445-й год до н. э.

Коринф

Разбуженные солнцем Фенейские болота[164] тяжело задышали. Взмыв над горой Ориксис, густые испарения собрались в тучу, которая медленно поползла в сторону Лиркейских холмов.

Но задувший со стороны Эриманфского хребта Зефир погнал туда же свежие облака, сотканные из запаха хвойных лесов. Облака льнули к туче, словно ягнята к овцематке. Ласкались, осветляя ее злую черноту. Растворялись в ней, освежая и облагораживая.

А в святая святых знаменитого храма в Немее владыка бурь Зевс незримо поднял бровь, провожая тучу в дальний путь. Однако, добравшись до Коринфа, она настолько отяжелела, что пролилась над городом теплым дождем. Дождь прошел сильный, но короткий.

Намокшая снаружи дверь диктериона отозвалась на настойчивые удары бронзового фаллоса нагодующим глухим отрицаньем. В щербинах каменного порожка уже улыбалось солнце.

Дверь открылась не сразу, будто привратник не был уверен, что слышал стук именно дверного молотка. Час был ранний, поэтому в дикторионе гостей не ждали.

Увидев Геродота, он не удивился. Хотя выражение его лица изменилось, когда он понял, что гость пришел не один. За спиной галикарнасца стояла пожилая женщина, которая держала за руку девчушку лет восьми. Девчушка прижимала к груди куклу из цветного стекла, почему-то без головы.

В больших синих глазах не было заметно и тени страха. Скорее даже в них сквозило любопытство, словно девчушка догадывалась, что после того, как она переступит порог этого дома, ее жизнь навсегда изменится.

– Кто это? – спросила Никарета.

– Дочь штабелевщика, – объяснил Геродот. – Того, что ходил к Лаисе.

– И что с ним?

Галикарнасец развел руками:

– Погиб…

Потом добавил:

– Я знаю, что ты воспитываешь гетер с детства. Девочек тебе приходится покупать. Эта тебе не будет стоить ничего.

Никарета внимательно осмотрела кроху. Отметила про себя интересный цвет глаз, правильный овал лица, вьющиеся черные волосы, длинные руки и ноги.

Потом с улыбкой поинтересовалась:

– Как тебя зовут?

– Папа зовет Лаисой… А раньше, когда мы жили за морем, звали по-другому. Но я не помню – как… Тогда у меня еще мама была.

– Хочешь, я буду твоей мамой? – предложила элидийка.

Девчушка кивнула.

– А что это у тебя за сосуд на шее? – поинтересовалась Никарета, прикоснувшись пальцами к медному арибаллу. – Красивый какой.

– Это мне папа повесил, – простодушно призналась девчушка. – Он еще велел, чтобы я его никогда не снимала.

– Можно мне посмотреть, что в нем? – игриво спросила элидийка.

Девчушка снова кивнула. Тетя ей явно нравилась – такая красивая, нарядная и ласковая.

Вынув из арибалла пробку, бывшая гетера достала свернутый в трубочку кусок мягкой замши. Когда она развернула дифтеру, то увидела слова на непонятном языке.

Никарета повертела замшу в пальцах, не зная, что с ней делать, как вдруг смотревший через ее плечо Геродот присвистнул: «Ого!»

– Что тут написано? – спросила элидийка.

– Я хаанаанские языки плохо знаю. Специально не учил. Так… Нахватался кой-чего за время пушествий по Востоку. Но вроде бы это долговая расписка некоему Шамаиму от ростовщика в Ниневии. На сумму в семь талантов серебра.

У Никареты округлились глаза.

– Шамаим – это мой папа, – вдруг сказала девчушка.

Элидийка порывисто прижала ее голову к своей груди:

– Ну, теперь я точно позабочусь о твоем будущем. И уверяю тебя – оно будет очень даже благополучным.

Потом приказала привратнику:

– Зови сюда всех! Кто еще спит – буди! У нас сегодня праздник!

Вскоре маленькую финикиянку окружили диктериады. Тискали, целовали, расчесывали волосы, угощали сладкими пастилками.

Узнав, как зовут девчушку, Лаиса шутливо нахмурилась:

– Две Лаисы под одной крышей – это много.

– Теперь ты Лаиса Старшая, а она – Лаиса Младшая, – со смехом заявила Никарета.

Гетера надула губы, но потом просветлела:

– Неважно, как тебя будут называть мужчины. Для меня ты – Синеглазка… Согласна?

