452-й год до н. э.

Вавилония

1

Лежа в куфе лицом к небу, Геродот наслаждался бездельем. Лодки были связаны между собой прочным шнуром из овечьей шерсти, поэтому бесполезное весло просто валялось рядом на сене. Быстрое течение уверенно и неотвратимо влекло флотилию к Персидскому морю.

Купцы начинали грести, только если надо было обойти водоворот, обогнуть отмель или проскочить без задержки заросли тростника. Тогда уже гребли все, а у кого не имелось весла, тот орудовал длинным шестом.

Первые дни река текла по руслу с крутыми глиняными отвесами. От обилия грязи вода казалась густой и мутной. Шадуфы на краю обрыва беспрестанно поднимались и опускались. Мало того, что крестьянам нужно орошать делянки с посевами зерновых, кунжута или льна, так еще и огород требует ежедневного полива.

Геродот оценил смекалку речного народа. Коромысло шадуфа крепилось на ступенчатой стене из кирпичей. Если уровень воды в реке снизился, коромысло можно опусить на ступень ниже. Повысился – поднять на ступень вверх.

В Египте все не так. Там шадуфы торчали во время разлива Нила, словно заколдованные богом Хапи журавли: одна нога поджата, голова устремлена к небу. Как будто это не приспособление из двух палок для подъема воды, а настоящая птица, высматривающая в облаках стаю сородичей.

Галикарнасец не переставал удивляться тому, насколько аккуратными выглядят в Месопотамии поля жита. Ни лишнего куста, ни сорняков. Он уже знал, что ассирийцы дважды скашивают всходы, а потом еще и травят поле скотом, чтобы злаки росли в колос и не уходили в лист.

Купеческая флотилия миновала развалины бывших ассирийских городов – Ашшура и Экаллате – без остановки. Несмотря на то, что они были разрушены и сожжены мидянами, караваны по привычке все еще шли по старому пути.

Однако уцелевшее ремесленное население перебралось в западные области, в результате чего эти древние города опустели. А на безлюдных грудах обломков торги никто устраивать не будет.

«Надо же, – с сожалением думал Геродот. – Халдея Хаммурапи ассирийцы пережили, а вот мидянина Киаксара – нет».

В районе города Такритайн берега Тигра стали более пологими. Здесь уже от поймы в бескрайние поля сетью растягивались оросительные каналы с перекинутыми через них мостками и отходящими под прямым углом боковыми рвами. Крестьяне плавали по ним в куфах, отталкиваясь от дна длинным шестом.

Стенки каналов изнутри были укреплены прутяными плетенками. Словно хозяин наделал целый ворох дворовых изгородей, да то ли сдуру, то ли спьяну натыкал их в воду.

«Чтобы насыпи не сползали», – догадался Геродот.

Галикарнасец заметил, что делянки на месопотамских полях имеют странную форму – они длинные и узкие. И всегда вытянуты вдоль рвов, которые выполняют роль межи.

Плотины в устьях таких рвов крестьяне мастерили кто во что горазд. Между натыканными в ряд кольями просовывали обмазанные битумом циновки, громоздили каменные насыпи или просто наваливали на дно рва комья глины.

В пик половодья поле будет надежно защищено такой дамбой, а стоит наводнению пойти на спад, как заглушку развалят мотыгами – и все, иди вода по межам, гуляй себе, куда хочешь, на равнине.

Теперь временные жердяные постройки – овчарни, хранилища для сетей, времянки сторожей пальмовых рощ и чесночных грядок – располагались совсем близко к руслу Тигра. Такие несложно отстроить заново, даже если их весной снесет неистовый паводок.

Несмотря на то, что начались новогодние праздники, ассирийские землепашцы продолжали работать. Это горожанин в священные дни палец о палец не ударит, а деревня требует ежедневного труда. Скотина сама себя не напоит, огород сам себя не прополет, засеянное поле без потравки скотом не покроется крепкими всходами.

Воду здесь чаще добывали волокушами-чердами. Крестьянин зачерпнет в бурдюк речной мути, завяжет как следует шнурком да и стегнет хворостиной осла, чтобы тот тащил черд на веревке прямо к посевам.

Отец гоняет осла, а сынишка – собаку. Пес думает, что с ним играют, поэтому и не думает нести бурдюк в поле, а вместо этого с грозным рычаньем мочалит то кожаный уголок, то горловину.

Кто побогаче да порукастее, сооружали более сложный черд. Осел тянул веревку, которая была перекинута через бревно. Осел идет вперед, и бурдюк на другом конце веревки по наклонной плоскости поднимается из канала к желобу. А когда вода выливается из него, погонщик гонит осла назад. Так осел и ходит туда-сюда с рассвета и до заката.

Насколько хватало взгляда, везде на равнине голые люди махали лопатами, выгребая со дна каналов осевшую грязь. А что, не очистишь канал сейчас, так весной все посадки зальет половодьем. Вдоль берега тянулись высокие валы из собранных в кучи наносов. Река по-прежнему оставалась такой же быстрой и мутной.

Изредка стремнина упиралась в серьезную дамбу из обожженного кирпича. Река начинала шипеть заранее, будто от недовольства, что кто-то стиснул ей клещами шею. С первой лодки в такой момент всегда раздавался вскрик сигнальной трубы, предупреждающей купцов об опасности.

Когда до преграды оставались считанные оргии, течение ускорялось. Геродот вставал в полный рост, готовый орудовать веслом, если вдруг лодку замотает в бурлящем потоке, и с жадным любопытством смотрел на проносившиеся мимо мокрые коричневые стены.

Любознательный ум исследователя и здесь не оставался без работы:

«А вот как они бревна сплавляют? Надо ведь ширину прохода знать, чтобы не развалить дамбу комлями…»

Теперь он наконец понял, почему в Лариссе сплавщики разбивали широкие армянские плоты на узкие связки по пять бревен в ряд.

В плесе за дамбой закручивались водовороты и бултыхался речной мусор. Утки вразнобой ныряли в перемешанную темную муть. Затихшая было вода невидимо собиралась с силами, чтобы затем вновь ускориться вниз по течению.

Флотилия пролетала ложные русла Тигра без заминки. Сразу было понятно, что в первой лодке плывет опытный лоцман. Песчаные отмели куфы огибали под ругань и взмахи шестов. Между островками, на которых кучерявилась зелень, течение набирало силу. Купцы проходили такие места на веслах, чтобы строй куф не нарушался.

Несколько раз внимание Геродота привлекли соляные выцветы на срезе береговой кромки. Галикарнасец, неплохо разбиравшийся в сельском хозяйстве, решил, что жаркий засушливый климат Месопотамии вкупе с низким рельефом местности должны неизбежно приводить к засолению почвы.

Пусть соленую глину лижет кто угодно, хоть скот, хоть кочевники. Только вот для урожая пшеницы такая почва не подходит. А иначе почему в ассирийских полях все ячмень, да ячмень, ну еще полба. Пшеницы и дурры совсем мало.

Если паводок добавит в землю соли, тогда и ячмень на ней расти не будет. Осядет еще чуток – и прощайте, финиковые пальмы. Когда-то плодородная земля зарастет дебрями ладанника, астрагала, лаванды да прочим разнотравьем фриганы, которого и так полно вдоль реки.

Но пока, судя по всему, дела у здешних крестьян идут неплохо. Купцы хвалились, будто урожаи зерновых на Тигре достигают сам-двести, а то и сам-триста. Царские земли так вообще стоят под паром каждый третий год. Но рядовой общинник такого баловства себе позволить не может – семью надо кормить.

Правда, купцы жаловались, что крестьянам хватает других забот. Налетит южный ветер из пустыни – и покроет обработанную землю слоем песка. Ясное дело, ничего хорошего в этом нет. Или песчаная дюна вдруг начнет ползти прямо по полю… Попробуй-ка ее остановить голыми руками.

Галикарнасец вспомнил, что именно в Такритайне вавилонский царь Набопаласар когда-то укрылся от ассирийской армии после неудачного похода на столицу Ассирии – Ашшур. Десять кровавых дней царь Сарак штурмовал стены крепости и в конце концов был вынужден отступить.

Флотилия приставала к берегу дважды в день. Первый раз утром, но только вблизи деревни или города с торговой площадью. Геродота удивило то, что любое ассирийское поселение – неважно, город это или рыбацкая деревня в десяток домов – называлось на аккадском языке «алу».

Нагруженные товарами куфы купцы не вытаскивали на берег, а просто бросали за борт котвы – мешки с камнями на веревке вместо якоря. После этого они оправлялись, завтракали, а затем все вместе шли на базар, чтобы узнать цены на местные изделия ремесел или дары Деметры.

Вернувшись к пристани, они садились в лодки не сразу. Сначала долго разговаривали с такими же ушлыми торговыми посредниками из других флотилий, которые плыли от самых истоков Тигра.

Приценивались к медным сосудам, золотым и серебряным украшениям изящной работы, сафьяновым кожам, ярко раскрашенным тканям из киликийской козьей шерсти, фракийской конопли, египетского льна или сирийской шелковой бомбицины из нитей дикого шелкопряда. Что-то покупали, что-то продавали сами.

Второй раз флотилия останавливалась на закате, чтобы купцы смогли размять ноги перед сном, поесть горячей пищи, пообщаться и устроиться на ночлег. Если купец вез фрукты или овощи, то спал всегда в своей куфе. Чуть ли не в обнимку с мешками и корзинами.

Скототорговцы по понятным причинам ночевали на берегу, разложив на земле циновки и выставив часового. Но перед этим вычищали из лодки навоз, а потом кормили коз и овец травой, сорванной по буеракам.

Во время похода по степи Аш-Шам Зээв много рассказывал Геродоту о двух граничащих друг с другом странах, которые в Торе именовались Арам-Нахараим – на севере и Бавел, Шинар или Эрец-Касдим – на юге.

Теперь галикарнасец с интересом разглядывал берега реки, пытаясь рассмотреть среди полей с колосящимся житом и финиковых рощ сады Эдема или останки ужасного змея Левиафана, заброшенные на равнину каскадами Великого потопа.

Он вспоминал все, что сумел прочитать в библиотеках Галикарнаса и Дельф о древних народах Месопотамии. Сравнивал прочитанное со сведениями, которые услышал от Зээва и Элькоша. Пытался, насколько мог, погрузиться в глубину предвечных времен.

