452-й год до н. э.

Вавилон

1

Наконец вавилонское ворье привело Арраби к дому Зопира.

Никто не разбирается в человеческой душе лучше, чем закоренелый и циничный злодей. Первым делом бедуин проследил за одним из слуг до базара. Дождавшись, когда тот расплатится и нагрузит покупками носильщика, он подбросил к ногам халдея кошелек.

Потом поднял его, чтобы якобы из добрых побуждений вернуть хозяину. Слуга, как и надеялся бедуин, от неожиданности начал отпираться. Арраби не стал ждать, когда растерянность жертвы сменится трезвым расчетом, а предложил поделить находку поровну.

Применение дармовым деньгам нашлось быстро. Слуга отправил носильщика с ношей домой, после чего счастливые обладатели нескольких серебряных сиклей двинулись в ближайшую харчевню.

После первого кувшина сикеры халдея развезло. Он начал похваляться службой у богатого и всем известного в Вавилоне хозяина. Бедуин поддакивал, подливал, внимательно слушал. Вскоре он уже знал главное: к Зопиру почти каждый день приходит какой-то эллин, назвавшийся афинским фортегесием.

– А зовут его Гори… Гари… Гери… – Слуга шевелил губами, вспоминая имя.

Вспомнив, выпалил:

– Геродот!

На втором кувшине слуга проговорился о том, что ему удалось подслушать, как хозяин с гостем обсуждали поездку в степь за Кутой. Он мог неправильно расслышать, но речь вроде бы шла о кладе.

«Клад? – мысленно воскликнул бедуин. – То, что надо! Забрать себе выкопанное Геродотом сокровище – это куда лучше, чем грабить в многолюдном городе купцов».

Теперь ему не придется выслеживать фортегесия и кожевника по запутанным улочкам Куллаба. Ломать голову, придумывая способ расквитаться с обоими так, чтобы не попасться самому. Потом еще и грабить других купцов ради хабара, треть от которого заберет себе Хашдайя.

Арраби дни напролет караулил кладоискателей, прячась среди фруктовых деревьев. Привязанный к яблоне осел был нагружен мотком веревки, кайлом, бурдюком с иппакой и несколькими пустыми мешками из грубой рогожи.

На третий день, утром, из особняка выехали два человека. В одном из них Арраби сразу узнал фортегесия. Другой, судя по описаниям слуги, был хозяином дома – Зопиром.

Отпустив обоих на приличное расстояние, но не настолько далеко, чтобы они безнадежно смешались с толпой, бедуин двинулся следом. Вскоре проулки квартала богачей вывели его к проспекту Айбуршабум…

Базарное половодье разбилось о распахнутые створки ворот Мардука. За стеной Навуходоносора к востоку потянулась прямая, как стрела, дорога на Куту.

Кладоискатели пересекли Кутийский канал по мосту на тарасах, после чего направились через предместья к восточному рукаву Евфрата. Ровная вымостка позволяла большим колесам арбы хрустеть железными ободьями по гравию без колченогой раскачки.

Сидя на облучке подводы, Геродот вертел головой – замечал, как на пойменных низинах Месопотамии рабочая осень вступает в свои права. Зопир нахлестывал пару ослов.

В арбе лежали прямоугольный ворот, моток веревки из пальмового волокна, пара мотыг, несколько связок измазанной в битуме щепы, да сьестные припасы на десять дней.

Замотанная мокрыми тряпками ольпа с водой хранилась под ворохом сена, чтобы не нагреваться на солнце. Перс также захватил флягу с уксусом на случай, если придется набирать воду из арыка.

Зопир решил, что они управятся вдвоем. Домаших рабов к такому тонкому делу привлекать нельзя. Увидев вытащенное на поверхность сокровище, они могут взбунтоваться. А если кроме Зопира еще и Геродоту придется спускаться в шурф, то оставлять у ворота рабов без присмотра точно нельзя.

По обеим сторонам дороги крестьяне ворошили жирную илистую землю. Бедняки в одиночку вгрызались в почву мотыгами или нарезали пласты легкой сохой на ослиной тяге. А то и сами впрягались в постромки.

Те, кто побогаче, выгоняли на поле воловьи пары, которые тащили за собой тяжелую соху с железным лемехом. Здесь уже работали гуртом. Погонщик стегал волов, пахарь налегал на деревянную рукоять, сеятель засыпал зерно в воронку над рассохой.

Мужчины трудились голыми. Зопир называл всех крестьян одним словом – «шабэ». По виду и не скажешь, кто из них крепостной, свободный землепашец, храмовый раб, батрак, арендатор или домашний раб.

По заросшим травой парным делянкам бродил скот под присмотром безбородых пастушков. Сборщики фиников несли полные плодов корзины для отбора на огороженную жердями хацару.

Дети были заняты сбором с земли паданцев. Старухи, вцепившись в отвялые стебли и кисти на пальмах, отрывали их скрюченными пальцами, а потом сваливали в кучу. С раскинувших тяжелые ветви яблонь девушки собирали румяные и хрусткие на откус яблоки.

На огородах придорожных хуторов халдейки по щиколотку в черной грязи высаживали в грядки лук, чеснок, капусту, редис, горчицу… Бегавшие между грядками карапузы весело махали прутьями, расспугивая воробьев.

В Куту Зопир с Геродотом заезжать не стали. Просто обогнули город стороной по Царскому тракту, который заворачивал в землю Субарум. Когда Геродот спросил: «Почему?», перс ответил, что Кута находится под покровительством бога подземного мира Нергала.

В город надо либо на неделю заезжать, чтобы задобрить в храме Эмешлам всех демонов преисподней сразу, либо вообще туда не соваться и не дразнить темные силы. Неглубокое боковое русло Евфрата кладоискатели пересекли по броду.

В день осеннего равноденствия в деревнях появились священные холмы из насыпанных куч зерна или ворохов состриженной овечьей шерсти под навесом.

Зопир объяснил, что такие искусственные холмы символизируют дуг-куг – первохолм творения в водной бездне, на котором выросло перводерево. Кроме того, этот первохолм считается троном бога Энлиля.

«Вообще-то правильнее говорить не Энлиль, а Эллиль, – сказал он. – Или Бэл, то есть „господин“. Это на аккадском языке… Но тебе как чужестранцу, можно».

В один из вечеров Геродот обратил внимание на плясовой хоровод, медленно кружившийся вокруг кучи жита под звуки тростниковой флейты. Причем многие халдеи очень натурально плакали, размазывая слезы по щекам.

Перс просто сказал: «Поминки по злым духам загробного мира Ануннакам». Галикарнасец не стал настаивать на развернутом ответе. В Гадесе эллинов каких только тварей нет. Демоны болезней, старости и разного рода несчастий, а также всевозможные чудовища: кентавры, химеры, гарпии… Наверняка демоны преисподней вавилонян не краше. Так чего тогда спрашивать… Но вот зачем их оплакивать? Опять же – варвары…

На третий день показался Тигр. Здесь уже кладоискателям пришлось нанимать паром. За переправой главная дорога круто взяла влево. Зопир направил арбу по узкоколейке прямо, в сторону Загросских гор.

По дороге друзья говорили, о чем придется. Геродот рассказывал персу об обычаях Эллады. Зопир развлекал эллина историями о том, что ему казалось наиболее примечательным в Вавилонии.

– Как вавилонянки выходят замуж – по любви или по наказу отца? – спросил галикарнасец.

– Ни то и ни другое, – хмыкнул Зопир. – Через аукцион.

И принялся рассказывать.

Вечером при свете костра Геродот записал: «…Самый благоразумный обычай, который, как я знаю, бытует также и у иллирийских энетов, по моему мнению, у них вот какой. Раз в году в каждом селении обычно делали так: созывали всех девушек, достигших брачного возраста, и собирали в одном месте. Их обступали толпы юношей, а глашатай заставлял каждую девушку поодиночке вставать, и начиналась продажа невест. Сначала выставляли на продажу самую красивую девушку из всех. Затем, когда ее продавали за большие деньги, глашатай вызывал другую, следующую после нее по красоте (девушки же продавались в замужество). Очень богатые вавилонские женихи наперебой старались набавлять цену и покупали наиболее красивых девушек. Женихи же из простонародья, которые вовсе не ценили красоту, брали и некрасивых девиц и в придачу деньги. После распродажи самых красивых девушек глашатай велел встать самой безобразной девушке или калеке и предлагал взять ее в жены за наименьшую сумму денег, пока ее кто-нибудь не брал с наименьшим приданым. Деньги же выручались от продажи красивых девушек, и таким образом красавицы выдавали замуж дурнушек и калек. Выдать же замуж свою дочь за кого хочешь не позволялось, а также нельзя было купленную девушку уводить домой без поручителя. И только, если поручитель установит, что купивший девушку действительно желает жить с нею, ее можно было уводить домой. Если же кто не сходился со своей девушкой, то по закону требовалось возвращать деньги. Впрочем, женихам можно было являться и из других селений и покупать себе девушек. Этот прекраснейший обычай теперь у них уже не существует. Зато недавно они нашли другое средство оградить девиц от обиды и не допустить увода их на чужбину [… ] После завоевания страны и разорения ее персами жители лишились своего имущества, и все простые люди из народа были вынуждены по бедности заставлять своих дочерей заниматься развратом…»

Кладоискатели продолжили путь с рассветом.