Девчушка снова кивнула.

Геродот с улыбкой смотрел на происходящее. Ему нравилась царившая в заведении атмосфера. По крайней мере, он был уверен, что дочь штабелевщика здесь не пропадет. А способ, которым она будет зарабатывать себе на жизнь, не такой уж и плохой. Получше тяжелой доли бесправной домохозяйки в доме мужа-пьянчуги.

Заметив, что он заскучал, Лаиса Старшая подошла к нему. Уселась рядом и потерлась носом о щеку, как ласковая кошка. Потом взяла за руку и заставила подняться. Любовники удалились в нестерпимо сладкий после дождя аромат шиповника.

* * *

444-й год до н. э.

Афины

Тени начали сгущаться в портиках квартала Мелите. Саронический залив дышал на Афины сыростью. День душного аттического лета клонился к окончанию. Даже стертые временем лица богов на уличных гермах и гекатах, казалось, размякли от влажной обволакивающей жары.

Перикл с Геродотом провели этот полдень под ветвями акации. Бьющая изо рта каменного дельфина струя выводила незатейливую мелодию в бассейне нимфея.

С крыши перистиля то и дело слетали воробьи, чтобы подобрать крошки возле ног собеседников. Один даже уселся на краю столика для еды, но тут же сорвался, словно испугавшись собственной наглости.

Галикарнасец разворачивал один свиток за другим. Во время чтения его голос то возвышался, то понижался, как у опытного актера. Перикл внимательно слушал.

Наконец, дождавшись, когда Геродот прервался, чтобы отпить из канфара, он спросил:

– Какова основная идея твоего рассказа? Что ты считаешь в нем самым главным?

Геродот задумался.

Потом смущенно ответил:

– Так сразу и не скажешь… Я вообще-то пока не закончил… Хочу описать грандиозные сооружения как эллинов, так и варваров, которые мне удалось увидеть собственными глазами… А еще для меня важно, чтобы люди знали, какие именно причины лежат в основе тех или иных событий.

– Ну, хорошо… – согласился Перикл. – Тогда что ты намерен написать о причинах войны эллинов с персами?

Геродот начал загибать пальцы:

– Ахемениды мечтали о господстве над всей ойкуменой – это раз. Советник Гиппий, которого народ изгнал из Афин, подстрекал Дария к нападению на Элладу, рассчитывая снова прийти к власти – два… Жадные до денег и почестей родственники склоняли Ахеменидов к военному походу – три. Например, Ксеркса подначивали его двоюродный брат Мардоний и дядя Артабан…

– Достаточно, – прервал его Перикл. – Теперь послушай меня… Если ты напишешь именно так, то Народное собрание может упрекнуть граждан, которые перед началом войны были первыми лицами в Афинах, в преступном бездействии… Или даже хуже того – в попустительстве, из-за которого погибли тысячи эллинов. Спросят: если не удалось избежать войны, то куда пошли средства, потраченные на поддержание деятельности катаскопов в Малой Азии и Персиде… Или почему не были своевременно направлены посольства для урегулирования спорных вопросов… Что, в Элладе мало золота для подкупа влиятельных лиц в Персеполе? Пострадает их светлая память, их потомки лишатся привилегий и уважения афинян… Начнутся разбирательства, суды, преследования… И кому от этого будет лучше? Почему бы не написать, что обида или месть сильных мира сего могут привести к неисправимым последствиям… А еще лучше – будто это боги влияют на ход исторических событий. Например, Мойры наказывают тех, кто упивается чрезмерным счастьем… Или что человеком часто движет страх перед богами.

– Кого ты имеешь в виду? – спросил Геродот.

– Вернемся к Ксерксу… – пояснил Первый стратег. – Хорошо, пусть будут родственники… Допустим, Мардоний подговорил его к нападению. Ксеркс сначала согласился, но позже подпал под влияние Артабана, который начал его отговаривать. После этого… Скажем, ночью ему является призрак, который упрекает его в бездействии и грозит карой за малодушие… А? Как тебе? И потом этот же призрак является Артабану. В результате Артабан меняет свое мнение и советует Ксерксу напасть на Элладу.

Геродот наморщил лоб.

– Сновидение?

– Да… Можно и не одно… Еще добавить совещание магов, которые все наваждения шахиншаха толкуют в пользу войны. Ну, ты сам прикинь, как обыграть эту ситуацию… В общем, как-то так… Ну, что скажешь?