Теперь он знал, что когда-то в седой древности на плодородные заливные луга Тигра и Евфрата со стороны Персидского моря пришли люди, которые сами себя именовали «черноголовым народом». Евфрат они называли «Буранун», а Тигр – «Идигна».

«Черноголовые» были одеты в звериные шкуры, однако уже имели свою письменность и умели обжигать изделия из речной глины. При этом жилища строили из самого доступного материала – связанного в снопы болотного тростника.

Они верили в то, что окружавшую их природу породил бог-демиург Мардук, истязая морское чудовище Тиамат. Евфрат и Тигр они считали ее вытекшими глазами, а окружавшие истоки этих рек горы ее грудями с торчащими сосками, из которых сочились ручьи.

Пришельцы хотели закрепиться здесь надолго, выращивать дурру и кунжут, валять шерсть, лепить керамику. Надеялись жить в мире и процветании. Но просчитались, потому что из засушливых степей Восточной Сирии к берегам великих рек начали стекаться многочисленные воинственные племена скотоводов.

По словам Зээва, кочевники говорили на ханаанском наречии, как и иврим. «Черноголовые» стали называть чужаков по имени основанного ими города Аккаде – аккадцами.

Прошли века, и с Загросских гор внезапно спустились орды свирепых кутиев. Дикие, кровожадные племена горцев внушали народам Месопотамии ужас. Захватчики сдирали с живых пленников кожу, а еще теплое сердце жертвы рвали зубами, чтобы обрести силу убитого.

Еще через несколько сотен лет из пустыни Аш-Шам нагрянули новые племена кочевников, которые именовали себя амореями и тоже говорили на языке иврим.

«Черноголовые» давно уже отступились от верховьев Тигра и Евфрата, при этом сумели закрепиться в Южной Месопотамии, сделав ее столицей город Ур. Но это не спасло их от гибели. Амореи сначала построили свое государство Мари в среднем течении Тигра, а потом двинулись к Нижнему морю, сметая на своем пути крепости южан.

Однако окончательно добили «черноголовых» племена из Элама. Скатившись к Уру по руслам горных рек, подобно лавине, эламиты разрушили и разграбили древний город.

На протяжении столетий «черноголовые», ханаанеи, кутии, персы, народы Малой Азии и Армении смешивались друг с другом на этой древней земле через межэтнические браки.

Так что теперь уже никто не смог бы точно сказать, как именно выглядели первые люди Месопотамии, которых, по легенде, слепили из глины боги пришедшего с юга народа.

Да и разницы между северянами и южанами никогда не было. Разговаривают они на одном языке. Внешне похожи друг на друга, как единокровные братья. Верят в одних и тех же богов, только называют их по-разному. Так жрецы придумали, чтобы каждый храм мог урвать свой собственный кусок от приношений адептов.

Однако сходство не мешало им враждовать между собой. Борьба соседей проходила с переменным успехом в течение многих веков. Девятьсот лет тому назад, при царе Ашшурубаллите, город-царство Ашшур превратился в могущественное государство Ассирию.

Когда в Вавилоне произошел дворцовый переворот, Ашшурубаллит вторгся в земли южного соседа, чтобы посадить на освободившийся трон своего ставленника, кассита Куригальзу, сына одного из предыдущих вавилонских царей.

Тем не менее строптивый молокосос решил проявить самостоятельность, начав войну с соседними странами – Эламом и Варахше. Вскоре воины ассирийской и вавилонской армий уже резали друг друга в кровопролитном сражении при Сугагу, причем каждая из них потом считала себя победителем.

Вавилония спешно заключила союз с Хеттским царством против Ассирии. И понеслось… Обе противоборствующие стороны начали заигрывать с фараоном Рамсесом. Но затем ассирийцы порвали дипломатические связи с Египтом и разбили вавилонян в среднем течении Евфрата, отрезав их от Хеттского царства.

Какое-то время спустя вавилоняне не только сумели вернуть себе потерянные земли, но и отвоевали у Ассирии хурритское царство Аррапху вместе с прилегавшими к нему хребтами Загроса.

Ассирийцы ответили новым победоносным наступлением. После захвата Вавилона они вывезли из Эсагилы статую Мардука, лишив тем самым свергнутую династию покровительства богов.

Казалось, все кончено… Однако семь лет спустя в Вавилоне вспыхнуло восстание, в результате которого ассирийцы были изгнаны из Вавилонии. Южная Месопотамия не только вернула себе былое могущество, но теперь уже вавилонские цари сажали на трон Ассирии своих ставленников.

Мир? Как бы не так… С востока пришла новая напасть. Царство Элам снова напало на Вавилонию. Эламиты, по крови близкие к персам, разграбили города и храмы Южной Месопотамии, а царя Вавилонии угнали в Сусы. Тем не менее захватчики не смогли остаться на оккупированной территории, потому что в дело вмешалась Ассирия.

Взаимные нападки эламитов, ассирийцев и вавилонян за обладание плодородной землей Месопотамии продолжались после этого много лет с переменным успехом.

Точку в этой кровавой свистопляске положил союз царя Вавилонии Набопаласара с царем Мидии Киаксаром. Столица Ассирии, Ниневия, пала и была разрушена. Сын Набопаласара Навуходоносор распространил власть Вавилона до границ с Египтом.

А потом в Месопотамию нагрянул Кир Персидский. И многовековые распри населявших ее народов на этом закончились. Как говорится: не до жиру – быть бы живу… Поймы Тигра и Евфрата надолго оказались под железной пятой адептов Ахурамазды…

Флотилия куф легко обгоняла медлительные и неповоротливые плоты-келеки, груженные металлами: медными кольцами, сыродутным халибским железом в крицах, чушками богатого серебром свинца, мешками золотого песка с Магаратских копей в верховьях Тигра, да еще болванками олова из Хорасмии. Почти черные от загара рабы с затравленной мукой в глазах ворочали на банках веслами.

Встречались и камневозы с базальтовыми блоками из каменоломен северного царства Бит-Замани, а также самостоятельно плывущие связки сосновых, еловых и буковых бревен с горных хребтов Армении. Только тяжелые стволы лиственницы были уложены на еловые плоты. Мокрые по шею сплавщики упирались в мелководье длинными шестами.

Навстречу, от Описа, с течением боролись большие дощатые зерновозы и купеческие ладьи со звериной головой на форштевне. От носа корабля на берег тянулся трос, привязанный к дышлу упряжки волов.

Иногда вместо волов трос тянули невольники. Моряки шкотами поворачивали парус, пытаясь поймать ветер, чтобы хоть как-то ускорить ход отяжелевших от груза кораблей.

Стада коров, коз и овец спускались к Тигру на водопой. Собаки заполошно лаяли на дрейфующие мимо куфы. Крестьяне ловко переплывали реку, держась за надутые воздухом бурдюки из бараньей кожи.

Старики ловили на удочку рыбную мелочь у кромки камышей. Мальчишки купались, а потом, все еще голые и мокрые, запускали по воде голыши, с визгом споря, кто из них наделает больше шлепков.

Самые отчаянные швыряли камни в купцов. Тогда с борта куфы слышались ругательства и обещания пристать к берегу, чтобы надрать сорванцам уши. Те мгновенно исчезали в зарослях чертополоха или кустах терновника.

Женщины в подоткнутых до пояса кетонетах серпами нарезали тростник, после чего выволакивали охапки стеблей на берег. Мужчины в набедренных повязках выполняли тяжелую работу: вязали стебли в снопы, грузили их на ослов и верблюдов или укладывали в подводы.

Затем вереница из вьючных животных и повозок на ослиной или воловьей тяге с идущими рядом погонщиками отправлялась по скотопрогону к деревне, которая на языке вавилонян называлась «махазу». Острыми лысыми макушками торчали к небу покрытые резьбой истуканы – межевые камни кудурру.

Когда ветер дул в сторону реки, от деревень доносилась отчетливая вонь. Геродот сначала подумал, что так мерзко пахнет навоз на полях. Однако купцы объяснили, что, скорее всего, это крестьяне окуривают скот жженым кизяком, чтобы отпугнуть мошкару. А если не помогает, так и раданаком обмазывают.

Геродота удивило отсутствие в хозяйстве вавилонян лошадей. Он даже спросил об этом купцов. Те ответили предсказуемо: в деревнях лошадей нет, потому что стоят дорого. Один только прогон табуна из Малой Азии сколько потянет.

Только царь может позволить себе конюшню для кавалерии, да большие начальники держат коня на выездку. Даже зажиточные крестьяне используют для тяги не лошадей, а ослов, лошаков и мулов. Ну и горбатых быков-зебу, куда ж без них.

Изможденные голые люди по колено в жидкой грязи лопатой ковыряли глиняные отвалы.

Одни рабы, набрав в ведра тяжелых вязких комков, тащили их деревенскому гончару. Другие рубили солому. Третьи набивали коричневым месивом из глины и соломы формы для саманных кирпичей. Четвертые наполняли донным илом большие плетеные корзины. Пятые тащили корзины с удобрением в поле. Геродоту, не раз наблюдавшему труд рабов на Ниле, эта картина была хорошо знакома.

По вечерам над рекой разносились голоса купающейся молодежи. Отраженный водой смех казался настолько близким, что галикарнасцу хотелось протянуть руку к стене тростника за бортом лодки, чтобы посмотреть, кто там прячется.

Как на любой большой реке, прибрежные заросли кишели водоплавающими птицами.

Среди длинных пучков камыша и рогоза азартно охотились на рыбу пеликаны с кудрявым хохолком на затылке. Ибисы расхаживали по болотным кочкам, задумчиво вытягивая черный клюв. Будто размышляли, какому же богу письменности они теперь служат – египетскому Тоту или вавилонскому Набу. Дикие утки и гуси деловито чистили перья. Лебеди рассекали водную гладь, красиво изогнув длинную шею.

Когда солнце скатывалось в толщу пальмовых рощ, на реку опускалась теплая неподвижность. С наступлением темноты жизнь в пойме постепенно замирала. Ласточки прятались в гнезда. Бобры лениво отряхивались на отмели.

Даже безвольно повисшие листья пальм казались в сумерках усталыми. Лишь загадочные темные рыбины продолжали выскакивать из воды, хватая на лету наглое комарье.

В это время Геродот взъерошивал охапку сена на дне куфы, чтобы устроиться поудобней. Набитую исписанными дифтерами и папирусными свитками котомку клал под голову.

Сунув сухую травинку в зубы, галикарнасец опрокидывался на спину и неотрывно смотрел на молодой месяц в бледном, размытом ореоле. А месяц так же внимательно смотрел на него.