Вскоре местность стала холмистой. Арыки сюда уже не дотягивались, поэтому пашня уступила место фисташковым садам. Перс довольно заявил, что это им только на руку, так как крестьяне собирают фисташки ночью, когда солнце не выпаривает из листьев едкие эфирные масла. Чем меньше людей будет им встречаться днем, тем лучше.

Однако Зопир обратил внимание на одинокого путника, который ехал за ними на осле от самого Тигра. Он остановил арбу и пошел навстречу навязчивому крестьянину.

Тот говорил спокойно и миролюбиво.

Вернувшись к арбе, перс равнодушно бросил:

– Староста деревни… Просто следит за садом… Я ему сказал, что мы не собираемся воровать его орехи, он и успокоился.

Сопки стали еще выше. Теперь они были покрыты раздробленной солнцем и ветрами каменной россыпью. Фисташковые рощи сменились низкорослыми зарослями маквиса.

Зопир время от времени сверялся с табличкой. Замечал то расколотый молнией древний дуб, то похожий на голову коршуна валун, то бегущий из-под каменной скалы ручей.

К полудню показалась вырубленная в каменистой земле круглая цистерна с водой, от которой в гору цепочкой тянулись похожие на жерла грязевых вулканов земляные кучи.

Зопир огляделся.

Вокруг никого не было. Черная пашня уходила к горизонту. Солнце скатилось с предгорий Загроса и теперь ярилось над поймой Тигра. Полынь серыми усталыми волнами билась о склоны сопок. Сомлевшие клены уже начали багроветь острыми концами зеленых звезд.

– Что это такое? – спросил Геродот, показывая на ближайшую кучу.

– Шурф кяриза, – ответил перс. – Крестьяне долбят породу, пока не доберутся до водоносного слоя. Шурфы нужны для подъема земли и доступа воздуха в штольню. По выкопанному каналу вода устремляется в цистерну, из которой потом орошается поле. Первое право на воду у деревни, которая выкопала кяриз. Остальные пользователи платят этой деревне ежегодный взнос-гулгаллу за возможность поливать свои делянки из цистерны.

Спешившись, перс начал отсчет шурфов. Геродот сначала направлял осла по дну длинной узкой балки. Потом оставил арбу в зарослях тамариска и поднялся по косогору к другу.

Отсчитав пятнадцатый шурф, Зопир остановился:

– Этот!

2

Кладоискатели осмотрели выбранное место.

В центре кучи зияла дыра шириной в локоть – как раз, чтобы вытащить наполненное землей ведро. Вокруг нее был насыпан рыхлый глиняный круг из выбранной породы.

Казалось, будто какое-то небесное тело пробило склон холма, расшвыряв по нему камни и глину. А потом уже люди расковыряли дыру мотыгами, сваливая все, что смогли вытащить, по сторонам шурфа. Только небесные тела не падают в ряд одно за другим.

Геродот на глаз определил, что до следующего шурфа будет не меньше десяти оргий. Кладоискатели вкопали опоры ворота в землю, для прочности завалив их камнями, после чего намотали на ворот веревку.

– Готов лезть! – твердо заявил Зопир. – Если дерну один раз – уже на дне. Два раза, значит, нашел. Три раза – вытягивай.

Геродот кивнул. Котомку с щепой повесил другу через плечо. Потом поджег факел углями из захваченного с собой горшка. Битум занялся оранжевым пламенем, распространяя вокруг черный вонючий дым.

Обвязав веревку вокруг пояса, Зопир прихватил вместе с горящим факелом одну из мотыг и начал осторожно спускаться в шурф. Сначала просунул ноги, потом втиснул торс. Перед тем, как полностью скрыться в дыре, озорно подмигнул галикарнасцу.

Геродот осторожно травил веревку. Ворот сделал около двадцати оборотов, прежде чем Зопир дернул один раз. Ого! Глубина не меньше пятнадцати оргий.

Галикарнасец замер, все внимание сосредоточив на черной, как зимняя ночь, дыре. В ожидании следующего сигнала он крепко зажал в кулаке веревку. Вот сейчас…

Жестокий удар по затылку свалил его с ног. Когда Геродот очнулся, все плыло у него перед глазами. Все-таки он попытался приподняться на локте. В стороне валялось кайло. По шее с затылка продолжала стекать теплая кровь, отчего ворот хитона задубел. Голова просто раскалывалась от боли.

Геродот застонал, потом попробовал сесть на поджатые ноги. Скосив глаза в сторону, увидел стоявшего напротив солнца человека. Чтобы рассмотреть незнакомца, ему пришлось сузить глаза в щелочки.

Галикарнасец узнал его сразу: «Базарный вор!» Накатило ощущение непоправимой беды. Да что там – просто катастрофы. Он ранен, Зопир в штольне под землей. Теперь они оба во власти помешанного на мести головореза.

После того как бедуин вылил ему на голову ведро воды, Геродот, отфыркиваясь, спросил:

– Что тебе надо?

Тот не ответил, просто ткнул пальцем сначала в грудь галикарнасца, а потом в раззявленную пасть дыры: лезь туда.

– А если внизу ничего нет? – безуспешно пытался завязать разговор Геродот.

Хотя уже понял: вор не говорит на койнэ.

Бедуин прошипел что-то по-арамейски с нажимом. Снова ткнул пальцем в дыру, теперь уже сердито. При этом пальцами другой руки нервно поигрывал костяной рукояткой ножа.

Геродоту не оставалось ничего другого, как смириться с обстоятельствами. Он сейчас слишком слаб, чтобы сопротивляться с помощью кулаков, к тому же противник вооружен.

Галикарнасец обхватил веревку кистями и стопами. Начал медленно спускаться, перебирая руками. На корабле Харисия он не раз карабкался по канату к рею, чтобы расправить парус, после чего вот так же скользил вниз.

На голову сыпались мелкие камешки и комки глины. Торчавшие из стенок шурфа обрезки белых корней неприятно царапали лицо. Пахло сырой землей и битумной гарью. Снизу веяло прохладой.

Когда светлый круг над головой сузился до размера морской кожаной шапочки-кюнэ, он посмотрел вниз. Под ногами разливалось слабое свечение. Слышался звук стремительно текущей воды. Но ничего не было видно.

Геродот продолжал спускаться, пока не ощутил ногами холод подземного потока. Тогда он отпустил веревку. Раздался сильный плеск, и подошвы сандалий уперлись в твердую поверхность. В паре шагов от него по колено в воде стоял Зопир с горящим факелом в руке.

– Зачем ты слез? – напустился на него перс. – Как мы теперь поднимемся наверх?

– Тот староста – вовсе не староста, а вор из Описа, – мрачно сказал Геродот. – Это моя вина… Надо было самому его проверить… Короче, он мне сначала чуть голову не снес кайлом, а потом ножом угрожал. Теперь караулит наверху… Ты нашел клад?

Зопир молча показал на нишу в стене, где стоял небольшой сундук из крепкого дубового дерева. Геродот на глаз определил, что если в нем находится серебро, то не меньше трех талантов… Серьезные деньги!

– Как мы отсюда выберемся? – с отчаяньем в голосе спросил он.

– Так же, как выбрались писец и его товарищ, – невозмутимо ответил перс. – Дойдем по кяризу до цистерны… Правда, придется тащить сундук. Ну, ничего, у него по бокам ручки есть… Тут недалеко, около стадия. Справимся!

Друзья взялись за ручки и с трудом подняли сундук. Холодная сырость клещами сжимала мышцы ног, будто извивающаяся змея взбиралась к груди. Догорающий факел вытягивал язычок пламени к выходу из кяриза.

Из шурфов впереди сочился слабый свет. Но дальше по штольне темнота пожирала даже эти жалкие приметы дня. В глубине подземелья слышался странный неравномерный плеск, будто кто-то шлепает по воде ладонью. Однако разглядеть, что там происходит, не представлялось возможным.