– Подумаю, – ответил галикарнасец.

Они засиделись в перистиле до вечера, разговаривая и попивая вино из канфаров. Лишь когда домашние рабы зажгли факелы, а в кусте олеандра запел соловей, хозяин дома предложил гостю перейти в андрон.

* * *

443-й год до н. э.

Фурии

Геродот осторожно взбирался по шаткой деревянной лестнице на строительные леса. Над головой мелькали сильные икры Гипподама. Когда ветер раздувал хитон архитектора, Геродот отводил глаза. Срамота…

Наконец, он устало ввалился на дощатый настил. Гипподам уже ждал друга с довольной миной на лице. Глаза сверкают, как у молодого, улыбка рвет седеющую бороду, лоб покрыт испариной.

– Вот! – Гипподам провел рукой над берегом Терентского залива, словно полководец с высоты холма над полем выигранного сражения. – Тут и строимся.

Слушая архитектора, Геродот огляделся.

С севера и юга к заливу подползают горы. На востоке за мысом Кримисса разливается бескрайняя морская синева, испещренная белыми точками парусов. На запад не посмотреть из-за того, что за спиной топорщатся глыбы бута, перепачканные глиняным раствором.

Ясное дело… С чего начинается стройка полиса? Конечно, со стены цитадели. А пока ее нет, жители ютятся в землянках и шалашах, чтобы не распылять силы и средства.

Но только не в этот раз. Денег на строительство заморского полиса Совет Пятисот не жалеет, рассчитывая на будущие поставки зерна. А значит, его можно строить так, как на душу ляжет. Вот Гипподам и размахнулся. Решил застроить вообще всю равнину между реками Сибарис и Крафис.

В дельте Сибариса высились штабеля строевого леса, груды щебня, кучи извести, песка и каменной крошки, а также навалы бутовых и тесовых камней. Отделочные мраморные плиты были сложены в аккуратные горки.

От речного порта к новостройкам тянулась вымостка, по которой катились подводы на воловьей тяге с готовыми досками и брусьями. Над равниной зависла устойчивая пыльная пелена.

Архитектор не умолкал:

– Старый Сибарис я не тронул. Он после затопления кротониатами водой из Крафиса скорее на болото похож, чем на город… Больше ста лет прошло… Не выковыривать же фундаменты из ила.

– Что, все так плохо? – поинтересовался Геродот.

Гипподам махнул рукой:

– Ты себе не представляешь, сколько с прогнившими домами намучались те, кто приплыл из Афин с Лампоном и Ксенокритом три года назад. Плесень везде, доски в труху, мокрицы ползают… Штукатурка садиться не хочет. Вечером ты ее налепил, а к утру она вся валяется под стеной ошметками. Туманы здесь по утрам… Кроме того, поговаривают, будто вода из Сибариса делает лошадей пугливыми… Зато новый город леплю, так сказать, по своему разумению. Помнишь, я вам как-то у Перикла рассказывал про плановую застройку?

Дождавшись кивка Геродота, Гипподам продолжил:

– Так вот… После Пирея мне теперь легче представлять общий вид.

Он начал рубить ладонью воздух, будто повар, разделывающий на кухне цыпленка:

– Вон там – четыре продольные улицы пойдут. А вот так – три попоречных… Всего – двенадцать кварталов, по числу полисов-членов Дельфийской амфиктионии… Но это первоначальный план. По мере того как образуются первые кварталы, Городской совет решит, нужно ли расширяться. Может, и другие полисы пришлют переселенцев… В центре – агора и теменосы. Там же будет рынок, чтоб люди с окраин к центру шли.

– Кто рабочие? – спросил Геродот.

– Приезжие… На местных бруттиев я не рассчитываю. Работают мало, пьют много. И воруют… Зато лакедемоняне завезли илотов. Дионисий Халк их вот где держит, – Гипподам сжал поднятый кулак.

– Это кто? – спросил галикарнасец.

– Ойкист пелопоннесцев, – пояснил архитектор. – Он, кстати, и настоял на перенесении поселения из старого Сибариса в новый полис. Перикл не возражал. Так что я здесь благодаря обоим.

– Кто будет законы писать? – не унимался Геродот.