Оба молчали.

2

С Геликой Геродот познакомился в Описе. Он и раньше видел эту тонколицую девушку на остановках. Яванка плыла в одной из больших куф вместе с отцом, который заправлял торговлей кожами в Ниневии.

Она запомнилась ему прежде всего глазами. В зрачках цвета обжаренного ячменного солода нет ничего необычного. Такого цвета глаза найдешь у половины эллинок. Но вот взгляд… Серьезный, испытующий, глубокий, словно со дна ручья на тебя смотрит притаившаяся Наяда.

И еще одна странность – всегда одетая в темное, она и на голове носила черный платок, будто соблюдала траур. В одежде отца при этом галикарнасец не замечал ни одного намека на перенесенное недавно горе.

На вид Геродот дал бы ей не больше шестнадцати. В стройном худом теле все еще чувствовалась подростковая угловатость. Лицо могло показаться застывшим, если бы временами с ним не происходило чудо.

Уголки губ вздрагивали невесомо, едва заметно, будто бабочка шевельнула крыльями. И вот уже щеки дрогнули, а глаза залучились радостью. Ниневийка преображалась, сменив настороженную недоверчивость матерой лисицы на жизнерадостное дружелюбие ручного лисенка.

На базаре она не отходила от отца ни на шаг. Геродот не раз наблюдал, как тот ожесточенно торгуется, в то время как дочка просто молча стоит рядом.

Не принимая участия в споре купцов, Гелика будто служила защитной гермой, межевым кудурру, храмовым обелиском возле которых не принято творить или замышлять худое. И спор утихал. Купцы как-то мирно и уже по-хорошему договаривались, скрепляли сделку рукопожатием. Потом лезли за печатью.

Но он не подходил к ней. Зачем… Ему за тридцать, он в два раза старше. Что ему до неоперившегося птенца. Поэтому, узнав друг друга в базарной толчее, он и ниневийка каждый раз отводили глаза.

В Описе их свел случай.

Гинд нес тягучие темные воды в Тигр. Ветер с Загросских гор поигрывал листьями сикомор, отчего на белых оштукатуренных стенах домов плясали яркие пятна. Нанесенная суховеем пыль мягко вязала ступни, щекотала нос, хрустела на зубах.

Геродот решил осмотреть окрестности с террасы зиккурата вавилонского бога врачевания, плодородия и благосостояния Шамаша. Купив у лоточника меру ячменя, он завернул зерно в пальмовый лист.

Затем низко поклонился стеле с изображением длиннобородого старца в тиаре, огладил щеки, будто приводя себя в порядок перед священным ликом, и ступил на пандус. При этом мысленно попросил прощения у Зевса Карийского.

С глубокомысленным видом замерев лицом к солнцу, галикарнасец медленно высыпал ячмень в обрыв под стеной. Глядя, как ветер подхватил струйку жертвенного зерна, закружил его в воздухе, разметал да и швырнул на кроны деревьев, он зашевелил губами, словно молится солнечному богу. На этом мнимый ритуал можно было заканчивать.

С высоты яруса ему было хорошо видно, как на западе блестит подернутая рябью гладь огромного водохранилища Навуходоносора. От серо-голубой полосы Тигра на запад, в сторону священного города Сиппара, отходили каналы, теряясь в лиловом дневном мареве.

Вдоль каналов из земли гигантскими морщинами вспучивались заградительные валы. На каждом валу горел сигнальный костер. Сейчас дым был мирным – негустым и серым. Копейщики несли возле костров круглосуточное дежурство.

«Мощные, конечно, укрепления, – скептически подумал Геродот. – Только никакие валы не помогли вавилонянам сто лет назад остановить армию Кира… Не остановят они и нашу фалангу, когда придет время».

По равнине на юг двигались цепочки караванов. Темные глыбы плотин служили таможенными заставами. Такую не обойдешь: широкий и глубокий канал можно пересечь только по плотине.

Хотя находятся и неопытные ловкачи-первоходы. Однако копейщики бдительно следят, чтобы караваны не устраивали незаконные переправы. Нарушителей разворачивают к таможне, где царский писец уже готов наложить на них серьезный штраф.

Над водным простором реяли похожие на расправленный свиток папируса паруса с раскинувшим крылья фаравахаром. Приняв отрешенный вид, разведчик принялся считать боевые корабли персов.

Потом он перевел взгляд на ближний, восточный, берег. Вгляделся в причалы, ряды складских зданий, грузовые пристани со штабелями строевого леса, грудами металлов, кучами балластного песка и буреломом из разномастных якорей.

После этого присмотрелся к казарме. На глаз определил размеры пяти широких слепых бараков. Заметил пирамиды копий, отхожую яму, скотный двор, в котором разгуливали свиньи и овцы, а также вбитый в землю столб с привязанным к нему голым штрафником. И шесты перед бараками. На верхушке каждого шеста дергался хвостатый разноцветный вымпел.

Мысленно сосчитал количество копейщиков в казарме. Сопоставил с размером табуна в загоне. Удовлетворенно кивнул головой: «Да… Все верно… Сто голов – это на круг конница прикрытия по флангам, да еще отряд полевой разведки… Стало быть, в казармах не меньше хазарабама».

Сосчитав, озадаченно нахмурился: «Эх… Жалко вымпелы отсюда не разглядеть».

Из трубы большого сарая валил черный дым. Перезвон кузнечных молотов метался над рекой, доставая до террасы зиккурата. Голые люди лопатами ворошили кадящие черные кучи. Другие, такие же голые, грузили собранный в мешки шлак на подводы.

А вон и легкие боевые двуколки стоят, уткнувшись дышлом в землю. Даже отсюда видно, как сверкают на солнце отточенные серпы в ступице. Горючий кизяк хранится не навалом, а в корзинах. Двор тщательно подметен, на привязанной между бараками веревке сушится выстиранное исподнее.

«Надо же, – уважительно подумал Геродот, – варвары, а порядок соблюдают».

Напоследок все-таки опять посмотрел на запад. Прищурился, пытаясь дотянуться взглядом к далекому Евфрату. Досадливо поморщился – нет, не выходит. Глаза вязнут в дневной дымке. От Описа до Сиппара клади парасангов пять, а то и шесть, не просчитаешься.

Наконец галикарнасец облегченно вздохнул и расправил плечи. Бросив последний взгляд на казарму персов, с запоздалой мстительностью решил: «Ну, попробуйте найдите меня среди сотен паломников… Кишка тонка!»

А что, наученный горьким опытом, он теперь не таскает свитки с собой. Котомка лежит в куфе. Куфа стоит на приколе у причала, который охраняется сборным отрядом из армениев, ассирийцев и яванов. Никто не полезет среди бела дня рыться в чужих вещах. За это в Вавилонии рубят руки.

Теперь можно и по базару походить. Фортегесий он или нет… Что должен делать фортегесий? Правильно – проводить деловые переговоры. Геродот перешел на внутреннюю сторону террасы. Сквозь прореху между зубцами стены ему было хорошо видно все, что происходит на торговой площади.

Базар гудел, как набитая дикими пчелами колода. По обе стороны от Сиппарских ворот пестрели разноцветьем навесы ремесленников. Шум голосов, смешанный с ревом вьючных животных, висел над Описом плотным ватным одеялом, назойливо лез в уши зудящим комариным роем, словно безжалостный мышиный набег рыскал по террасе, тычась во все углы.

Вонь и ароматы сплетались в причудливый тошнотворный запах. Будто осел навалил кучу под миртом. Или ты открываешь шкатулку из духовитого агарового дерева – а в ней дохлая крыса.

Верблюды, ослы, быки… Тюки, корзины, кувшины… Торговые ряды… Столпотворение возле нимфея… Подводы, волокуши, форейоны… И люди, люди, люди…

«Не зря жители Месопотамии называют себя „черноголовыми“, – подумал с иронией Геродот. – Светловолосых людей я здесь вообще не вижу. Может быть, поэтому они так любят цветастые платки? Типа, для разнообразия…»

Ему бросился в глаза черный платок Гелики. Обычно свободно спускавшийся на плечи, он теперь закрывал ее лицо по самые глаза. Ниневийка, как всегда, стояла рядом с отцом, охраняя витавший над местом сделки дух Гермеса. До переговорщиков от зиккурата, где находился Геродот, было недалеко – всего лишь бросок камня со стены.

Внезапно она вскинула руки, начала озираться, а в сторону неторопливо отошел человек в бедуинской куфии. Гелика поднесла к лицу ладони. Геродот не был уверен, однако ему показалось, что ниневийка плачет. Увлеченный деловым разговором отец не обращал на дочь внимания.

Галикарнасец бросился вниз по пандусу. Такую картину ему приходилось наблюдать и раньше. Подрезав мошну, щипач, как правило, быстро передает ее подельнику, а сам со всей прытью рвет прочь с места преступления.

Но вор в куфии оказался наглым просто до изумления. Кошель кому надо передал, однако убегать никуда не собирался. Вместо этого вразвалочку подошел к своим друзьям.

Для Геродота стало очевидным, что вор уверен, будто на базаре его никто не тронет и пальцем. Скорее всего, место договорное, прикупленное, подмазанное, а значит, доходное для всех – и для воров, и для базарной стражи.

«Нет на вас афинского агоранома, уроды!» – возмущенно думал галикарнасец.

Сбежав с пандуса, он врезался в толчею. Направление держать было несложно. Шайка стояла под цоколем большой статуи женщины с ребенком на руках, видимо, олицетворявшей культ плодородия. Ворье посмеивалось, при этом подельники ободряюще хлопали удачливого щипача по плечу.

Стиснув от волнения зубы, Геродот двинулся прямо к статуе. В эти короткие и одновременно бесконечно долгие мгновения он почему-то совсем не думал о своей миссии.

О том, что запросто может получить нож в печень, провалить задание Перикла, стать инвалидом или даже умереть… Зато перед его мысленным взором стояла четкая картина: жалкая фигурка униженной ниневийки.

Галикарнасца глушила ледяная злоба. В глаза он никому не смотрел, пока не подошел вплотную к шайке. Потом резко рванулся вперед и схватил парня в куфии за грудки.

Тот от неожиданности не успел напрячь мышцы, поэтому невольно подчинился силе нападавшего. Загорелое небритое лицо исказилось гримасой испуга.

Геродот оттащил вора в сторону на глазах у изумленных подельников. Сначала со всей силы припечатал его спиной к толстой жерди навеса, да так, что бедуин разбил головой висевший на сучке кувшин.