Кладоискатели успели сделать всего с десяток шагов, когда почувствовали, как вода начинает быстро прибывать. Они продолжали идти… И вдруг от неожиданности остановились.

Перед ними возвышалась земляная плотина. Причем она с каждым мгновением увеличивалась в размерах из-за того, что из шурфа сыпались комья глины и камни, перекрывая поток воды.

Обоим стало ясно, что бандит сверху заваливает кяриз. Тогда они бросили сундук и рванулись к плотине. Геродот бешено разгребал землю руками, Зопир вгрызался в нее мотыгой. Уровень воды в подземелье продолжал расти. Вот она уже доходит до груди… Еще немного – и поднимется к горлу.

Вскоре грязная муть бултыхалась под подбородком, лезла в нос, забивала уши. Им приходилось нырять, чтобы вырвать из кучи особенно крупные куски породы. Потом они высовывали голову на поверхность и судорожно глотали воздух. Оба задыхались от напряжения, но рыли и рыли из последних сил в яростной борьбе за жизнь…

Вспотевший и перепачканный глиной Арраби отбросил кайло в сторону. Он был уверен: земли навалено столько, что этим олухам не выбраться. Утонут, как трехдневные щенки в ведре. Или околеют от холода.

А он очень скоро вернется сюда с подельниками Хашдайи. Сообща ватага раскидает завал, поднимет клад из кяриза. Он отдаст вавилонянам треть, как и обещал. Заберет себе остальное… И – в храм Иштар. Денег у него будет столько, что священные блудницы вылижут его с головы до пят.

Бедуин довольно осклабился. Ворот можно и оставить, а вот веревку надо убрать, чтобы у постороннего человека не возникло подозрения, будто воротом недавно пользовались.

Он отвязал веревку, свернул ее кольцами, вытер пот со лба рукавом кетонета, а затем спустился на дно балки. Своего осла привязал за чумбур к брошенной фортегесием арбе, уселся на облучок и дернул постромки. Ослы кладоискателей послушно засеменили по узкоколейке…

Вода с журчаньем устремилась в прокопанное русло, размывая и расширяя стенки плотины. Уровень потока начал спадать. Геродот с Зопиром упали на остатки кучи, раскрыв жадные рты, будто вытащенные на берег рыбины. И никак не могли надышаться.

– Это точно твой бедуин набросал, – уверенно сказал перс. – Сука! Как думаешь, что он будет дальше делать?

Геродот, у которого зуб на зуб не попадал от холода, дрожащим голосом ответил:

– Я бы забрал арбу… В одиночку ему сундук не вытащить. Если он уверен, что мы утонули, то ждать у цистерны не будет, а двинет обратно в Опис. Или откуда он там приперся… Договариваться о помощи со здешними крестьянами ему не с руки. Это опасно, чужак для них – враг… Так что найдет себе подельников и вернется за кладом.

– Ладно… Потащили, – зло сказал Зопир.

И выругался:

– Будь оно неладно!

Друзья снова ухватились за боковые ручки. Остаток пути они одолели почти бегом по сильно обмелевшему кяризу. Вода в цистерне темнилась грязной глубиной. Одноногий шадуф понуро свесил коромысло с ведром на веревке.

Из балки к цистерне спускались ступени. Вот по ним кладоискатели и выбрались наверх. Сняв с себя мокрую одежду, развесили ее для просушки на кустах тамариска. Потом, голые, долго лежали на нагретой солнцем земле, отдыхая и наслаждаясь жарой после стылого подземелья.

От цистерны веяло свежестью, теперь уже приятной. Развороченное сохой поле пахло теплой сыростью. Скворцы расторопно склевывали с земли личинок и дождевых червей. Тревожно посвистывали лишившиеся своих нор после вспашки суслики. Межевые кудурру преданно сторожили границы делянок.

Отдохнув, Геродот отправился на поиски ослов и арбы. А когда не нашел, то вернулся к цистерне.

Зопир с озабоченностью в голосе сказал:

– Слушай, солнце скоро сядет. Надо отсюда убираться, пока крестьяне не пришли за водой…

Потом добавил:

– Нравится тебе или нет, но без крови нам не обойтись.

Геродот веско процедил:

– Понимаю… Тут дело государственной важности. Так что можешь на меня рассчитывать.

Друзья отволокли сундук в гущу маквиса. Потом натянули едва просохшую одежду, засели в кустах и стали ждать.

Сначала приехали сразу три подводы. Крестьяне набрали воды в мехи, после чего двинулись обратно к своим делянкам. До заката им надо еще всей семьей обойти вспаханную, отмотыженную и отбороненную землю, чтобы полить борозды с семенами.

Кладоискатели так и не показались из засады, понимая, что на этот раз ничего не выгорит. Лишь молча переглянулись. Во взгляде обоих читалась досада. Но они были готовы ждать столько, сколько потребуется.

Когда солнце затопило горизонт расплавленной медью, друзьям наконец повезло. К цистерне подъехала повозка с одиноким возницей.

– Храмовый раб-иккару, – со знанием дела сказал Зопир. – По-эллински «пахарь». Видишь, у него на груди клеймо в виде восьмиконечной звезды «каккабтум». Это знак Иштар… Такого не сразу хватятся. Решат, будто он сбежал. Обычное дело на распашке. Работа тяжелая, а вокруг необъятная ширь… Большой соблазн для невольника.

Оба с напускным равнодушием вышли из кустов. Вразвалку, не торопясь, двинулись к цистерне. Начали расходиться. Наливавший в бурдюк воду иккару заметил их не сразу. А когда заметил, то поставил ведро на землю и выпрямился, пытаясь по поведению чужаков угадать их намерения. Не увидев оружия, успокоился.

А зря… Когда до цистерны оставалось несколько шагов, Зопир быстро подхватил с земли камень. Безоружный раб бросился к подводе, но Геродот влетел в него сбоку тараном и сшиб с ног.

Иккару быстро заговорил, испуганно глядя на чужаков. Зопир молча с размаху саданул его в висок. Раб упал и закатил глаза. Пальцы несчастного скребли землю, по телу прошла судорога, а ноги задергались так, будто он плясал на празднике богов плодородия.

Перс бил и бил раба по голове, пока не проломил ему череп. Из выбитого глаза на скулу потекла кровавая слизь. Иккару больше не подавал признаков жизни. Геродот отошел в сторону, его рвало.

– А ты как хотел… – мрачно скривился Зопир, вытирая испачканные в крови руки о кетонет убитого. – Чем сподручно, тем и бил. Ножом было бы легче – и ему, и мне… Так нет его, ножа-то…

Кладоискатели оттащили труп иккару в кусты. Потом вернулись к подводе. В ней оказалось несколь кожаных бурдюков для воды, мотыга и с десяток пустых мешков из рогожи.

Мотыгой Геродот сбил замок с сундука. Откинув крышку, улыбнулся манящему блеску серебряных сиклей. Провел ладонью по россыпи холодного металла. За эти деньги можно купить сведения, которые не под силу собрать никакому разведчику.

– Вот что, – сказал перс, – бурдюк с водой оставим… А вот мешки… Надо в них пересыпать «лучников». В сундуке их везти нельзя, на него будут пялиться все, кому не лень… Не довезем.

– Хорошо бы фиников нарвать, – предложил Геродот. – Навалим в мешки поверх серебра финики, так вообще никто не догадается, что мы на самом деле везем. Ну, собрали плодов, теперь хотим продать, кому какое дело… Нас хоть и двое, но мы в чужой земле. А ради фиников к нам не полезут… Только обратно надо ехать другой дорогой, чтобы на бедуина не напороться.

Зопир хлестнул ослов. Подвода покатилась по балке, мимо темнеющей в сумерках пашни. Пора было заночевать, однако друзьям хотелось убраться как можно дальше от злополучного места, где им сначала пришлось натерпеться страху, а потом еще и замарать руки кровью невинной жертвы.

3

Арраби били ногами, повалив на землю возле шурфа.

Взбешенный Хашдайя лично пнул его носком сапога несколько раз по почкам. Но убивать не стали. По воровским понятиям, он не обманул банду, а просто подвел.

Пять человек, как идиоты, ехали из Вавилона в такую даль, чтобы ничего не получить взамен бездарно потраченного времени. Опять же двоим из них пришлось спускаться в кяриз. Обратно они вылезли грязные, мокрые и злые. Поэтому пинали бедуина азартнее других.

– Там следы от завала, пустая ниша и брошенная мотыга, – доложил дрожавший от холода бандит.

– А ты что скажешь? – обратился Хашдайя к Арраби.

