной дощечке – пинаке, в задумчивости потирал переносицу. Случалось – вскакивал с места и начинал прохаживаться по андрону, сцепляя и расцепляя пальцы рук.

Из перистиля до собеседников доносились едва слышные голоса гостей. Сначала то и дело раздавался густой хохот Фидия, которому вторило дребезжащее старческое карканье Дамона и по-юношески звонкий смех Протагора. Потом стало тихо, видимо, гости нашли для себя какое-то совместное занятие.

Когда невидимые для глаза смертного нимфы затеяли на своем холме игру, приветствуя опускающуюся на Афины ночь, в андрон постучался Эвангел:

– Господин, гости уже выпили вина, а теперь слушают Гипподама… Архитектор извиняется за то, что завладел их вниманием и просит узнать у вас, когда к ним выйдете.

Перикл досадливо махнул на него:

– Сейчас!

Потом снова повернулся к Геродоту:

– Извини за личный вопрос… Эта девушка… У тебя с ней серьезно?

На лицо галикарнасца набежала тень:

– Как тебе сказать… Увязалась за мной из Вавилона. Мне сначала казалось, что я ее люблю. А потом… В общем, принял увлечение за серьезное чувство. Не надо было, конечно, увозить ее из Месопотамии, в этом моя ошибка. Что теперь делать – не знаю!

Последние слова Геродот произнес почти зло, в волнении резко разведя руками.

– Ладно, не горячись… – Перикл успокаивающе положил свою ладонь на ладонь галикарнасца. – Решай сам… Если у вас не срастется, я ей помогу. Попрошу Аспасию присмотреть за ней…

– Аспасию? – переспросил Геродот.

Доверительно наклонившись к галикарнасцу, Перикл понизил голос:

– У меня новое увлечение – милетянка. Появилась в городе недавно. Понятное дело, к одинокой красивой женщине мужчины слетаются, как пчелы на нектар. Только я ни с кем не собираюсь ее делить. И до ее прошлого мне нет никакого дела. А соперники… Одного мой немой ливиец отделал дубиной – не сильно, зато доходчиво. Остальные сразу от нее отстали. Так вот… Гелика девушка симпатичная, думаю, Аспасия пристроит ее в Афинах какому-нибудь толстосуму в любовницы.

Геродот молча кивнул…

Тем временем в световом дворе Гипподам озвучивал свою теорию о перспективном градостроительном планировании.

– Строить надо по-другому, – убежденно заявил он друзьям, когда речь зашла о восстановлении разрушенных персами городов Аттики. – В древности строили беспорядочно. Водоносы старались обосноваться поближе к колодцу или пруду. Горшечники ставили дома вокруг глиняного отвала. Кузнецы селились с наветреной стороны от ям углежогов. Дома стригалей, сукновалов и красильщиков шерсти жались к выгульному двору. Жилье и мастерские теснились, постройка лезла на постройку… А потом горожане валились целыми кварталами в лихорадке. Все из-за того, что в старом полисе воздуху негде разгуляться… Новый полис должен выглядеть иначе.

– И чем он будет отличаться, например, от твоего родного Милета? – с вызовом спросил Анаксагор.

– Да всем! – горячился архитектор.

– А все-таки? – настаивал дотошный философ.

Гипподам завертел головой и в волнении затряс кистью, будто пытаясь что-то ухватить из воздуха:

– Чем начертить?

– Принеси остывший уголек из очага… Да смотри не с алтаря Гестии! – обратился Дамон к Эвангелу.

Тот бросился выполнять просьбу старейшего друга дома. Вскоре Гипподам чертил прямо на выложенном мелкой галькой полу план придуманного им полиса.

Сидя на корточках, он приговаривал:

– Улицы пересекаются под прямым углом. Ширина каждой улицы – десять, ну, самое большее пятнадцать локтей. Жилые кварталы прямоугольные, где-то сто на двести пятьдесят локтей… Посередине квартала будет проход, чтобы дворы располагались с каждой стороны. В каждом квартале по десять дворов. Больше не надо, так их легче будет защищать от ворвавшегося за стену врага или перекрывать во время повальной болезни. Все дворы одинаковые по площади…

– Это почему? – удивился Протагор.

– А чтобы не завидовали друг другу… Зато размер мегарона пусть зависит от состава семьи. Настрогал детей – молодец, вот тебе дом из пяти комнат: одна для супругов, вторая для мальчиков и стариков, третья – гинекей… Ну, еще андрон, иначе где хозяин будет симпосии устраивать… В пятой пусть живут ойкеты.

– Справедливо, – согласился Фидий. – И чтоб богачи мошной не трясли. Только дем должен решать общим собранием, кому и за сколько продать дом. Ну, или Совет старейшин… К примеру, если ты герой войны или инвалид – тебе подешевле, а богачу, который от фаланги откупился упряжкой коней, а то и просто доспехами – дороже. Это все в списках граждан должно быть указано… Или если ты метек – плати по полной, да еще и присматривай жилье в квартале таких же, как ты, метеков.

«Понаехавшие» метеки Протагор, Гипподам и Анаксагор смущенно промолчали.