Потом заорал:

– Тамкар! Баирум! Декум!

Халдейских слов он знал мало. Поэтому выбрал самые подходящие для ситуации: «ростовщик», «солдат», «командир». Вроде бы чушь собачья. Но ему было плевать, пусть окружающие смеются и крутят пальцем у виска сколько влезет.

Смысл слов неважен. Главное – привлечь внимание базарной стражи. Поэтому галикарнасец продолжал трясти вора, взывая о помощи. Тот наконец начал сопротивляться. Попытался скинуть с себя руки чужака, но Геродот резко ударил его кулаком в живот.

Бедуин согнулся.

И тут за спиной Геродота раздался шипящий голос:

– Эй! Яван!

Когда он обернулся, то увидел, как один из воров, тип с обритой налысо головой и срезанным напрочь ухом, швырнул к его ногам украшенный бисером кошель Гелики. Потом жестами показал: отпусти его.

Так… Неплохой ход. Галикарнасец и сам толком не понимал, что будет делать, если действительно на место драки явятся слуги агоранома… Или как он тут у них называется…

Что он расскажет властям? Как стал очевидцем воровства? Ага, с террасы храма… Да это ворье соберет десяток прикормленных свидетелей, которые не моргнув глазом подтвердят: явана тут не было, так что не было и кражи.

Гнев остыл, сменившись трезвым пониманием ситуации. Значит, вожаку шайки тоже не нужен лишний шум. При этом под ложечкой засосало от ощущения опасности. С одной стороны, поступок правильный. Но теперь он у всех на виду. Как с достоинством выйти из создавшегося положения?

Напустив на себя оскорбленный вид, Геродот последний раз тряхнул бедуина, а затем отступил на шаг. Подобрал с земли кошель. При этом успел заметить кривую хищную ухмылку на лице одноухого халдея.

Через мгновение оба вора растворились в толпе.

Когда он вручил кошель Гелике, она только и смогла едва слышно сказать: «Спасибо». Купцы – кто кивнул, кто ободряюще хлопнул по руке. Зато отец ниневийки крепко взял его за плечи.

Дыша в лицо запахом выпитого с деловыми партнерами вина, честно заявил:

– Смелый поступок… Хотя и безрассудный. Мы от потери горсти монет не обеднеем. А вот ты подставился… Сам откуда?

– Афинский фортегесий.

Купец пожевал губами.

Потом коротко бросил:

– Феогитон.

Геродот тоже назвал свое имя.

Яван продолжил:

– Вот что… Я свои дела на сегодня закончил. Можно двигать в порт. Жертву Гермесу принесу на причале, все равно тут негде. – Он махнул рукой в сторону нависавшего над площадью зиккурата. – Не буду же я варварскому богу Шамашу поклоны бить… Нас тут шестеро яванов, включая тебя. Дочка не в счет… Пойдешь в середине, а мы тебя прикроем со всех сторон, чтобы тебе пику в бок не всадили… Лады?

Геродот кивнул. Теперь ему точно было не до геройства.

Так они и шли. Феогитон с Геликой впереди, два купца по бокам и еще двое – сзади. Несколько раз в толпе мелькнули уже знакомые лица воров. Казалось, черные глаза заглядывают галикарнасцу прямо в душу. А в их глубине затаились жажда мести и уверенность в том, что жертва не ускользнет.

Но по мере того, как яваны продвигались к выходу с торговой площади, выражение самонадеянности на лицах халдеев сменилось злобой. Наконец, уже под аркой он снова услышал шипящий голос одноухого:

– Яван!

Поймав взгляд галикарнасца, вожак шайки сделал понятный любому чужестранцу жест: провел ребром ладони по горлу.

3

На заре флотилия свернула в канал Нар-шарри, соединявший Опис с Сиппаром. А значит, и обе великие реки – Тигр и Евфрат.

Яваны и армении заплатили за буксировку по «Царской реке» с зубовным скрежетом. Ассирийцы деньги выложили охотно, потому что собирались продать овощи именно в Сиппаре.

Геродот уже знал: в Вавилон подвявшие за долгую дорогу дары Деметры везти нет смысла – там продается все только самое лучшее и свежее. Зато в Сиппаре купцы с севера, как правило, не останавливаются, потому как город хоть и крупный, но стоит на отшибе от столицы. А тут мы – не желаете ли приобрести…

К вечеру показался Евфрат. Тускнеющий белый шар в желтом ореоле завис над фиолетовыми садами. Светлая полоска солнечного языка сабельным ударом перерезала спокойную гладь реки.

Казалось, что паруса, мачты, резные форштевни, палубные надстройки, груды груза на борту кораблей, проплывавших мимо флотилии из куф, темными силуэтами замерли в густо-синем тягучем воздухе до утра.

Геродот торопился не упустить последний солнечный свет, чтобы сделать запись: «…Дождей в Ассирийской земле выпадает мало, но и этих незначительных дождей достаточно для первоначального питания и роста корней злаков. При этом посевы орошаются из реки, зреют, и злак растет. Сама река, однако, здесь не заливает поля, как в Египте, но орошение производится вручную водочерпательными приспособлениями [журавлями]. Вся Вавилония, подобно Египту, всюду перерезана каналами. Самый большой из этих каналов – судоходен; в юго-восточном направлении он течет из Евфрата в другую реку – Тигр, на которой лежал город Нин. Из всех стран на свете, насколько я знаю, эта земля производит, безусловно, самые лучшие плоды Деметры. Напротив, плодовые деревья там даже вообще не произрастают: ни смоковница, ни виноградная лоза, ни маслина…»

Закончив работу, он откинулся на кучу травы, успевшей за время плаванья из сена превратиться в солому.

Лежа на спине, галикарнасец гипнотизировал месяц, когда с берега его окликнул Феогитон:

– Не спишь?

– Нет, – живо ответил Геродот.

– Можно к тебе?

– Давай!

Послышался звук разгребаемой ногами воды, а еще через несколько мгновений яван перевалился через борт куфы. На дощатое дно был интригующе уложен винный амфориск. Феогитон опустил край зеленого хитона к мокрым икрам и уселся на примятой соломе рядом с Геродотом.

Яван развернул узелок, в котором оказались пара отшлифованных бычьих рогов, шмат затвердевшего от долгого хранения овечьего сыра, горсть фиников, изрядно подсохшая ячменная лепешка и пучок зелени.

– Извини, чего получше не нашел… Мы все-таки в дороге, – с легким сожалением в голосе сказал он. – Гелика собрала все, что было. До Вавилона-то осталось – всего ничего…

– Пойдет! – жизнерадостно хохотнул Геродот. – А в амфориске что?

– Вино… Купил у армениев. Вавилонское – дрянь… Будешь?

– А то… Ну, наливай, разберемся. Воды питьевой только нет… Вот, во фляжке есть немного.

Он протянул гостю тыкву-горлянку.

Феогитон махнул рукой:

– Армянское можно и так. Оно негустое.

Ароматный напиток рубинового цвета забулькал в ритонах.

Совершив тройное возлияние богам и героям, собеседники выпили по первой.

– Да… – глубокомысленно прогудел Феогитон, прожевывая сыр. – Повезло нам вчера… Ты глаза этого одноухого халдея видел? Таращился на нас, будто титан из Тартара… И что мы ему сделали?

– Не скажи… – Геродот отрешенно разминал в пальцах кусок лепешки. – Воровская честь… Но я тебе очень благодарен. И потом… Хоть ты меня и отругал, но я все-таки не жалею о случившемся… Дочка у тебя замечательная.

Яван молча кивнул.

– А почему она все время в трауре? – поинтересовался галикарнасец.

Феогитон вздохнул:

– Это по брату.

– Давно?

– Второй год пошел… Сказала, не снимет до замужества.

– Что случилось? – участливо спросил Геродот.

– Набатеи украли.

Геродот молча ждал продолжения.

Собравшись с духом, яван рассказал:

– Я, как ты знаешь, торговец выделанными кожами. Скупаю их в Ниневии у местных дубильщиков. А тут умер знакомый владелец нескольких дубильных ям. Я и подумал: а что, пусть у меня будет свое собственное дело. Дубы и акации в Ниневии растут везде… Кедрового масла и соли купцы привозят, сколько попросишь… В общем, сторговался с его вдовой. Потом начал днями пропадать на дубильне. Жена каждый день отправляла мне сына с обедом… Ему двенадцатый год шел… Нашу семью в Ниневии все хорошо знают. Так что он беспрепятственно выходил за крепостную стену… Ну, ты знаешь, что дубильные ямы всегда за чертой города копают, чтоб, значит, не воняло… Кожи ведь чем только ни чистят от волоса… И мочой, и навозом… Однажды я жду, что вот-вот Кратер мой должен прийти, а его все нет и нет. Я волноваться начал. Рабов оставил при ямах, а сам сел на осла и к дому двинул. Жена выходит встречать и спрашивает: «Сын где?» Как, говорю, где. Он не дома? Она руками разводит. Я схватил меч – и бегом обратно. В воротах Мушлалу как раз наши яваны заступили на часы. Они мне и говорят: «Ты бы сейчас в степь не лез. Там бедуинов видели». И тут я вспомнил, что, когда ехал домой, мне навоз верблюжий по дороге попался. Я еще тогда подумал: собрать бы на ямы. А сейчас понял: если это торговый караван, то должен заходить в город с запада или с юга. Что бедуинам за восточной стеной делать – там одни горы… Долго я тогда по степи метался, волосы на себе рвал. А какой толк… Не у кого спросить… Набатеи эти – налетчики, чисто беда для хоры. Но стоит ополчению выйти из города на перехват – их и след простыл. Правда, появляются у нас нечасто…

Феогитон в расстроенных чувствах теребил бороду.

Наконец жалобным голосом, едва сдерживая слезы, сказал:

– Он Гомера очень любил… Некоторые песни из «Одиссеи» наизусть знал.

– Так, может, он жив? – с надеждой в голосе спросил Геродот.

Кожевник опустил голову на грудь:

– Рабы у бедуинов долго не живут.

Потом встрепенулся:

– Ладно… Пойду я. Прости, что расстроил, так вышло… Я вот о чем подумал… Ты ведь в Вавилоне раньше не бывал?

Геродот отрицательно покачал головой.

Феогитон продолжил:

– Хочешь, завтра дочка с тобой поплывет? Расскажет тебе про город… Она со мной в Вавилоне часто бывает. Много чего интересного может рассказать… Девочка она любознательная.