Тот сплюнул кровь, потом прохрипел:

– Клянусь Иштар – я много земли накидал. Но прорвались твари… Раз ниша есть, значит, в ней что-то было… И труп в кустах у цистерны не просто так валяется. И следы от колес… Они точно увезли клад на телеге. Пусть меня сожрет пустынный лев, если я не прав.

– Так что делать? – обратился верзила к подельникам.

– Где перс живет, мы знаем… Надо зайти и забрать хабар, – сказал бандит с клеймом на щеке.

Остальные согласно закивали головами…

Кладоискатели вернулись в Вавилон на двадцать третий день месяца ташриту, аккурат к празднествам в честь Нинурты. Однако участвовать в них не стали – какое дело персу и эллину до месопотамских богов.

Мешки с серебром друзья вдвоем перенесли в подвал и надежно закрыли в запираемой на замок клети, чтобы исключить доступ к сокровищу домашних рабов. Зопир клятвенно пообещал тратить эти деньги только на подкуп армейских военачальников и высших магистратов сатрапии.

Однако предупредил: дело это небыстрое. Нахрапом, без приглашения в ападану полководца не заявишься. Нужен подход со стороны прислуги. Вот так кропотливо, монета за монетой, человечек за человечком и будет он плести сеть из доверенных лиц, как паук плетет паутину из своей слюны.

Геродот слонялся по Вавилону один или вместе с Геликой. Ниневийка рассказывала новому другу историю города, делилась воспоминаниями, метко и не без иронии описывала встречавшихся им людей. Не стесняясь и не понижая голоса, потому что простой люд Месопотамии не понимал язык эллинов.

Геродот смеялся ее шуткам, сам охотно шутил, и в конце прогулки оба были довольны собой и собеседником. Казалось, в его присутствии ниневийка забывает о своем пропавшем без вести брате.

Галикарнасец все чаще ловил себя на мысли о том, что Гелика приятна ему как женщина. А она будто подталкивала его к этой мысли то внимательным взглядом финиковых глаз, то трепетным взмахом уголков губ, то произнесенным по-девичьи нежно словом.

Город в прямом и переносном смысле наводнили водоносы. Ташриту считался месяцем, когда Владыка ветра, Повелитель вселенной Энлиль раскаивается в своих грехах, совершенных против старых богов Месопотамии. И прежде всего против своего отца – бога неба Лугальдукуга.

Вслед за Энлилем раскаянье охватывало набожных жителей Вавилонии. Каждый из них считал своим долгом пройти ритуальное очищение через омовение. Поэтому у городских нимфеев в эти священные дни было не протолкнуться: освятив бассейн статуэткой Иштар или Мардука, адепты горстями поливали себе макушку.

Водоносы ночевали рядом со Священными воротами Эсагилы, чтобы с восходом солнца набрать из колодца перед алтарем Мардука божественной воды. Потом носились по дворам, продавая ее матронам, которые окропляли себя, детей и немощных родителей.

Возле одного из нимфеев Геродот впервые поцеловал Гелику. Сначала они, поддавшись всеобщему безумию, пригоршнями лили воду друг на друга. Наконец остановились, промокшие и счастливые.

Галикарнасец окинул ниневийку взглядом. Заметил прозрачные капли на ресницах, по-мальчишечьи острые плечи, небольшую налитую грудь под мокрой тканью. Выбившиеся из-под платка завитки волос на висках. Сиреневую тень под подбородком. Тонкую лебединую шею.

Геродот притянул хрупкую, почти невесомую фигурку к себе. А она закрыла глаза в предчувствии того неминуемого, что давно томило ее в девичьих снах. И прижалась к его рту неумелыми губами.

Потом они бродили по Вавилону до заката, рука в руке. Геродот стыдился этого нечаянного поцелуя. Мысленно ругал себя за беспечность. А она, словно чувствуя его настроение, временами бросала на него тот самый – глубокий и испытующий – взгляд. Хотя теперь причина этого взгляда была совсем другой.

Под старым платаном у ворот дома ниневийка сама поцеловала его. Загустевшая тень дерева скрывала пару от посторонних взглядов. Геродот почувствовал, как она неловко пытается просунуть ему в рот язык.

Тогда он крепко прижал ниневийку к себе, стиснул ладонью ее ягодицу и жадно, крепко, по-мужски впился в нижнюю губу. Язык галикарнасца уверенно втиснулся между ее зубами, словно таран триеры между шпангоутами вражеского корабля.

Гелика слабо застонала, но уже через мгновенье отстранилась. Они стояли, молча глядя друг на друга. Взволнованные. Обескураженные случившимся.

– Поздно уже, – тихо сказала ниневийка. – Надо идти… Отец ждет… Волнуется, наверное.

– Хорошо, – неохотно согласился галикарнасец. – Завтра увидимся?

– После полудня… Утром у отца встреча в диаспоре. Он просил меня быть свидетелем при составлении контракта. Спокойной ночи… Только давай сначала я, а потом ты.

Гелика заторопилась к портику. Порыв ветра заиграл подолом ее хитона. Геродот смотрел, как изящный силуэт ниневийки растворяется в качающихся тенях гранатов. Выждав немного, он пошел к своему флигелю.

Утром галикарнасец отправился на рынок невольников. Торговлю военнопленными возле храма Диоскуров на афинском Акрополе он наблюдал не раз. В детстве даже покупал с отцом рабов на агоре Галикарнаса. А вот как это происходит в Месопотамии…

Из рассказов Зопира он уже знал, что никакого особого различия между работорговлей в Элладе и в Месопотамии не существует. Везде раба можно было купить, продать, передать по наследству, отдать в залог, сдать в аренду, посадить на оброк или отпустить на волю.

Разве что эллины законодательно запретили убийство раба, а вавилоняне – нет. Плевать они хотели на жизнь невольника. Была еще одна особенность: рабынь вавилоняне охотно сдавали в храмы для ритуальной проституции.

Доход с узаконенного разврата получал и хозяин, и Жреческая коллегия. Священные блудницы именовались «кадишту», или «иштариту». Храмовой проституцией занимались даже свободные незамужние женщины. Портовых порнай, неважно, гражданка она или рабыня, называли «харимту».

Всех рабов вавилоняне именовали одним общим словом – «амелуту». Рабынь с детьми – «амелнис бити», что на койнэ означало «люди дома». Слуг мужского пола называли «мар бити». Малолетних рабов – «шахирту».

Он узнал также, что после окончания войн с Ассирией жизнь в Вавилонии более-менее наладилась, поэтому мало кто из ее жителей теперь продает сам себя в рабство, чтобы вылезти из нищеты. Должник просто бесплатно работает на кредитора до тех пор, пока не покроет взятую ссуду.

Матери перестали продавать в рабство своих детей. Зато рожденный родителями-рабами ребенок так на всю жизнь рабом и остается. Ну и само собой невольниками становились военнопленные.

У жителей Вавилона не имелось на этот счет национальных предпочтений. Одинаково ценились рабы эламиты, иудеи, финикияне, бактрийцы, гандхарцы, египтяне, эллины…

Зажиточные вавилоняне, так же как и богатые афиняне, владели сотнями рабов, в то время как простые ремесленники всего лишь одним или двумя.

Правда, Зопир пожаловался, что в последнее время цены на рабов поднялись в полтора раза, так как многих военнопленных сатрап Вавилонии направляет на строительство царского дворца в Персеполе.

Переправившись по мосту через канал Либильхегалла, Геродот прошел сквозь квартал Кадингирра. С улицы бога Мардука направился к югу по улице бога Эллиля. Затем пересек улицу бога Забабы и вскоре оказался перед воротами бога Эллиля.

Здесь и располагался невольничий рынок.

Рабы сидели кучками возле своих хозяев. Склонные к побегу бунтари расчесывали раны под железными оковами. Цепи жалобно звенели, когда они отгоняли жирных изумрудных мух от кровоточащих запястий и щиколоток.

Прижимающая к груди младенца рабыня тоскливыми глазами смотрела на мужа, которого хозяин, собираясь продать отдельно от семьи, посадил с другого края от себя.

Детей, подростков и стариков продавцы поместили отдельно – под навесом из пальмовых листьев. Совсем карапузов старухи держали на руках. Малышню постарше старики развлекали играми. Юнцы сидели молча, насупленно глядя на вавилонский люд. Они уже поняли, что ничего хорошего от такой жизни ждать не приходится.

Геродот скользнул по ним взглядом. И вдруг насторожился – ему показалось, будто кто-то говорит на койнэ. Он замер, не веря своим ушам. Потом начал внимательно осматривать рабов.