– Новые – никто… Дионисий предлагает взять за основу законы Харонда из сицилийской Катаны. Я с ним один раз об этом разговаривал… Он хочет, например, детей граждан обучать за общественный счет. Предлагает ввести большие штрафы для лжесвидетелей. Упорядочить выборность присяжных судей…

Он вдруг внимательно посмотрел на Геродота:

– Ну, а ты что думаешь? Просто описать хочешь все это, так сказать, для потомков, или останешься?

Геродот не ответил. Он еще раз окинул взглядом грандиозную стройку от края до края.

Потом вздохнул:

– Как назовешь?

– Фурии… По источнику.

– Поживу пока… А там видно будет…

Вдруг спросил:

– Ты знаешь, что Перикла на этот год не переизбрали стратегом?

Гипподам удивленно ойкнул.

Геродот скривился:

– Вот то-то и оно… Власть к рукам прибрал Фукидид, сын Мелесия. Я с ним плохо знаком. Что он за человек – не знаю. Но в этой ситуации быть близким другом Перикла… Сам понимаешь…

Он деланно засмеялся:

– Так что давай… Придумай для меня мегарончик поближе к агоре. Может, и я на что сгожусь.

Теперь засмеялся архитектор.

По-царски махнув рукой, предложил:

– Выбирай!

* * *

425-й год до н. э.

Фурии

Геродот пододвинул лампу поближе. Пламя льняного фитиля выплясывало над глиняной плошкой как нетрезвый рыбак в лодке на Великих Дионисиях.

В полумраке строчки сливались. Зрение стало подводить галикарнасца после того, как в Коринфе его пытал колченогий финикиянин. Он тогда прилично струхнул, вот кровь и ударила в голову.

«Хорошо хоть вдаль вижу… – думал галикарнасец. – Хотя, наверное, не только в этом причина… Может, виноваты сразу все раны, переломы и ушибы, которые я получил в бесчисленных драках за годы жизни? Работа катаскопа – как работа ныряльщика за жемчужными раковинами. Тянешь руку к песчаной прогалине на морском дне, думаешь, сейчас легко возьму добычу. А в тот самый момент, когда пальцы уже нащупали острые края раковины, тебя из-под камня хватает за кисть мурена».

Сколько их было…

Геродот начал припоминать: «Так… Рана на Стримоне не в счет, потому что быстро зажила… В Афинах грохнулся на вымостку. На Самосе получил палкой по голове и ребрам. В Сардах меня долго били такабары. Маджаи исколотили всего на выходе из осириона в Мемфисе: сломали ребро, пальцы на руке, разбили затылок… На рассеченной брови шрам остался. А потом еще пунтийцы в Мероэ камнями закидали. Бедуин врезал мотыгой по голове в предгорьях Загроса. Что еще… Тот злобный финикиянин с острыми железками. В Скифии с коня упал…»

Он тяжело вздохнул – разве все упомнишь. А может, просто старым стал. Все-таки уже под шестьдесят. Ему приходилось щуриться, когда рука выводила буквы на полях между страницами более мелким шрифтом, чем в самом тексте. А иначе как внести в него исправление, если эти самые поля узкие – не шире двух пальцев руки.

На обратной стороне свитка особо не попишешь. Там волокна папируса идут вертикально, поэтому калам за них все время цепляется. От этого и помарки появляются, и пятно можно посадить. На последней странице-эсхатоколе места нет от многократно написанного слова «исправлено». Так еще и дату исправления втиснуть надо.

Галикарнасец осторожно подул на свежие слова. Убедившись в том, что тушь высохла, свернул папирус в трубочку. В этот раз он дополнил рассказ про спартанских послов к Ксерксу, Сперфии и Булисе, упоминанием о казни их сыновей в Афинах.

Геродот этого раньше не знал, а совсем недавно услышал от одного из недавно прибывших в Фурии колонистов. Оказывается, Анериста с Николаем палач забил до смерти дубиной, а тела сбросил в Баратрон. Только за то, что они – лакедемоняне.

Вот и не верь после этого в месть покровителя глашатаев героя Тальфибия, пусть и совершенную руками афинян, а не персов. Лакедемоняне ответили за казнь персидских послов смертью детей своих послов.

Геродот озабоченно подумал: «Нада бы пройтись по торцам свитка пемзой, чтобы края не трепались».

Он поднялся с дифроса и потянулся к полке на стене за куском пемзы. А перед тем как выйти из комнаты, задул лампу. Нечего масло переводить. Руками работать можно и во дворе при дневном свете.