Геродот даже не пытался скрыть радость:

– Конечно… Пусть приходит.

На том и расстались.

Стоило богине зари Шапашу приоткрыть свой светоносный лик, а ласточкам – служанкам благих богинь деторождения Косаратум – наполнить воздух трепыханьем крыльев, как флотилия в полном составе отчалила из Сиппара.

Треть куф к этому моменту уже шла порожняком. Однако купцы в охотку плыли в Вавилон за предметами роскоши, чтобы потом выгодно переподать их на родине.

Гелика сидела рядом с Геродотом на соломе, натянув на острые коленки подол хитона. Платок она снова сдвинула назад, открыв лицо. Галикарнасец смущенно посматривал на ниневийку, а она отвечала взглядом, в котором за обычной строгостью вдруг проскакивала озорная беспечность.

По обеим сторонам от Евфрата ответвлялись каналы, вдоль которых тянулись пальмовые рощи и фруктовые сады. Среди зелени деревьев белели особняки богачей – с колоннами, многочисленными хозяйственными пристройками, выгульным двором, да еще и прудом для разведения рыбы.

Поселки казались ухоженными. Геродот обратил внимание на то, что крыши домов сложены из свежего тростника, а глинобитные стены недавно побелены.

Да и вообще, тростник «черноголовым», похоже, заменяет дерево. Вот и вместо дверного косяка в каждом доме стоят связки тростниковых стеблей под такой же тростниковой притолокой, между которыми растянута циновка.

На дворах не видно мусора. Почти в каждом хозяйстве телега, а то и две. Овцы крупные, курдючной породы, коровы в теле, между сараями россыпью шастает домашняя птица.

«Все, как в Элладе, – подумал Геродот. – Чем ближе к Афинам, тем предместья богаче. А чем дальше от столицы, тем больше деревни похожи на скопище жалких мазанок, сложенных из чего попало».

Но вслух говорить не стал. А когда увидел, как эти самые предместья уходят вдаль вместе с каналами… И конца-края им не видно…

Уже не сдержался:

– Да какие Афины… Тут домов на пол-Аттики!

К полудню впереди выросла двойная зубчатая стена Вавилона, от которой начинался священный левый берег Арахту, где, по словам Гелики, располагается Старый город.

Новый город, возведенный по приказу ассирийского царя Асархаддона, некрополь, западные предместья, а также храмы богов Адада, Шамаша и храм Нового года находятся на правом берегу, который называется Пуратту.

Река сделалась неожиданно широкой. Помимо тростниковых лодок, легких кожаных куф и тяжелых грузовых келеков на ней появились красивые дощатые ладьи с рубкой прямо под мачтой, которые напомнили Геродоту жреческие барисы в Египте.

Только по Нилу в барисах плыли надменные идолы богов, а судя по цветастым занавесям рубок вавилонских лодок, в них скрывалась от посторонних взглядов изнеженная городская знать.

Заметив впереди зиккурат, над синей башенкой которого то и дело вздрагивали блики, Геродот взволнованно подумал: «Ярусы разноцветные… А блестят, скорее всего, позолоченные бычьи рога… Неужели храм Мардука?»

Ниневийка подтвердила его догадку.

Потом радостно сказала, будто сообщая новому другу очень важные сведения:

– Раньше город назывался по-другому. Не Вавилон, а Кадингирра, что означает «Врата бога»… Это на вымершем языке первых людей Месопотамии. А амореи переиначили старое название на свой лад: Баб-или. Вавилоном его называем только мы – яваны.

Гелика объяснила, что высокое, похожее на зиккурат здание слева – это на самом деле Летний дворец Навуходоносора. От него к югу спускается жилой квартал Бит-шар-Бабили.

– Очень много зелени, – заметил Геродот. – Верхушки пальм даже торчат над стенами дворца… Что это за сорт такой высокорослый?

Гелика засмеялась:

– Самый обычный… Там целый сад… Пальмы и другие деревья растут не у подножия дворца, а на террасах, которые доходят почти до кромки стен. Будто поросшие деревьями горные склоны… Вавилоняне называют эти террасы Висячим садом. Его построил царь Навуходоносор для своей жены Амиитис, которая была мидянкой. Мидия – горная страна, а Месопотамия – это одна сплошная равнина… Вот он и уважил жену, чтобы она чувствовала себя во дворце, как дома.

Перед понтонным мостом флотилия из куф свернула от главного русла в канал Либильхегалла. К городским стенам по обеим сторонам канала примыкали причалы с пришвартованными кораблями.

Геродот жадно всматривался в портовую сутолоку, угадывая знакомые до боли в сердце сюжеты. Все происходящее напомнило ему родную галикарнасскую гавань.

Вот груженные товарами подводы на ослиной тяге со скрипом катятся по бутовой мостовой. А там вдоль стен стоят в ожидании арендаторов порожние телеги. Возницы от скуки грызут сухую рыбу.

Мореходы ставят или сворачивают парус. Ругается на растяп подручных келейст. Моряки с рук на руки передают амфоры – бережно, словно ребенка. Хозяин товара хмуро следит за работой грузчиков.

Стайки поденщиков бродят от корабля к кораблю в надежде на найм. Торговцы спорят, не поделив подводу. Родственники провожают в первый рейс молодого парня. Девушка с выпяченным животом повисла на шее не то мужа, не то любовника…

Купцы флотилии выбрали общего представителя, который тут же отправился на поиски начальника порта. Когда разрешение на швартовку было получено, а все необходимые взносы и пошлины уплачены, началась разгрузка.

От причалов к складам Старого города потянулись вереницы нагруженных тюками и корзинами повозок, грузчиков, ослов. Купцы вышагивали рядом с вьючными животными, в уме подсчитывая барыши от продажи своего груза.

Разместив товары на полках склада, компания торговцев разошлась, кто куда. Одни поспешили в гости к родственникам или друзьям. Другие сразу послали подвернувшегося письмоносца к деловому партнеру с извещением о прибытии. Третьи отправились искать приличный постой.

Феогитон, Гелика и Геродот заняли съемный домик с флигелем в северной части Вавилона, в квартале Куллаб рядом с улицей бога Сина. Заплатили за неделю вперед.

Кожевник объяснил, что улица бога Сина пересекает улицу бога Мардука, которая соединяет восточные ворота Гишшу со священным участком Эсагила. Так что отсюда недалеко и до складов, и до центра города.

Единственное неудобство – близость порта. А это значит, что с наступлением темноты по кварталу Куллаб в одиночку передвигаться будет небезопасно.

Расположившись в своей комнате, Геродот не удержался, достал из котомки палетку Мнемхотепа и чистый папирусный свиток.

Начал сосредоточенно писать: «…После завоевания всего [азиатского] материка Кир обратился против ассирийцев. В Ассирии есть много и других больших городов, но самым знаменитым и наиболее могущественным городом, где у ассирийцев после разрушения Нине находился царский дворец, был Вавилон. Построен Вавилон вот как. Лежит он на обширной равнине, образуя четырехугольник, каждая сторона которого сто двадцать стадий длины. Окружность всех четырех сторон города составляет четыреста восемьдесят стадий. Вавилон был не только очень большим городом, но и самым красивым из всех городов, которые я знаю. Прежде всего город окружен глубоким, широким и полным водой рвом, затем идет стена шириной в пятьдесят царских локтей, а высотой в двести. Царский же локоть на три пальца больше обыкновенного…»

4

Портовые трущобы ночью не спали.

Заправленные раданаком лампы освещали проулки желтыми всполохами. Запах горящей нефти смешивался с вонью нечистот, прогорклого кунжутного масла, гниющей рыбьей требухи.

Жирные крысы лениво шастали по кучам отбросов. Над лачугами голытьбы летучие мыши беспорядочно чертили лилово-черное небо. Пьяно орали матросы. Хрипло хохотали уличные порнаи. Где-то надрывалась мелодичным плачем самбика. Флейта вторила ей тонкими всхлипами.

В притоне жулье бросало кости.

Рядом с мужчинами – бородатыми, сплошь татуированными, с иссеченной шрамами кожей и жестким взглядом – сидели полуголые женщины.

Чем старше и потасканней казалась воровская подруга, тем больше на ней было дешевых побрякушек: ниток стеклянного бисера, медных колец, проволочных браслетов.

Пожилая ханщица подливала в кружки братвы сикеру. На циновках в темном углу беглый раб с клеймом во всю щеку насиловал пьяную девчонку. Оба натужно сопели, а девчонка еще и беззлобно, слабым голосом ругалась: «Сука! Хватит уже… Ты мне все натер…»

Когда двое головорезов завели в лачугу незнакомого человека в бедуинской куфии, шайка прервала игру.

– Кто такой? – спросил верзила с изрытым оспой лицом, ощерив не то дружелюбно, не то насмешливо щербатый рот.

– Привет тебе от Одноухого.

– А… Ты из Описа… Назовись.

– Арраби… А ты Хашдайя?

Верзила проскрипел коротким уверенным смешком:

– С утра был… Надо чего?

– Человека найти.

– Что плохого сделал людям?

Бедуин коротко рассказал о том, что произошло на Базарной площади два дня назад.

– Мне какая выгода?

– Он с купцами приплыл… Если его найдем, то и купцов тоже… Дальше сам знаешь.

– Так они деньги уже тамкару сдали на хранение.

– А если нет? Они тут закупаться будут… Я слышал, как один из них обещал привезти в Опис слоновую кость.

– В общем так… – принял решение Хашдайя. – Мои парни за просто так по Вавилону бегать не будут… Сейчас дашь десять «лучников». Когда возьмешь хабар, треть принесешь мне… Понял?

Арраби молча кивнул. Потом достал из-за пояса кошель. Отсчитав десять потертых серебряных сиклей, на аверсе которых опустившийся на одно колено бородатый царь сжимал в левой руке натянутый лук, сунул кошель обратно.

Верзила бросил монеты на кошму:

– Мы тебе его покажем… А дальше сам.

Арраби снова кивнул, что тут скажешь. И принялся описывать внешность фортегесия…

Текли первые осенние дни. Пока Феогитон с дочерью проводили деловые переговоры на Базарной площади, Геродот бродил по городу. Вечером все трое собирались в обеденном зале, чтобы обменяться впечатлениями.

Галикарнасец взахлеб рассказывал друзьям о храмах и дворцах, которые ему удалось увидеть.