Точно! Паренек лет двенадцати сидел с опущенными веками, прислонившись макушкой к саманной стене сарая. Обожженные солнцем губы тихо декламировали пятую песню «Одиссеи»:

Геродот бочком, с равнодушным видом сделал несколько шагов к чтецу. Бросил быстрый взгляд на работорговца. Вавилонянин с глазами на выкате был занят разговором с жрецом, на электровом нагруднике которого были изображены знаки бога Набу – лопата и калам.

Встав напротив паренька, галикарнасец тихо позвал:

– Эй! Ты эллин?

Паренек перестал бормотать и внимательно посмотрел на незнакомца:

– Да.

– Как тебя зовут?

– Кратер.

Сердце Геродота рухнуло. Но продолжать беседу дальше было нельзя. Если он хочет спасти сына Феогитона, то нужно сделать вид, будто он его не знает. Иначе работорговец задерет такую цену, что платежеспособность отца окажется под вопросом.

Пришлось дожидаться, когда лупоглазый вавилонянин продаст жрецу крепкого на вид египтянина. Наконец новый хозяин увел купленного раба с собой. Геродот ткнул пальцем в сторону Кратера.

Сдерживая волненье, спросил:

– Сколько стоит этот шахирту?

Поднаторевший в койнэ вавилонянин ответил:

– Две мины.

– Дороговато за такого недомерка, – выдавил из себя галикарнасец, сохраняя невозмутимый вид. – Взрослый стоит полторы мины.

– Зато все зубы на месте. – Работорговец заставил Кратера открыть рот и бесцеремонно сунул ему за щеку указательный палец. – Так он еще и подрастет, если будешь кормить… А главное – грамотный. И по-вашему, и по-нашему чешет будь здоров как… Может прочитать указ, перевести письмо, потом написать ответ, составить прошение… Тебе разве не надо? Бери, не пожалеешь… Если отдашь его в наем или посадишь на оброк, будешь доход получать. Ты же сам знаешь – он за пять лет себя окупит. Плохо, что ли… А не хочешь, тогда проходи мимо… Или бери вон того старика, продам за полцены.

– Ладно, беру этого. – Геродот понял, что дальше пререкаться не стоит.

Деньги – тьфу! Главное – Кратер вернется к отцу.

Вынув из мошны несколько монет, он протянул их лупоглазому:

– Вот задаток. Я вернусь до полудня с остальными деньгами… По рукам?

Работорговец нацарапал на терракотовом остраконе расписку.

Сунул его галикарнасцу и с недовольной гримасой процедил:

– После окончательных рассчетов выдам дифтеру с печатью. Но имей в виду: когда солнце будет над зиккуратом Этеменанки, я его продам первому, кто предложит за него больше, чем ты.

Геродот кивнул.

– Клеймить будешь? – вдруг спросил лупоглазый, кивнув на жаровню, возле которой были свалены в кучу железные тавро. Ему явно хотелось потянуть время. – Хочешь, твое имя выжгу на запястье… А хочешь, на щеке выжгу слово «шинду». Это значит «склонный к побегу»… Или обреем налысо и твое имя выжгем на затылке… Только надо цирюльнику заплатить пару сиклей.

Он кивнул на сидевшего возле жаровни грузного вавилонянина. После кивка продавца скучающее выражение на лице цирюльника сменилось оживлением.

Работорговец не унимался:

– Ну, или любой другой знак, какой захочешь… У меня есть звездочка, топорик, жезл… Если нужно кольцо с твоим именем повесить ему на шею, то это к кузнецу… Найдешь эргастерий Зерия, скажешь, что Римут прислал… Он со скидкой сделает.

Потом с надеждой спросил:

– Гарантия нужна? Дашь еще двадцать сиклей, так я тебе все верну, если он сбежит за сто дней.

– Не сбежит! – уже на ходу крикнул Геродот.

Он посмотрел на башню храма Бэла, именуемого вавилонянами «зиккуратом Этеменанки». Солнечный диск лениво подплывал к зубцам на ее верхнем ярусе.

Мысли галикарнасца лихорадочно сменяли друг друга: «Должен успеть! Самое важное сейчас – найти Феогитона! Гелика сказала, что отец будет в диаспоре… Но где она находится… Или вернуться к Зопиру… Взять деньги из клада… А если его нет дома…»

Он кинулся к перекрестку. Пытался расспросить то водоноса, то плотника с теслом за поясом, то погонщика осла… Переходил от одного горожанина к другому. Все зря… Вавилоняне лишь пожимали плечами, не понимая ни слова из того, что говорил им назойливый чужестранец.

Геродот запаниковал. Он стоял с опущенными руками, одновременно злой и растерянный посреди улицы бога Забабы, в потоке спешащих по своим делам людей. И никому из них не было дела до беспомощно застывшего эллина.

Тогда он в отчаяньи поднял к небу голову и заорал:

– Зевс Защитник! Владыка и повелитель! Отвратитель зла! Если ты слышишь меня, яви свою божественную волю. Помоги мне… Молю тебя!

Он закрыл глаза, понимая, что уже ничего не сможет сделать. От нервного напряжения разболелась голова. Едва успевшая зажить рана на затылке снова саднила.

Внезапно кто-то положил руку ему на плечо.

Незнакомый голос с насмешкой произнес на койнэ:

– Эй! Хватит вопить… Народ распугаешь.

Геродот очнулся.

Повернувшись к незнакомцу, он быстро сказал:

– Ты знаешь, где находится диаспора яванов?

Пожилой человек в хитоне невозмутимо изучал его лицо:

– Эк тебе приспичило… Ну, иди за мной. Провожу… А ты по дороге расскажешь, что случилось.

Пока они шли, галикарнасец не умолкал. Эллин удивленно покрякивал, оглаживая поседевшую бороду. Сначала проводник будто плыл по людскому морю, переступая неспешно и вразвалку, но когда разобрался в сути дела, тоже ускорил шаг.

До квартала Шушан, где обитали вавилонские эллины, они добрались быстро. Геродот взбежал по ступеням лестницы из полосатого гнейса ко входу небольшого храма в антах, посвященного Афине.

Метопы на фризе чередовались с барельефами из небесной жизни богини. Капители искусно сворачивались в завитки. Тень от пары изрезанных желобками колонн приятно холодила голые икры.

Перед древним деревянным идолом Афины Феогитон беседовал с какими-то солидными людьми в длинных ионийских хитонах. Рядом с отцом стояла Гелика.

Геродот рванулся к переговорщикам.

– Я нашел твоего сына! – выкрикнул он.

– Кратер? – кожевник побледнел.

Галикарнасец торопливо рассказал о встрече на невольничьем рынке.

В конце уверенно заявил:

– Таких совпадений не бывает.

Лицо Феогитона озарилось надеждой. Глаза Гелики лучились радостью.

– Должен извиниться, но сделка отменяется, – обратился кожевник к партнерам. – Если то, что рассказал мне мой друг, правда, то часть денег придется потратить на выкуп сына.

– Давай тогда заключим договор с поручительством, – сказал один из эллинов, у которого на грудь свисал золотой медальон архонта. – Сейчас за слоновую кость оставишь задаток, а остальное заплатишь, когда появятся деньги. Мы тебя знаем и доверяем… У тебя есть поручитель?

Кожевник задумался.

Потом с сожалением произнес:

– В Вавилоне нет…

– Я готов стать поручителем, – вызвался Геродот, показывая перстень с бегущим гонцом. – Я афинский фортегесий… Буле для вас авторитет?

Эллины закивали головами.

– Еще нужны свидетели, – озабоченно сказал архонт. – Двоих будет достаточно… Можно записать твою дочь и кого-нибудь из твоих друзей.

– Пишите меня, – неожиданно заявил эллин, который привел Геродота.

– Ты кто? – поинтересовался архонт.

– Навклер из Навкратиса… Два дня назад пришел из Баригазы[124] с грузом индийского длинного перца… Разгрузился на причале канала Либильхегалла… Мой лемб еще там… Ищу груз в Египет.

– Твое имя? – продолжал расспросы архонт.

– Дорией.

– Хорошо, – согласился архонт. – Тогда завтра, в это же время, встречаемся здесь опять… Договор поручительства я подготовлю… Тебе две мины надо?

– Возьму три на всякий случай, – твердо сказал Феогитон.

С этими словами он вынул из стоявшего у его ног сундука три кожаных мешочка с деньгами. Затем бросился к выходу вместе с Геродотом. Дорией и Гелика поторопились за ними. Сундук так и остался стоять в храме.

Солнце уже грызло раскаленным зевом зубцы башни Бэла. Еще чуть-чуть – и оно зависнет прямо над Домом краеугольного камня неба и земли. Четверо эллинов бежали в сторону ворот Эллиля, бесцеремонно расталкивая прохожих. На извинения времени не было.