Чтобы загладить возникшую неловкость после необдуманных слов ваятеля, Гипподам торопливо провел пару жирных линий крест-накрест:

– Самое главное – полис должен быть пересечен несколькими перпендикулярно проложенными улицами. Они будут пошире квартальных проходов и внутренних переулков. Причем их можно ориентировать по сторонам света… Ну а названия кварталам пусть демархи придумывают, я за это не берусь…

– По профессиям? – не унимался Анаксагор.

– Вот! – Архитектор поднял вверх палец. – Отличный вопрос… Мне кажется, надо полис делить на три части. В одной пусть живут ремесленники. Например, по берегам реки, чтобы был хороший доступ к воде. На окраине лучше селиться земледельцам и скотоводам, так им до хоры добираться быстрее. Это вторая часть жителей… Ну а третья – воины. Пусть где хотят, там и строятся. Главное – чтобы рядом друг с другом. В случае чего им надо быстро собираться в отряды. И больше десяти тысяч жителей в городе быть не должно. Чтоб не ходили по головам…

– Из чего делать вымостку? – перебил практичный Дамон.

Гипподам и здесь нашелся:

– Засыпать, как обычно, – смесью из гравия и глиняных черепков… Трубы для отвода нечистот кладем в траншею – вот так… А сверху накрываем каменными плитами.

– Получается, что теперь кузнецам, водоносам и стригалям придется топать от своего дома к рабочему месту через весь полис, – едко заметил Софокл.

Однако у находчивого Гипподама на каждое замечание имелся готовый ответ:

– Да они и так все, что надо для работы, не на руках тащат, а везут на тележке… Воду, уголь, руду, шерсть… В старых полисах улочки узкие и кривые. Если трудно разминуться, неизбежно начинается ругань. Зато на моих широких улицах никто никому не мешает. Места хватит для всех…

Внезапно из-за спины Протагора раздался голос хозяина дома:

– Не вижу агору.

Гости обернулись. Перикл улыбался, с интересом разглядывая чертеж.

– Как же без нее, – смутился Гипподам. – Должна быть в центре, а вокруг разместим теменосы с храмами, общественные здания, портики…

Он тут же обозначил агору большим прямоугольником.

– Ладно, – согласился Перавый стратег. – Мне твоя планировка нравится… Ты так уже строил?

– Нет пока. – Гипподам досадливо мотнул головой. – Я в Фокиде пытался договориться с архонтами полисов, которые разрушил Ксеркс… Ну, ты знаешь – тех, что расположены по берегам Кефиса, где Варвар шел к Афинам… По всем проехал. В каждом говорю: «Построю по своему плану – еще лучше будет». Так вот… В Эрохосе, Амфикее и Педиее мне заявили, что восстановят все сами, без посторонней помощи. А с Дримосом, Харадрой, Неоном не смог утвердить смету. Архонты жмутся: то камень дорогой, то землекопы брошены на расчистку завалов после паводка, то строевой лес ушел в Афины…

Перикл нахмурился – это было чистой правдой, потому что со всей Эллады деловая древесина поставлялась в первую очередь на пирейские верфи.

Потом обернулся к андрону:

– Выходи!

Геродот вышел в перистиль под радостные приветствия и рукоплескания друзей. Он смущенно улыбался, не ожидав такого теплого приема.

Первый стратег кивнул на чертеж:

– Нравится?

– Толково, – согласился галикарнасец. – Я повидал много городов. Но ни один из них не был похож на этот.

– Доверим ему Пирей? – с шутливой строгостью спросил Перикл, сделав вид, будто Гипподама здесь нет.

– Геродот широко улыбнулся:

– Доверим!

Теперь Перикл повернулся к архитектору.

Заговорил серьезно, по-деловому нарезая предложения:

– Гавань в Фалероне свое отслужила… Времена Тесея и Менесфея давно прошли. Сегодня Афины – это морская держава. Рейд Фалерона стал тесным для объединенного флота Афинского морского соза. А значит, нам нужен новый порт… В Пирее три гавани, причем каждая – с узким входом. Вот их и надо использовать. Фемистокл перегородил стеной полуостров Акте. Кимон задумал постройку Длинных стен от Пирея к Афинам. Я его план осуществил… Что касается засыпки молов, постройки верфей, доков, причалов и возведения маяков – эти вопросы решит Коллегия стратегов. А тебе мы поручим обустройство полиса. Эмпории, жилье, общественные здания… Улицы, площади, теменосы… Отвод нечистот, снабжение питьевой водой, бани, отхожие места… Такой порт – чтоб на века! Нам нужен человек, мыслящий масштабно, свободный от предрассудков, вооруженный наукой… У тебя все это есть… Возьмешься?

Бледный от волнения Гипподам выпрямился во весь рост:

– Возьмусь!

Хотел сказать что-то еще, но только охнул, оказавшись в железных обьятиях Первого стратега. Когда друзья обступили архитектора, чтобы поздравить с крупным и почетным заказом, Перикл хлопнул Геродота по плечу со словами: «Теперь твоя очередь».