Но в его описаниях часто проскальзывали нотки досады:

– Ходил я, ходил по теменосу Эсагилы… Три раза обошел вокруг храма, все как следует рассмотрел, а внутрь попасть не могу. Жрецам деньги совал, так они ни в какую – даже слушать не хотят. Правда, я несильно настаивал, все-таки святотатство. Зачем им это надо… Потом хотел на крепостную стену подняться – так стража не пускает. Боевой ход, говорят, нечего тут чужеземцам делать… Иди, мол, отсюда по-хорошему, не нарывайся, а то командиру гарнизона сдадим… А самую странную картину я наблюдал возле ворот Иштар. Вся площадь перед воротами была усыпана сидящими прямо на квадрах женщинами. Будто стая скворцов накрыла жнивье… По рядам ходили мужчины, брали то одну, то другую за руку и уводили куда-то через ворота… Кто бы мне объяснил…

– Я объясню, – криво усмехнулся Феогитон. – Я знаю.

Гелика густо покраснела.

Вечером Геродот записал: «…Самый же позорный обычай у вавилонян вот какой. Каждая вавилонянка однажды в жизни должна садиться в святилище Афродиты и отдаваться [за деньги] чужестранцу. Многие женщины, гордясь своим богатством, считают недостойным смешиваться с [толпой] остальных женщин. Они приезжают в закрытых подводах в сопровождении множества слуг и останавливаются около святилища. Большинство же женщин поступает вот как: в священном участке Афродиты сидит множество женщин с повязками из веревочных жгутов на голове. Одни из них приходят, другие уходят. Прямые проходы разделяют по всем направлениям толпу ожидающих женщин. По этим-то проходам ходят чужеземцы и выбирают себе женщин. Сидящая здесь женщина не может возвратиться домой, пока какой-нибудь чужестранец не бросит ей в подол деньги и не соединится с ней за пределами священного участка. Бросив женщине деньги, он должен только сказать: „Призываю тебя на служение богине Милитте!“ Милиттой же ассирийцы называют Афродиту. Плата может быть сколь угодно малой. Отказываться брать деньги женщине не дозволено, так как деньги эти священные. Девушка должна идти без отказа за первым человеком, кто бросил ей деньги. После соития, исполнив священный долг богине, она уходит домой и затем уже ни за какие деньги не овладеешь ею вторично. Красавицы и статные девушки скоро уходят домой, а безобразным приходится долго ждать, пока они смогут выполнить обычай. И действительно, иные должны оставаться в святилище даже по три-четыре года. Подобный этому обычай существует также в некоторых местах на Кипре…»

Как-то во время разговора кожевник хлопнул рукой по колену:

– Не переживай… Я тебя с Зопиром, сыном Мегабиза, познакомлю. Парень он что надо, хоть и перс. Дед его прославился, когда персидский шахиншах Дарий штурмовал Вавилон. А дело было так… Однажы в правление Дария Вавилон восстал. Дарий осадил мятежный город, однако долго не мог добиться успеха. На двадцатом месяце осады к нему пришел один из военачальников по имени Зопир и поообещал захватить Вавилон с помощью хитрости. В общем… Он сам себя изуродовал и сдался вавилонянам, будто сбежал от Дария. Вскоре перебежчик сумел войти к ним в доверие и получил высокую должность. Но однажды ночью Зопир тайно открыл ворота города персам. Вот этот самый Зопир и был дедом моего Зопира. У них в роду всех мужчин называют то Зопиром, то Мегабизом…

Феогитон взял с подноса смокву и надкусил мягкий синий плод.

Потом продолжил:

– Для чего я тебе это рассказываю… С тех самых пор род Зопира пользуется огромным уважением при дворе персидских шахиншахов. В Вавилоне для его потомков нет закрытых дверей. Уверен, что мой Зопир был везде, куда мирян не пускают. Поговори с ним… Он может тебе много чего интересного рассказать про Вавилон. Давай завтра к нему в гости сходим, в полдень… В это время знать всегда отдыхает от зноя.

Зопир жил в престижном квартале Внутреннего города, который граничил с северной стороной священного участка Эсагила. Огромный дом стоял на отшибе в центре пустыря.

Казалось, окружавшие его особняки знати не осмеливаются придвинуться к нему вплотную. Ощущение покинутости и обреченности усиливалось глухими стенами и башнями. А легкомысленная зелень пальмовых деревьев лишь подчеркивала мрачное уединение дома. Чуть дальше раскинулся фруктовый сад с прудом, будто и не отсюда вовсе.

Привратник провел друзей под арку до выложенного булыжником четырехугольного светового двора. По дороге Геродот с хрустом раздавил сандалией скорпиона.

Плавящий полуденный жар сменился блаженной прохладой. Стены двора казались настолько высокими, что галикарнасец почувствовал себя на дне глиняного колодца. Мокрый от пота хитон прятно холодил кожу на спине.

Нимфей в виде поднявшего хобот слона выдувал в бассейн прозрачную струю воды. Густая, как патока, тень накрыла привязанных за кольца в стене ослов. На освещенной стороне двора раб в набедренной повязке поливал цветы в горшках из лейки.

Невысокий мужчина лет пятидесяти встретил гостей у северного входа. Пока Феогитон и Зопир обнимались, Геродот с интересом разглядывал внука легендарного покорителя Вавилона.

Внешность хозяина дома показалась Геродоту противоречивой. В то время как сухощавость тела говорила об аристократическом аскетизме в питании, высокие залысины словно кричали о склонности к излишествам и пороку.

Намасленная борода Зопира черными с проседью кольцами спускалась на грудь. Точь-в-точь как на барельефах Ниневии. Лоб был изрезан морщинами, под глазами темнели мешки. При этом взгляд перса искрился жизнелюбием. Он смотрел на галикарнасца внимательно и умно.

Геродот никак не мог отделаться от ощущения, что уже где-то видел этого человека. Пока не вспомнил: «Точно!.. Храм Нинурты в Ниневии… Инкубация…»

Вскоре гости шли сквозь анфиладу комнат.

Геродота поразило обилие деревянной мебели в доме: шкафы, стулья, столы, сундуки… Видно, что дерево дорогое – кипарис, пихта, бук, самшит… Деревянные решетки вытяжек под потолочными балками беззвучно дышали речным воздухом.

Слуги безликими тенями скользили по коридорам. Над курильницами поднимался сладковатый дым благовоний. Вдоль стен тянулись глинобитные суфы, покурытые коврами тонкой ручной работы.

На фризах вдоль стен распускались пальметты и цветы лотоса. Грифоны с человеческими головами на коврах поворачивались к гостям точеным профилем. С потолочных балок скалились львиные пасти.

Зопир только раз остановился перед мраморным бюстом человека без губ, носа и ушей.

– Дед! – гордо заявил перс.

Геродот ахнул про себя: «Так вот какой ценой предок нынешнего хозяина дома добился славы!»

Потом спросил:

– А где он похоронен?

– Здесь, – ответил Зопир.

– Где именно? – решил уточнить галикарнасец.

Зопир для убедительности топнул ногой:

– Вот прямо здесь и похоронен… Под глинобитным полом. У нас так принято.

В просторной ападане хозяин предложил гостям сесть на толстый ворсистый ковер. Рабы принесли подносы с фруктами и охлажденные кувшины. Вино наливали в серебрянные канфары.

Знакомство оказалось успешным. Геродот рассказывал Феогитону и Зопиру о своих странствиях. Ниневийский яван смешил друзей байками про походные несуразности.

Гелика и Зопир говорили мало, в основном слушали. Девушка из скромности, хозяин дома – чтобы показать уважение к гостям. Разговор протекал в непринужденной атмосфере, хотя Геродоту понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к чопорности перса.

Вскоре он убедился в том, что хозяин не имеет намерения показать свое превосходство над менее знатными гостями, не пытается их унизить или поставить в неудобное положение. Поэтому решил для себя не обращать на театральные манеры перса внимания, а просто извлекать из разговора максимальную пользу.

На прощанье Зопир пригласил галикарнасца приходить запросто.

Геродот воспользовался радушием хозяина уже на следующий день. На этот раз он пришел один. И не пожалел, так как Зопир, свободно изъяснявшийся на койнэ, оказался настоящей кладезью знаний не только о Персиде, но и о Вавилоне.

Благодаря близости ко двору последних вавилонских царей, род Зопира получал выгодные подряды на строительные работы. Поэтому перс со знанием дела говорил об устройстве рва и возведении крепостных стен, описывал планировку города, делился ремесленными хитростями.

Зопир не скрывал того, что получает огромную ренту с подаренных шахиншахом Дарием земель, которыми его род владеет уже семьдесят лет. Только деньги не хранит дома, а отдает в рост тамкарам или вкладывает в подряды.

На вопрос, почему он до сих пор не женился, перс честно ответил:

– А зачем… Я мальчиков люблю.

Вернувшись в Куллаб, Геродот, даже не поужинав, приступил к записям: «…Здесь я должен рассказать, куда употребили землю, вынутую из рва, и как была возведена стена. Лишь только выкопали ров, то взятую оттуда землю стали употреблять для выделки кирпича. Изготовив достаточное количество сырых кирпичей, обжигали их в печах. Вместо цемента строители пользовались горячим асфальтом и через каждые тридцать рядов кирпича закладывали между камнями камышовые плетенки. Сначала таким образом укрепили края рва, а затем и саму стену. На верху стены по краям возвели по две одноэтажные башни, стоявшие друг против друга. Между башнями оставалось пространство, достаточное для проезда четверки лошадей. Кругом на стене находилось сто ворот целиком из меди (в том числе их косяки и притолоки). Есть и другой город в восьми днях пути от Вавилона по имени Ис. Там протекает небольшая река также под названием Ис. Впадает она в реку Евфрат. Эта-то река Ис выносит своим течением комочки асфальта. Отсюда и был доставлен асфальт для постройки вавилонской стены. Таким-то образом были возведены стены Вавилона. Город же состоит из двух частей. Через него протекает река по имени Евфрат, берущая начало в Армении. Эта большая, глубокая и быстрая река впадает в Красное море[122]. По обеим сторонам реки стена, изгибаясь, доходит до самой реки, а отсюда по обоим берегам идет стена из обожженных кирпичей. Город же сам состоит сплошь из трех- и четырехэтажных домов и пересечен прямыми улицами, идущими частью вдоль, а частью поперек реки. На каждой поперечной улице в стене вдоль реки было столько же маленьких ворот, сколько и самих улиц. Ворота эти были также медные и вели к самой реке…»

Встречи галикарнасца и перса теперь происходили ежедневно. С утра Геродот бродил по городу один или вместе с Геликой, а после полудня шел к своему новому другу.