Галикарнасец уселся на пороге дома. Рассеянно потрогал маленькое серебряное колечко в левом ухе, которое ему когда-то шилом проколол иудейский караванщик.

Из головы не выходило сделанное накануне дополнение к «Истории». Он наконец вписал в рассказ о боге фракийских гетов Салмоксисе мнение, услышанное им от живущих на Геллеспонте эллинов.

Тамошние жрецы Посейдона убеждали его в том, будто этот самый Салмоксис, или иначе Гебелейзис, вовсе и не бог, а вольноотпущенник с Самоса. Даже называли имя его бывшего хозяина – Пифагор, сын Мнесарха.

Геродот сначала сомневался – надо ли это добавлять. Но потом решил, что раз Салмоксис был знаком с самим мудрецом Пифагором, то промолчать нельзя.

Он даже включил в рассказ заверения жрецов о трехлетней жизни Салмоксиса под землей. Мнение, конечно, неправдоподобное, но все-таки имеющее право на существование.

Он вдруг подумал о сделанной недавно вставке в «Историю» о том, как перед битвой у мыса Артемисий водолаз Скиллий из Сикиона проплыл под водой из Афетской бухты восемьдесят стадиев до стоянки афинского флота.

«Маловероятно, конечно, чтобы он действительно затаил дыхание и нырнул, а потом уже вынырнул у берега Эвбеи. Он же не рыба… Но так о нем говорят… Я от себя правильно добавил, что, скорее всего, Скиллий плыл не под водой, а на лодке».

Внезапно галикарнасец скривился от боли. Голову справа над виском будто кто-то невидимый стиснул кузнечными щипцами. Вся левая половина тела вдруг обмякла.

«Что это со мной?» – испуганно подумал Геродот.

Но когда несколько мгновений спустя боль стихла так же внезапно, как и началась, а рука снова налилась привычной силой, он успокоился. Похожие приступы боли мучали его раньше. И всегда рано или поздно проходили. Полежишь, бывало, на кровати, отдохнешь… А еще лучше вздремнуть, если боль позволит. Но чтобы вот так…

А что лекари… Они только разводят руками.

Все твердят на один лад, будто сговорились: «Падал? Падал. По голове били? Били. Так чего же ты хочешь… Здоровье надо было с молоду беречь. А раз не смог, нечего теперь сетовать. Из рук Атропы ножницы не вырвешь…»

От короткой передышки Геродота разморило.

Мысли стали плавными и вязкими: «Персы… Тихе не устает вертеть свое колесо удачи. Каллий заключил отличный мир… Хотя сколько воды с тех пор утекло. Эх! Жаль – Кимон не дожил… Персы поджали хвост и в Наше море больше нос не суют… Раньше улицы Галикарнаса топтали персидские такабары, а теперь патрулируют афинские гоплиты. Даже не знаю, справедливая ли это цена победы. И надолго ли… Спарта…»

Чтобы не думать о неприятном – длившейся уже шесть лет войне Афин со Спартой – он снова переключился на работу: «Я правильно сделал, что вставил разговор Артембара с Киром сразу после казни Артаикта… Ничего, что нет связи по смыслу, зато как символ подходит. Будто мостик от прошлого к будущему… После захвата Ксантиппом Сеста мы персов дальше погнали… Вот с этого места и продолжу…»

Осеннее солнце, еще не успевшее растратить жар на нивах Южной Италии, припекало в этот полуденный час особенно назойливо. Однако в тени двухколонного портика было хорошо.

Приятный – ласковый и теплый – морской бриз обдувал потную шею, шаловливым котенком лез под хитон, ерошил седые волосы, что-то нашептывал в уши.

Галикарнасцу было слышно, как на соседнем участке с дрожащим хрустом вгрызается в древесину пила. Этот звук, обычно довольно резкий, почему-то в этот раз убаюкивал. У Геродота слипались глаза. Он поудобней повернул голову и отдался сну.

* * *

Вечерело, когда сосед, фессалиец Плесиррой, решивший выпить с Геродотом вина по случаю законченной беседки для алтаря Зевса Оградного, тронул его за плечо. Голова галикарнасца обессиленно свесилась в сторону, а затем все тело мягко повалилось на бок.

Рука при этом неловко подвернулась, да так и осталась лежать в неудобном положении на ступеньке. Пальцы продолжали сжимать папирусный свиток, будто великий историк даже после смерти не собирался заканчивать свой бессмертный труд.