Увидев Геродота, Римут нахмурился. Он явно рассчитывал на опоздание чужестранца, чтобы содрать с него побольше денег.

– Давай сюда шахирту! – потребовал галикарнасец.

Отец с сыном бросились друг к другу. По щекам Кратера текли слезы. Феогитон целовал его заросшую спутанными космами голову, нежно гладил по спине и плечам. Словно не верил, что сын настоящий, живой, невредимый… Объятия с сестрой были не менее жаркими.

Лицо работорговца исказилось злобой.

– Три мины и двадцать сиклей! – заявил он.

Геродот начал возмущаться, напомнив про задаток, но Феогитон остановил его жестом.

Потом обратился к вавилонянину:

– Три мины… У меня больше нет.

И ткнул ему в грудь руками, в которых были зажаты мешочки с серебром.

Римут взъярился:

– Мне какое дело! Товар мой и цена моя!

Внезапно заговорил Дорией:

– Я дам двадцать сиклей… Пиши купчую. И не забудь указать, что проданный раб не сбежал с царской земли или из храма. И что он не крепостной шушану… Иначе какой-нибудь чиновник наложит на него лапу.

Работорговец нехотя согласился.

Вскоре эллины покинули невольничий рынок. Феогитон, Кратер и Гелика так и шли всю дорогу до Куллаба, обнявшись. Довольный Геродот следовал за ними, переговариваясь с Дориеем.

4

Когда еще одного домашнего раба нашли убитым в саду, Зопир встревожился. У бедняги горло было перерезано от уха до уха. За пятнадцать дней, прошедших с возвращения кладоискателей, это был третий труп.

Кто-то методично и хладнокровно убирал его слуг. Первого, привратника, нашли в петле на грушевом дереве. Перс не придал этому особого значения, зная, что бактриец сильно скучал по дому.

На следующий день садовник обнаружил конюха плавающим в пруду лицом вниз. Это уже показалось Зопиру подозрительным. Мелкий пруд не годился для самоубийства. Значит, раба утопили.

И вот теперь третий…

Перс решил обсудить сложившуюся ситуацию с Геродотом:

– Уверен, это твой бедуин с подельниками нашли нас… Они убъют всех ойкетов и нападут. У меня остались только садовник с кухаркой. Покупать новых рабов не имеет смысла. Новичок ничем мне не обязан, поэтому сбежит при первых признаках опасности… Но дом надо оборонять… Сам понимаешь: без клада наш с тобой план не выполнить… Что будем делать?

Галикарнасец сжал кулаки:

– Не пустим! Ты, я, садовник… Приведу Феогитона, он мой должник, не откажется. Думаю, банда небольшая, иначе давно бы уже напали… Оружие есть?

– Кинжалы, дубины… Еще запасы раданака для светильников. Он горючий, пригодится.

– Хорошо… Тогда жди меня, я скоро буду. И не выпускай сегодня садовника из дома.

Вечером Геродот вернулся в дом Зопира вместе с Феогитоном. Кожевник согласился помочь ему, не раздумывая. После освобождения сына его отношение к галикарнасцу сильно изменилось.

Если раньше Геродот был для него просто товарищем и спутником, то сейчас стал близким другом, к которому он испытывал почти родственные чувства.

Даже то, что Гелика смотрит на Геродота восторженными глазами, его не беспокоило. В конце концов, она взрослая девушка и умеет за себя постоять. Да и галикарнасец ведет себя с ней достойно.

Пока они остаются в Вавилоне, до серьезных отношений у них не дойдет. А как сложится дальше – известно лишь Мойрам… Судя по всему, скоро их дороги разойдутся. Он с детьми вернется в Ниневию, а Геродот отправится в Афины.

Время у Феогитона есть. Договор поручительства подписан, задаток архонту передан. Прибытия из Суппары[125] корабля со слоновой костью нужно ждать не раньше поздней осени, когда в Аравийском море задует северо-восточный Борей.

Останется подписать долговую расписку тамкару под будущий доход, чтобы выплатить вавилонским яванам оставшуюся часть стоимости товара. Но с этим можно не торопиться. Так почему не потратить время на помощь другу.

На закате защитники дома собрались в ападане.

Зопир раздал оружие. Себе, садовнику и Геродоту оставил кинжалы. Феогитону досталась дубина с железными шипами. Дубовую дверь черного южного входа садовник надежно запер накидным брусом. Кухарку хозяин отправил на священный участок Эсагилы, где она точно будет в безопасности.

Перс был уверен: с южной стороны бандиты не сунутся. Если они попытаются открыть запертые створки, грохот ударов будет слышен по всему кварталу. На шум явится ночной патруль, а это налетчикам ни к чему.

Обсудив план обороны, друзья разошлись по сторожевым местам. Геродот с сомнением покачал туда-сюда ведущую во двор дверь. Теперь она казалась ему хлипкой. Дверь почти никогда не запиралась, потому что днем привратник всегда провожал гостей, а ночью спал на топчане у входа. Но теперь он был мертв.

Вооруженный кинжалом садовник охранял двор. От волнения он то и дело черпал горстью воду из нимфея и жадно пил. Факелы чадили со стен, капая на булыжники расплавленным битумом.

По темным углам прятались тени. Ветер завывал в вытяжках под крышей. Над двором разливалось слабое факельное сияние. В черном квадрате над головой месяц цеплялся рогами за повисшую в ночном небе рябь.

Сжимая рукоять кинжала, галикарнасец замер перед аркой северного входа.

Накатили звуки ночи. На озере Висячего сада вразнобой посвистывали чирки, хрипло стонали пеликаны. От близкого пруда доносился витиеватый писк ржанки. Над садом с тихим шорохом проскользил сарыч. Ушастый еж зашуршал в осоке, оттаскивая мертвую жабу под камень.

Внезапно из-за пальмы показался темный силуэт. За ним другой, третий… Геродот попятился, в то время как пятеро бандитов медленно сходились к арке. Но не успели они нырнуть под свод, как с крыши полетела бочка.

Когда она с треском ударилась о землю, по глине поползла лужа черного маслянистого раданака. Феогитон метнул вслед бочке горящий факел. Раданак вспыхнул оранжевым огнем, который охватил одну из фигур. Горящий бандит заметался перед аркой. Вопил так, что у Геродота свело живот.

Кожевник торжествующе закричал, потрясая дубиной. Но Хашдайя поднял лук. Стрела черной молнией зашелестела к цели. Феогитон согнулся пополам, выронил дубину и камнем рухнул вниз.

Пылающая жижа плавно обтекала лицо Феогитона. Из-под разбитой головы навстречу раданаку так же плавно потянулось густое пятно крови. В мертвых зрачках кожевника отражались языки пламени.

Остальные бандиты продолжали наступать. В татуированных руках блестели клинки. Отбежав во двор, галикарнасец встал рядом с садовником. Нападавшие разделились. Двое двинулись к нимфею, еще двое вышибли дверь, после чего вошли в дом.

Геродот услышал крик Феогитона, за которым последовал глухой удар тела о землю, однако он не видел, как именно погиб кожевник. В его сознании все еще не укладывалось, что первой жертвой нападения бандитов стал близкий ему человек – отец Гелики.

А вдруг все не так…

Двое нападавших достигли нимфея. Арраби осклабился в злобной усмешке – теперь бедуин был в своей стихии. Вот он резко выбросил руку с кинжалом, нацелившись галикарнасцу в горло. Геродот отшатнулся к стене. Почувствовал спиной гладкую поверхность саманной кладки.

Бедуин давил, выбирая удобный момент для смертельного удара. Ступал мягко, но уверенно, будто подкрадывающийся к добыче леопард. Махнул в ложном наскоке рукой. Потом легко увернулся от ответного выпада Геродота.

Хриплое дыхание… Возгласы ярости… Шарканье сандалий… Внезапно Арраби сделал быстрый выпад к бедру противника. При этом опорная нога вместо того, чтобы твердо упереться в вымостку, предательски поехала вперед по жирному битумному подтёку.

Неуклюже взмахнув руками, Арраби растянулся на булыжниках. Но тут же начал вставать. Однако Геродот не стал ждать, когда враг поднимется. Вместе с яростным выдохом галикарнасца клинок вошел бедуину под левую грудь.

Арраби умер мгновенно. Его голова стукнулась о камни тяжело и сочно, словно набухший зрелостью плод хлебного дерева о лесную кочку. В глазах бедуина застыло выражение презрительного удивления. Наверное, он так же смотрел бы на жалкую россыпь медяков, которые высыпались из подрезанной мошны богатого на вид купца.

Теперь во дворе остались двое защитников против одного бандита.