Когда он звал ниневийку с собой в гости, она вздыхала и вежливо отказывалась, ссылаясь на необходимость ухаживать за отцом. Приятное времяпрепровождение, по ее словам, конечно, затягивает, однако дочерний долг никто не отменял.

При этом она смотрела на Геродота странным взглядом. Будто говорила одно, а думала совершенно другое. В этом взгляде Геродот читал затаенную грусть, сожаление, даже плохо скрываемое волнение… Но не настаивал, пусть ниневийка решает сама.

В другой раз Зопир рассказал гостю о священном участке храма Мардука, который вавилоняне именуют Эсагилой. По-эллински это древнее название означает: «Дом, в котором поднимают голову». Там бог и проживает вместе со своим обширным семейством.

По словам Зопира, верховным богом Вавилонии считается Бэл, для которого вавилоняне возвели зиккурат Этеменанки, что на древнем языке «черноголовых» означает: «Дом краеугольного камня неба и земли».

Геродот с изумлением узнал, что на самом деле в этом зиккурате не семь, а восемь ярусов. Восьмой ярус, который носит название «Кигаллу», находится под землей.

Цифра «восемь», как оказалось, вообще сопутствует Вавилону во многом. Помимо восьми этажей главного храма Вавилонии в стенах города есть восемь священных ворот, от которых отходит столько же широких проспектов, а мост, соединяющий Старый город с Новым городом, покоится на восьми каменных быках.

– Зачем нужен подземный ярус? – спросил галикарнасец.

– Для придания прочности всей конструкции. Чтобы она не просела со временем… Еще царь Навуходоносор говорил моему отцу: «Фундамент долговечного здания должен покоиться на груди подземного мира».

– А что находится в постройке на верхнем ярусе зиккурата Эсагила?

– Храм Мардука… Вавилоняне называют его Домом Мардука. Бог появляется там время от времени. Для удобства ему всегда готовы кровать с мягкой периной и золотой стол, на котором выложены свежие яства… Ночью в храм поднимается жрица, с которой он проводит время.

Геродот едва заметно улыбнулся, потому что в любовную связь Мардука с земной женщиной ему верилось с трудом. Однако, поразмыслив, он решил: почему бы и нет? Египтянка Тасуэи рассказывала ему подобную историю об Амоне Фиванском. Да и в Ликийских Патарах пифия, по слухам, оставалась в храме с Аполлоном на ночь.

А взять Зевса! Его не только богини привлекали… В образе лебедя Громовержец соблазнил Леду, жену спартанского царя Тиндарея. На Данаю, дочь аргосского царя Акрисия, пролился золотым дождем. Любви Алкмены, жены тиринфского царя Амфитриона, добился, приняв облик ее мужа. Европу, дочь Феникса, царя Тира Финикийского, просто похитил, обернувшись быком.

Рассказанная Зопиром история о правлении царицы Нитокрис галикарнасца просто покорила. Какие игры и прогулки… Мудрая женщина большую часть своего времени посвящала укреплению Вавилона.

По ее приказу были сооружены каменные набережные. Прочный мост соединил оба берега в пределах города. А искусственный канал Паллукат сделал русло Евфрата настолько извилистым, что торговые караваны мидян теперь долго петляли, прежде чем выйти к городу. Так царица ставила на место надменных восточных соседей.

Похоронить себя Нитокрис завещала в гробнице над городскими воротами. Надпись на могильной плите сообщала, что в гробнице находятся сокровища, при этом царица запрещает кому бы то ни было ее вскрывать.

Щахиншаха Дария предупреждение не остановило, однако вместо золота его ожидала другая надпись, в которой Нитокрис высмеивала незадачливого грабителя.

Зопир рассказал Геродоту и о святилище Нухар в южной части священного участка перед храмом Эсагила, где находятся алтари бога Мардука, его супруги – богини благополучных родов Царпаниту и их сына – бога письменности Набу.

Перс даже назвал стоимость всех золотых изделий, которыми когда-то было украшено святилище – восемьсот талантов. Затем он повторил уже слышанную галикарнасцем от Перикла историю о том, как Дарий не осмелился поднять руку на золотую статую Мардука высотой в двенадцать локтей. А его сын Ксеркс похитил ее и увез в Персеполь.

Зопир говорил о поступке шахиншаха с сожалением, явно не одобряя его. Причем не стеснялся в выражениях. Именно в этот момент Геродоту впервые пришла мысль о том, что перс может быть полезен ему не только как знаток вавилонских древностей.

Поэтому он решил ковать железо, пока горячо.

5

В один из дней осеннего месяца ташриту[123] Геродот сидел на ковре в ападане особняка Зопира, потягивая из канфара финиковое вино. Друзья, по обыкновению, беседовали.

За время, проведенное в этом гостеприимном доме, галикарнасец успел настолько изучить ковровые сюжеты, что легко мог воспроизвести их по памяти.

Вон там охотники гонят лань. А здесь, среди фруктовых деревьев, на ветвях которых сидят птицы, и россыпи диковинных цветов возвышается царский дворец. Царь побеждает соперника в битве, чтобы потом отвести его на цепи в крепость. По кромке ковра бежит узор из восточных огурцов.

– Что ты знаешь о том, как Дарий, сын Гистаспа, пришел к власти? – спросил Зопир.

Геродот в задумчивости поскреб щеку:

– В общих чертах… Еще подростком прочитал свиток в библиотеке Лигдамида. Потом купцы, которые ходили по Царской дороге через Бехистунские горы до Экбатаны, пересказали мне надпись, вырубленную на одной из скал.

– Есть такая… – довольно согласился Зопир.

– Откуда ты знаешь? – провокационным тоном поинтересовался галикарнасец. – Ты же вырос в Вавилоне.

Зопир усмехнулся:

– Нет… Отец меня еще в детском возрасте отправил к дяде в Экбатану. На пехлеви «Хамадан»… Несколько лет я провел в Мидии. Учился ездить верхом, стрелять из лука, охотиться… В общем, всему, что должен уметь персидский пахлаван. По-вашему – «богатырь». Обратно вернулся уже юношей… Так что по Большой Хорасанской дороге я прошел дважды. Через Кангавар, Бехистун, Керманшах, Халман, Загросские ворота… Правда, богатыря из меня не получилось.

Он широко улыбнулся.

Геродот из вежливости тоже улыбнулся, потом четко изложил суть события:

– Дарий расправился с магом, выдававшим себя за тайно убитого младшего брата шахиншаха Камбиса – Бардию.

Зопир, который после выпитого пришел в веселое расположение духа, теперь мастерски пародировал деревенского балагура:

– Все верно… Этого самозванца на самом деле звали Гаумата… Так вот… Перед смертью Камбис сознался своим царедворцам в убийстве Бардии и предупредил, чтобы они не доверяли никому, кто назовется этим именем. Одни поверили, другие – нет… Как бы то ни было, Гаумата стал шахиншахом. Однако слухи о том, что он не тот, за кого себя выдает, не утихали… Тогда царедворцы решили раз и навсегда разобраться в этой тайне. Они приказали одной из жен Бардии – Федиме, дочери Отана – ночью ощупать голову мужа. Всем было известно, что Камбис отрезал Гаумате уши за какой-то там проступок. По-другому обнаружить увечье у них бы не получилось, так как Бардия носил длинные волосы. Заговорщики рассудили просто: если у шахиншаха уши на месте, значит, он настоящий Бардия, а если нет – самозванец Гаумата…

Увидев сомнение на лице собеседника, Зопир с подкупающей улыбкой спросил:

– Не веришь? Ну, это твое дело, как хочешь… Только дослушай до конца.

– Ладно, – ухмыляясь, согласился Геродот.

Перс заговорил так, будто пугал ребенка – делая страшные глаза и разводя руки в стороны:

– И что ты думаешь… Ушей не оказалось. Тогда Отан срочно собрал друзей на совет. Семеро заговорщиков постановили убить поддельного Бардию… И вот они ворвались во дворец, расшвыривая по дороге стражу. Всем мидийским магам, которые попадались им на пути в царские покои, персы отрубали голову… Среди казненных оказался и Гаумата.

Геродота удивила эта перемена в новом друге. Оказывается, Зопир умел вести себя непринужденно и впечатляюще.

«Скорее всего, этому персу просто не хватает общения, – решил галикарнасец. – Сидит сиднем в своем родовом гнезде. Друзей нет, любимой женщины нет… Одни слуги и случайные любовники. А под ногами трупы предков. Дом на отшибе. Не с кем даже поговорить… Тоска… Ну, ничего, я его расшевелю».

Друзья допили вино из ольпы.

Зопир, прекратив комедийную игру, теперь говорил спокойно и продуманно:

– После этого заговорщики стали решать, какой способ правления был бы наиболее предпочтительным… Первым высказался Отан, сын Фарнаспа. Вещи он говорил невероятные, да еще и с азартом. Однако соратники слушали, не перебивая. Так вот… По его мнению, всю полноту власти надо передать в руки народа…

Зопир на мгновение потерял свою невозмутимость.

Его глаза возбужденно заблестели:

– Ты можешь себе такое представить? Это предложил потомственный аристократ, царедворец, собственник земель, хозяин сотен рабов… Он и про своеволие упомянул, и про массовые казни… Заявил, что, если ничего не менять, так и дальше будет, потому что единоличная власть даже благородного человека может превратить в подонка… В общем, когда высочайшего положения добивается одиночка, такого ничто не остановит от нарушения древних законов. Для него обычным делом станут насилие над женщинами, казни без суда и следствия, грабеж подданных… Зато власть народа будет по-настоящему справедливой, ведь жители страны управляют государством через своих представителей… Как тебе это?

Геродот задумчиво покачал головой:

– Ты знаешь, афинский полис управляется именно так, как описывал Отан. Однако в Элладе народовластие часто сменялось тиранией… Фидон Аргосский залил кровью Пелопоннес. Феоген Мегарский вырезал принадлежавший знати скот. Клисфен Сикионский разрушил Кирру. Периандр Коринфский истребил поголовно всех своих политических противников вместе с семьями, да и свою семью не пощадил – жену убил, сына выгнал из дома… Правда, среди них были настоящие умницы. Взять того же Писистрата Афинского, например… Да – пройдоха, но какой при этом отличный хозяйственник был… А при Поликрате Самосском Самос стал самым сильным полисом на Кикладах.

Друзья еще выпили.

Закусив сыром с зеленью, Зопир снова заговорил:

– Потом слово взял мой прадед Мегабиз… Он решительно высказался против власти народа. По его мнению, чернь всегда ведет себя разнузданно. Простые люди не обучены грамоте, подвержены низменным порокам, лишены благородства и доблести… Поэтому господство необузданной толпы ничем не лучше владычества высокомерного тирана. Такая власть подобна весеннему половодью – смывает все подряд, и плохое, и хорошее… А когда соратники спросили его, что он предлагает, то Мегабиз обвел рукой товарищей, после чего уверенно заявил: «Правление тесного круга высшей знати!»

Зопир внимательно посмотрел на галикарнасца:

– Что скажешь?

Геродот пожал плечами:

– Все зависит от конкретных людей… Могу привести пример Кимона, которого я хорошо знал. Формально решение принимало Народное собрание, но по факту он управлял государством вместе с олигархами из Совета Ареопага… К демосу Кимон относился по-отечески, как филантроп, но не более того. Был для народа вроде старшего брата или лидера-демагога. В обмен на благодеяния чернь послушно выполняла волю вождя… Никаких новых реформ для облегчения жизни демоса он не ввел. Зато заветы Клисфена свято соблюдал. Да и вообще, в Афинах всегда семьи правили: Писистратиды, Керики, Алкмеониды, Филаиды… Тут вот какое дело… Тирания рано или поздно скатывается к деспотии, а в этом уже нет ничего хорошего.

Закончив мысль, он кивнул Зопиру: давай, я готов слушать дальше.

Перс продолжил:

– А вот что сказал Дарий… Сначала согласился с мнением Мегабиза о народе. Потом заявил, будто среди простых людей всегда найдутся подлецы и душегубы, готовые захватить власть. Поэтому страну может спасти только благородный вождь народа, который казнит мятежников… Власть группы лучших граждан тоже неидеальна, потому что аристократия подвержена ожесточенным распрям. Ссору начинает кто-нибудь из обиженных соправителей. Народ не остается в стороне. Возникают смуты, а от них всего шаг до кровопролития. Чтобы его прекратить, возмутитель спокойствия объявляет себя тираном. Вот и получается: кто остановил резню, тот и герой… А потом Дарий задал собеседникам вопрос: «Персы – свободные люди или нет?» Все шестеро ответили утвердительно. Тогда он спросил: «А кто даровал персам свободу?» Товарищи дружно ответили: единодержавный правитель. Тут он разводит руками и говорит: «Вот видите, народу нужен шах». Потом они проголосовали… Победил Дарий и его сторонники: четверо против троих.

Геродот решительно заметил:

– Что бы там эти аристократы ни говорили, тирания приносит зло. Возьми любой полис в Элладе, ни один из них добровольно не променяет демократию на единоличную власть местного аристократа… Все тираны приходили к власти на мечах наемников или благодаря помощи личной гетерии. Даже Писистрат…

Увидев замешательство на лице собеседника, галикарнасец прервался:

– Извини… Тебе такое слово вряд ли встречалось. Но среди друзей Перикла оно в ходу… Демократия означает «народоправство».

Потом продолжил:

– Тирания – это всегда несправедливость и кровавые преступления. Пусть даже тиран носит маску радетеля народа, но в душе он остается самодуром. Поэтому для людей не может быть ценности выше, чем равноправие.

Геродот уже понял, что у Зопира нет уверенности в том, какая именно форма власти является для него предпочтительной, и решил воспользоваться счастливым случаем.

Он вдруг заулыбался:

– Теперь отвечай быстро и не раздумывая… Что лучше – тирания, демократия или олигархия?

Перс пожал плечами:

– Быстро не могу… Трудно вот так, сразу, ответить… В каждой из них есть свои достоинства и недостатки. Повторяться не буду, но скажу честно – не знаю.

Геродот решил прийти Зопиру на помощь:

– Хорошо… Что для тебя самое главное во власти?

На этот раз перс не колебался:

– Свобода и закон!

Галикарнасец продолжал гнуть свое:

– Ты можешь одним словом сказать, какая власть лучше?

– Нет. – Перс отрицательно замотал головой. – А ты?

– Да… Полис!

– Поясни.

– Это не форма правления, а тип государства, в котором решения принимает народ. И не важно, кто находится у кормила власти – совет граждан или несколько толстосумов… Лишь бы не дураки! Пусть они имеют привилегии, купаются в роскоши, с важным видом принимают послов… Главное, чтобы народ мог свободно изъявлять свою волю… Вот как в Афинах.

Зопир засмеялся:

– Как-то у тебя все шатко получается… Слишком много условий… А кто будет умников выбирать?

Геродот развел руками:

– Боги… И народ.

Зопир фыркнул. Расплывчатое объяснение его явно не устроило. Геродот внимательно посмотрел на собеседника. Дело сделано: перс – на крючке. Его голос зазвучал сдержанно и вкрадчиво.

Так умелый рыбак выводит рыбину удочкой на мелководье, чтобы подцепить сачком:

– Ты многого не понимаешь… Мне кажется, тебе нужно побывать в Афинах… Пока своими глазами не увидишь эллинскую демократию в действии, не разберешься.

– Это как? – удивился Зопир. – Кто будет встречать врага с распростертыми объятиями… Меня сразу на цепь посадят.

Галикарнасец с равнодушным видом бросил:

– Я могу сделать так, что не посадят… Более того, еще и наградят.

– За что? – снова удивился перс.

– За помощь. – Геродот высказался тихо, но четко.

Повисло молчание.

Зопир молча смотрел на друга.

Потом заговорил:

– Я хоть и потомственный аристократ, но простому народу сочувствую… Многострадальное население Вавилона сотню лет терпело ассирийский гнет… Потом пришли мы, персы, и все началось сначала. Тяжело смотреть, как вавилоняне мучаются от высоких налогов, трудовых повинностей, постоянного роста цен… Я считаю, что каждый народ должен жить в пределах своей исторической родины. И не лезть в чужие земли… Эллада в этом смысле для меня пример. Эллины воюют только за свою свободу, зато со многими странами ведут торговые дела… Сколько у вас колоний по всей ойкумене – в Малой Азии, Фракии, Италии, Египте, Скифии… Я бы многое отдал, чтобы оказаться в Афинах…

И вдруг спросил:

– Ты джасус?

– Вообще-то фортегесий, – с деланым равнодушием ответил Геродот, хотя внутри у него все дрожало. – Но меня многое интересует.

Зопир хрустнул пальцами:

– Мне можешь доверять, я тебя не выдам… Ты о какой помощи говорил?

Геродот наклонился вперед. Разговор начинался секретный. Поэтому он приложил палец к губам, а другой рукой обвел комнату. Зопир вскочил и, подойдя к двери, рывком отворил ее.

За ней никого не оказалось. Коридор в обоих направлениях тоже был пустым. Лишь статуи предков надменно смотрели перед собой бесцветными мраморными глазами. Тогда он вернулся на место.

Геродот начал развивать тему:

– Мне нужно знать все о гарнизоне Вавилона… Число воинов, виды вооружения, сколько голов в табуне, как часто меняется стража на стенах крепости, где находятся армейские эмпории, что в них хранится…

Зопир задумался.

Потом с сомнением произнес:

– У меня много знакомых среди офицеров. Есть и такие, кто недоволен жалованьем… В общем, потребуется много денег на подкуп тех, кто захочет говорить. Но доходы от земель я отдаю в рост тамкарам. Выплата ссудного процента теперь будет только весной – в месяце нисану… Хотя…

Он вдруг поднялся, чтобы снять со стола шкатулку. Открыв отделанную перламутром крышку, достал из нее глиняную табличку. Повернул ее исписанной стороной к свету лампы. Геродот увидел ряды клинописных строчек.

Зопир ввел друга в курс дела:

– Двести лет тому назад ассирийский царь Ашшурбанапал захватил города Сусы в Эламе и Шапибель в царстве Гамбулу. Награбленное серебро осело в царской казне. Впоследствии Ашшурбанапал этими деньгами пытался купить верность халдейский князей. Он приблизил к себе одного из них – Набубэлшумате… Однако Набубэлшумате сбежал в Элам, обманом направив отряд из тысячи ассирийских пехотинцев, которых ему выделил для охраны Ашшурбанапал, в нужную ему сторону… Это донесение писца отряда в штаб армии. В нем говорится о том, что ему вместе с товарищем удалось под покровом ночи зарезать часового и уехать на подводе. Сундук с серебром Набубэлшумате они спрятали в подземелье, опасаясь грабителей…

– Откуда у тебя этот документ? – с интересом перебил перса Геродот.

– Царь Навуходоносор привез его из захваченной Ниневии вместе с другими табличками библиотеки Ашшурбанапала. Потом они достались моему деду Зопиру. От него перешли к отцу, а от отца ко мне… Я на донесение отрядного писца случайно наткнулся, когда разбирал домашнюю библиотеку… У меня как-то руки не доходили разыскать клад… Да и не было уверенности в том, что сундук все еще спрятан… А теперь это серебро было бы очень кстати.

– Так ведь почти сто лет прошло… Его уже, наверное, давно достали, – с сомнением в голосе протянул Геродот.

Зопир усмехнулся:

– То-то и оно, что не достали. Есть еще одна табличка, в которой штабной писец сообщает о казни отрядного писца и его подельника. Раби амурри, по вашему «стратег», им не поверил, решил, что они водят его за нос. Деньги, мол, давно потрачены, а никакого сундука в описанном тайнике не было и нет… Она завалялась где-то на полке в другой комнате… Потом найду.

– Так мы с тобой теперь кладоискатели? – улыбнулся галикарнасец.

– А то! – хохотнул перс.

Друзья обнялись…

Перед сном Геродот снова приступил к записям: «…Одеяние же у вавилонян вот какое. [На теле] вавилонянин носит льняной хитон, доходящий до ног, а поверх – другой шерстяной. Затем поверх накидывает еще тонкую белую хланиду. Обувь у них – общепринятая [в этой стране], похожая на беотийские сапоги. Отпуская длинные волосы, вавилоняне повязывают на голове тюрбаны и все тело умащают миррой. У всякого вавилонянина есть перстень с печатью и посох искусной работы. На каждом посохе вырезаны яблоко, роза, лилия, орел или что-либо подобное. Носить посох без такого изображения у них не принято. Таково внешнее обличье вавилонян, а о нравах и обычаях их я расскажу вот что…»