Но садовнику приходилось туго. Противник сидел у него на груди, выдавливая ему глаз большим пальцем. Оба лишились кинжалов, поэтому продолжали схватку голыми руками.

Садовник отчаянно сопротивлялся. Одной рукой он вцепился в запястье врага, а пальцы другой шарили по булыжной кладке в поисках оружия. Наконец, сжали рукоятку. Геродот не успел вмешаться, потому что раб первым вонзил клинок под ребра бандиту. Тот повалился набок.

Семеро невидимых демонов Ануннаков влетели во двор и склонились над трупами. Когтистыми мохнатыми лапами посланники преисподней вытащили из них души и поволокли в один из мрачных углов, где вскоре с утробным ворчаньем растворились в темноте.

А в глиняный колодец так же незримо влетела орлица Имдугуд. Расправив мощные крылья, богиня воинской доблести опустилась на каменного слона и уставилась огненными глазами на победителей схватки. Закивала львиной головой, одобрительно оскалилась.

Только раненый садовник уже ни на что не годился. Он сидел спиной к стенке нимфея, закрыв ладонью искалеченный глаз и тонко скулил. Из-под пальцев на щеку стекали кровь и слизь.

Геродот выбежал со двора, чтобы посмотреть, что случилось с Феогитоном. Увидел черный скрюченный труп сгоревшего бандита. Брошенный нападавшими лук. Чуть в стороне лежало тело кожевника, у которого уже обуглилась часть лица, а одежда коробилась сухими тлеющими струпьями.

Стиснув зубы от ярости, он подобрал с земли дубину…

Зопир встретил противников в зале предков. В то время как бандиты молча наступали, он сваливал им под ноги мраморные бюсты, корзины с глиняными табличками и папирусными свитками, вазы на высоких постаментах… Все, что попадется под руку.

Когда подельник Хашдайи споткнулся, Зопир обрушил на его голову бюст отца. Бандит растянулся на полу. Рванувшись вперед, верзила рассек персу руку. Приготовился добить, но сзади раздался гневный выкрик, а затем в него врезалась пролетевшая по воздуху дубина.

Хашдайя обернулся к галикарнасцу. Ощерившись злобной гримасой, бандит воткнул кинжал в стену, после чего обеими руками выдернул шип из бедра. И тут же пошел навстречу во весь свой огромный рост с дубиной в руке. Лишь слегка прихрамывая на раненую ногу.

Геродот отступал. Рукой с кинжалом он отчаянно махал перед собой. Хашдайя отбил выпад дубиной, после чего сильно ткнул противника комлем в грудь. От удара галикарнасец отлетел к стене, согнулся и на несколько мгновений потерял способность к сопротивлению.

Верзила обернулся на Зопира. Тот уже не отступал, но храбро шагнул вперед. Тогда он перевел взгляд на Геродота, который справился с болью и теперь снова стоял прямо, выставив перед собой кинжал. Хашдайя понял, что схватка складывается не в его пользу. Он отвернулся и быстрыми шагами пошел к выходу.

Обессилившие в драке друзья не стали преследовать отступившего врага. Хашдайя вышел во двор, лишь мельком взглянув на трупы подельников. Садовник все так же стонал возле нимфея, не отнимая от изувеченного лица ладонь.

Бандит отбросил дубину и двинулся к пальмам. От догорающей лужи раданака поднимались черные клубы дыма. Над садом повисла вонючая мутная пелена. Вскоре силуэт верзилы растворился в темноте…

– Тебе надо усилить охрану дома, – посоветовал Геродот, перевязывая друга. – Купи новых рабов… Договорись с начальником гарнизона, чтобы ночная стража заходила во двор и спрашивала у привратника, все ли в порядке… Тебя послушают.

– Ты прав, – согласился Зопир. – Клад нужно сберечь, иначе я не смогу выполнить свое обещание… Но теперь бандиты будут за тобой охотиться… Чужестранец в Вавилоне уязвим… Ты должен уехать.

Геродот кивнул:

– Я об этом уже думал… Пора передать в Афины собранные на Востоке военные сведения.

Зопир вдруг рассмеялся, показывая на валявшуюся на полу голову Мегабиза:

– Он теперь тоже безносый, как и дед.

Геродот печально усмехнулся:

– Нам с тобой серьезная уборка предстоит… Но сначала нужно похоронить убитых. И вызвать врача. Тебе и садовнику нужна серьезная помощь. Да и мне надо чем-то ушиб помазать…

Потом вдруг сказал:

– Даже не представляю, как сообщить Гелике и Кратеру о смерти их отца.

– Да… – печально протянул Зопир.

Оба потупились.

– Трупы завтра закопаем, – прервал молчание перс. – Только не сами. Пригоню от ворот бога Ураша толпу поденщиков. Пусть они и в доме приберутся… А главное – утром нужно заявить начальнику гарнизона про нападение банды.

Друзья еще поговорили о насущных делах. Затем Геродот отправился в храм Эсабад, где вавилоняне поклонялись богине врачевания Гуле. Вскоре он вернулся в дом Зопира вместе с гиеродулом, который тащил котомку с травами, мазями и лечебными настоями.

5

На следующий день Зопир с подвязанной рукой отправился в храм бога Забабы, чтобы все-таки забрать часть вложенных под процент денег. Затем двинулся к воротам бога Ураша, где нанял пятерых крепких поденщиков.

После того как гарнизонный писец засвидетельствовал ночное нападение на дом уважаемого гражданина, перс приказал двоим поденщикам погрузить на подводу и отвезти за крепостные стены трупы погибших в ночной схватке бандитов.

Строго велел свалить их в ров для захоронения неопознанных бродяг и казненных преступников. Дажи ткани для саванов пожалел, поэтому рабы просто завернули тела в тростниковые плетенки.

Остальные поденщики собрали осколки разбитых статуй и ваз, расставили мебель, тщательно подмели полы. Бюсты отца и деда Зопира снова заняли свои места на высоких постаментах. Потом нанятые работники смыли с брусчатки во дворе кровь, а под конец перекопали землю на месте сгоревшего раданака.

Пока поденщики убирались в доме, перс успел сходить к воротам Эллиля, где на невольничьем рынке купил шестерых эламских крестьян-бандаков, попавших в рабство за неуплату податей.

Под его руководством бандаки провели зороастрийский обряд очищения дома. Тщательно протерли коровьей мочой все места, где лежали мертвые тела или была замечена хоть капля крови. Затем осушили эти места песком, собрали его совками в ведра и промыли пол колодезной водой.

За телом Феогитона на следующий день после нападения пришли дети. Черный траурный платок на голове Гелики подчеркивал тени под ее глазами. С губ ниневийки больше не взлетали бабочки, а в финиковых глазах затаилась давнишняя грусть. Кратер по-взрослому сурово хмурил брови.

Закрыв отцу глаза и подвязав челюсть лентой, дети омыли его тело водой, потом обмазали кожу оливковым маслом. Наконец завернули тело в белую льняную ткань. Перед тем как погрузить покойника на носилки, положили ему в рот монету для Харона, а на грудь лепешку для Кербера.

Зопир не участвовал в обряде, однако заботливо нарвал в саду оранжевых бархатцев, сплел из них траурный венок, после чего водрузил его на голову погибшего друга.

Он также помог поставить скамью, на которой лежало тело Феогитона, возле нимфея во дворе. По бокам смертного одра, словно часовые, вытянулись наполненные ароматными маслами лутрофоры с черными фигурами по красному фону.

Похороны состоялись через день. Рано утром до восхода солнца рабы вынесли погребальное ложе из дома Зопира и поставили на подводу. Плакальщиц и флейтисток прислал архонт диаспоры яванов. Гелика шла за катафалком вместе с рыдающими женщинами, не отнимая от лица промокший от слез кусок ткани.

Кратер с прямой спиной и непобедимо вздернутым подбородком возглавлял маленькую процессию, сжимая в руке копье, как символ неминуемой мести сына сумевшему выжить убийце отца.

Архонт, который решил личным присутствием почтить память своего делового партнера, нес кувшин смешанного с молоком меда для возлияния на могиле. Рядом с ним Геродот вел на веревке жертвенную овцу. Двое рабов тащили пустой кипарисовый гроб.

Гроб с телом рабы опустили в заранее выкопанную яму в той части некрополя Нового города, где были похоронены яваны диаспоры. Кратер положил на крышку скребок для выделки кожи. Овцу архонт заколол сам, после чего слил кровь в еще не засыпанную могилу.

Церемония погребения продолжалась до тех пор, пока от разрезанной на куски и сожженной овцы не остался только пепел. Тогда Гелика и Кратер как ближайшие родственники усопшего высыпали золу в могилу.

После этого гроб закидали глиной. Рабы Зопира вкопали на могиле надгробную плиту с выбитой на ней короткой эпитафией. Дорией вытряс из корзинки на холмик земли ячменные зерна. Кратер воткнул туда же копье. Сказав над могилой последнее «прости», участники похорон вернулись в дом Зопира на поминальный обед.

Наконец на небе разгорелась вечерняя заря.

Отхлебнув из канфара, изрядно захмелевший архонт спросил Гелику:

– Когда собираетесь обратно в Ниневию?

– Весь траурный месяц пробудем здесь… А потом решим, – печально ответила ниневийка.

Потом добавила:

– Надеюсь на твою помощь.

– Хорошо, – согласился архонт. – Задаток по несовершенной сделке я верну. Причина уважительная – смерть покупателя. Дети покойного по закону являются его прямыми наследниками… А слоновая кость не пропадет, желающих на нее в Вавилоне хватает.

– Переезжайте ко мне, – обратился Зопир к Гелике. – Места достаточно для всех… И вы с братом поместитесь, и Геродот.

Увидев в глазах ниневиийки интерес, он замялся:

– Только давайте дней через десять… Мне нужно провести обряд Очищения девяти ночей. Буду обливаться коровьей мочой, а потом протираться песком и молиться. Запах в доме будет стоять сама понимаешь, какой.

За переезд выпили еще. Вскоре Дорией ушел в порт. Поддерживаемый двумя плакальщицами архонт пьяно побрел в Шушан. Гелика, Кратер и Геродот в сопровождении раба с факелом направились к кварталу Куллаб.

По темно-лиловому куполу над головой замигали первые звезды. С Евфрата потянул холодящий кожу ветерок. Над Вавилоном, как всегда в это время, вставало зарево от тысяч светильников, не тускнеющее до рассвета.

Город вступал в ночную жизнь. Рабы-носильщики торопились дотащить форейон подгулявшего хозяина до особняка во Внутреннем городе. На прямых, как стрела, вымостках глухо застучали деревянные колотушки ночной стражи.

Моряки убирали сходни с причалов канала Либильхегалла. Поденщики, сунув за щеку заработок, брели домой. Ездовые задавали корм ослам и верблюдам. Сизые голуби с утробным воркованьем устраивались на стропилах складских построек.

Но порт не собирался спать. Порнаи выходили на перекрестки дорог. Ворье, словно тараканы, перебегало из одного злачного места в другое. Ссоры вспыхивали, как сухой трут от искры кресала.

Зато рабочий люд готовился ко сну, а шум ремесленных кварталов постепенно затихал. Ткачи отходили от станка, с трудом разгибая затекшую спину. Кузнецы задували горн, вешали клещи на стену, счищали с молотов окалину.

Горшечники отмывали от глины гончарный круг. Выжимальщики сезама сливали масло из пресса. Храмовые кладовщики-сипиру принимали от рабов-ширку выданные утром мотыги, лопаты и грабли, запирали подвалы, задвигали засовы клетей, навешивали на них замки. Писцы-тупсарру откладывали в сторону дифтеры и папирусы, устало протирая слезящиеся глаза.

Жены подносили мужьям миску козьего молока, в котором плавали куски раскрошенного хлеба. А те, едва перекусив, сажали на колени младших детей, гладили их по голове шершавой трудовой ладонью, скупо улыбались в бороду…

Геродот и Гелика продолжали прогулки по городу. Теперь к ним присоединился Кратер. Ниневийка старалась держаться бодро, хотя временами на ее лицо набегала тень, глаза увлажнялись, а между бровями горестно пролегала морщина.

Брат скорбел вместе с сестрой. Однако неожиданное освобождение из рабства придавало ему сил, наполняло сердце внезапным восторгом. Он то печалился из-за смерти отца, то радовался жизни.

Вдруг срывался с места, чтобы разогнать стаю голубей. Подбежав к нимфею, брызгал на сестру и Геродота водой. А вспомнив об отце, бледнел, затихал, опускал на грудь вихрастую голову.

В такие моменты Гелика обнимала его, целовала, прижимала к себе, шепча слова утешения. Он брал себя в руки, молча отстранялся и уже уверенной походкой шагал дальше.

Спален в доме Зопира хватало на всех. Домашние рабы круглосуточно дежурили перед аркой северного входа и во дворе возле нимфея. Еженощно отряд ночной стражи проходил мимо дома перса, внимательно вглядываясь в темноту сада.

Могилу Феогитона дети навещали часто. Каждый раз не забывая полить всходы ячменя. На третий день после похорон они провели обряд возлияния вином и маслом, а перед уходом повесили на надгробие поминальный венок из сельдерея.

На девятый день Геродот и Кратер зарезали над могилой барана. На этот раз сожгли только шкуру, копыта и внутренности. Мясо Зопир зажарил в очаге, после чего выставил его на стол для угощения приглашенных на поминки друзей усопшего.

И наконец настал тридцатый день траура. Снова на могиле был заколот баран. Кратер вылил жертвенную кровь из сфагиона на холмик, где уже кустился ячмень.

Гелика поцеловала надгробие, погладила шершавый камень ладонью, прощаясь с отцом. Потом едва слышно попросила Аполлона наградить душу Феогитона счастливой загробной жизнью в далекой Гиперборее.

Поминальный стол рабы накрыли в ападане. К жаркому по просьбе Гелики Зопир добавил кашу из злаков, бобов, чечевицы, гороха, меда, фруктов, орехов и овощей. В честь Зевса Мемактерия.

Совершив возлияние богам и героям, гости выпили за упокой Феогитона. По очереди вспомнили его добрые поступки, посочувствовали Гелике с Кратером. Мало-помалу разговор перешел на насущные дела.

– Загрузился? – спросил Зопир Дориея, обгладывая баранье ребро.

Мореход отрицательно покачал головой:

– Еще не нашел попутного товара… Да и рано грузиться. Я загнал лемб в судой док. Надо очистить киль от ракушек и грязи, перебрать обшивку, подлатать парус, поменять тросы… На это время уйдет…

Внезапно Геродот обратился к архонту:

– Ты бы принял от меня долговую расписку на полную стоимость слоновой кости?

– Почему нет, – подумав, ответил яван. – Ты ведь афинский фортегесий. У тебя есть и подорожная, и печать… Все как полагается.

– Тогда считай, что слоновую кость покупает Буле, – довольно заявил галикарнасец.

Архонт охотно согласился:

– Я не против… Приходи в храм Афины. Заключим договор. Сейчас уже мемактерион, на арамейском – «кисливу»[126]. Так что груз должен вот-вот прибыть… А кто будет его сопровождать?

– Я и буду. – Геродот подмигнул Дориею. – Пора возвращаться… С сухопутным караваном больше идти не хочу, потому как одни неприятности. То ли дело – на торговом корабле. Опыт у меня есть – плавал из Афин в Египет и обратно. И Навкратис хорошо знаю. А Наше море так и так пересекать… Что из Тира или Сидона, что из Навкратиса – без разницы… Да и слоновая кость – товар отличный.

– Только имей в виду, – заметил мореход, – плыть придется не меньше трех месяцев… Это если с попутным ветром и швартоваться только для того, чтобы в амфору залить свежей воды… Так еще в портах надо ждать попутчиков.

– Пойдет! – уверенно заявил галикарнасец.

Гости выпили за будущую взаимовыгодную торговлю между вавилонской диаспорой яванов и Советом Пятисот. Под конец поминок мужчины прилично набрались.

Даже Кратер захмелел, хотя и выпил немного. Только Гелика посматривала на сотрапезников умными, трезвыми глазами. Иногда ее взгляд задерживался на лице Геродота. Но она тут же отворачивалась. Казалось, ниневийка что-то задумала.

Ночью Геродот проснулся оттого, что к его бедру прижалось горячее тело. Он приподнялся на локте, пытаясь в кромешной темноте разглядеть лежавшего рядом с ним человека. Тщетно…

Внезапно знакомый голос сказал:

– Я так решила…

Он помолчал, не зная, что сказать.

Потом спросил:

– А как же траур?

– Вчера был последний день. Теперь можно…

Геродот хотел было возразить, но Гелика пальцами закрыла ему рот. Распущенные волосы ниневийки щекотали ему лицо. Он вдыхал исходящий от ее кожи нежный аромат лавандового масла. Чувствовал по торопливым движениям ее нетерпение.

Рука Гелики заскользила по его бедру. Горячее желание захлестнуло галикарнасца. Ладонь нашла ее грудь. Пальцы сжали твердый сосок. Не владея собой, он навалился на ниневийку и впился губами в податливо открывшийся рот. Она отвечала не менее пылко.

И теперь уже умело.