452-й год до н. э.

Каркемиш, Ниневия

1

Зээв и его спутники уверенно догоняли халабский караван.

Когда до Каркемиша оставался всего один дневной переход, местность сильно изменилась. Степь вспучилась невысокими холмами, при этом на смену болотистым бочагам, полынным зарослям и волнующемуся под ветром морю ковыля пришли возделанные поля.

Во время дневной остановки на берегу вади Рахель поманила Геродота:

– Давай спустимся к воде… Я искупаюсь, а ты меня посторожишь.

Галикарнасец замялся, не зная, как отнестись к неожиданному предложению иудейки:

– Смелей! – ободрила она его. – Ты яван, а не иври, значит, это не херем.

Геродот поймал на себе ироничный взгляд Зээва. Но купец тут же отвернулся, будто затея сестры его не касается.

Все еще обуреваемый сомнениями, галикарнасец двинулся вслед за иудейкой. Ему показалось странным, что он так легко подчинился ее просьбе. Будто разум говорит ему одно, а тело делает совсем другое. Ноги сами вели его к оврагу.

Не снимая куттонета, Рахель вошла в мутный поток. Охнув, присела по самую шею. Опрокинулась на спину, весело взмахнула руками. Потом снова встала в полный рост.

Намокший куттонет облепил тело иудейки, подчеркивая бедра, живот, полную грудь. Словно стесняясь Геродота, она повернулась к нему спиной. Однако теперь сквозь влажную льняную ткань вызывающе просвечивали полушария ягодиц.

Галикарнасец в смущении отвернулся. А когда снова посмотрел на поток, Рахель уже стояла рядом. При этом он не слышал ни плеска воды, ни звука шагов. Перелетела она, что ли…

– Будешь купаться? – игриво спросила иудейка.

– Не знаю, – с сомнением протянул Геродот.

– Давай… Давай… – настаивала Рахель. – Днем жарко будет… Потом пожалеешь, что не освежился.

Тогда он нехотя стянул хитон. Будто его руками кто-то управлял. Непослушными пальцами развязал зому. Отвернуться не получалось. Галикарнасец попытался сделать шаг в сторону, но ступня налилась свинцовой тяжестью.

Когда полоска ткани упала на песок, иудейка посмотрела на его пах.

– Ого! – Рахель не то удивилась тому, что увидела, не то одобрила.

Она продолжала обворожительно и нагло улыбаться, пока он на негнущихся ногах деревянной походкой брел к реке. Дойдя до быстрины, Геродот плюхнулся в воду. И только тогда пришел в себя. Замолотил руками, когда его тело подхватило течение. Потом быстро погреб назад.

На берег галикарнасец вышел, прикрываясь рукой. Поднял зому и повернулся к иудейке спиной, чтобы одеться. Но руки снова не слушались. Набедренная повязка упала к ногам.

Невидимая сила бросила его лицом к Рахели.

Иудейка положила руку ему на пах:

– Ой! Замерз, что ли? Сейчас исправим…

Он таращился на нее с дурацким видом. Как баран, которого вопреки его воле стрижет овчар. Не в силах оторваться от внезапно пожелтевших глаз. А она все не убирала ладонь, под которой росла его мужская сила.

– Ну вот… – довольно сказала Рахель. – Другое дело.

Она легко толкнула его в грудь. Геродот плюхнулся на песок. Распластался беспомощной рыбиной. Только сильно и глубоко дышал от охватившего его волнения.

Иудейка задрала куттонет до пояса и широко раздвинула ноги. А потом опустилась на галикарнасца, помогая себе рукой. Заерзала, закусив от наслаждения нижнюю губу. Засопела.

Геродот лежал бревном. Он, конечно, все прекрасно чувствовал. Мягкое влажное трение. Крепость вожделения. Пульсацию крови. Прохладу на мокром животе, когда она поднималась. Жар ее чресел, когда она снова опускалась.

Но соитие происходило помимо его воли. Насильно и грубо. С помощью колдовства. Будто он раб ведьмы, и развратная иудейка делает с ним то, что ей взбрет в голову.

Когда все закончилось, Рахель легла рядом с ним. Он обескураженно молчал. Она умиротворенно улыбалась. Ее глаза снова приняли цвет морской волны.

– Вот так теперь и будет, – лениво процедила иудейка. – Что скажу, то и сделаешь.

Геродот наконец обрел дар речи:

– Зачем тебе это надо? – потерянным голосом спросил он.

Будто проигравший осаду полководец спрашивает своего победителя перед воротами обреченного на разграбление города. Без всякой надежды. Просто, чтобы понять.

– Нам нужен огненный меч.

– При чем тут я?

– Ты сам рассказывал про галикарнасскую библиотеку. Как ты читал древние тексты на кожаных листах, свинцовых плакетках, деревянных и глиняных табличках, папирусных свитках… Тебя за язык никто не тянул. Твой опыт нам пригодится, чтобы выяснить, в каком именно храме Ниневии находится меч крувим. Это раз… Ты же его потом и вынесешь из храма. Это два… Ну и последнее. У меня давно не было мужчины. А ты хороший любовник, хоть и яван.

Пора было возвращаться.

Вскоре караван снова медленно, но уверенно продвигался на северо-восток. Геродот ехал на осле рядом с Никкалом.

Заметив потерянное выражение на лице друга, финикиянин тихо спросил:

– Что случилось?

– Ну, я попал… – так же тихо ответил галикарнасец.

Потом рассказал Никкалу о колдовстве на реке. Теперь он хорошо понимал, почему Зээв не побоялся остаться в степи без охраны. Сестра своей ворожбой может защитить караван не хуже отряда мехаристов.

– Хочешь, я ее убью? – запальчиво предложил финикиянин.

– Нет, лучше не лезь… Пока что ничего плохого Рахель мне не сделала. Ну, немного покомандовала, подоминировала… Так все женщины такие, более или менее. Все-таки она мне здорово помогла в Кадеше.

В течение дня ведьма еще несколько раз звала Геродота за собой. То в заросли тамариска, то на засаженную оливковыми деревьями межу между виноградниками.

А галикарнасец покорно брел за ней, будто жертвенный козел на заклание. Потом оба возвращались к каравану. Рахель – довольная, раскрасневшаяся, полная энергии. Геродот – бледный, растерянный и обессиленный.

Зээв вышагивал в голове каравана, ведя первого верблюда за длинный повод. Казалось, происходящее его ничуть не занимает. Зато Никкал злился, глядя на страдания друга, но лишь сжимал кулаки в бессильной ярости.

Зээв нагнал халабских купцов перед самым Каркемишем. В город купцы заходить не стали. Да и что там делать? Товары из Халаба предназначались партнерам в Ниневии. А новые грузить некуда – на ослов и верблюдов больше, чем они уже везут, не навьючишь.

Весь следующий день Геродот отсыпался в хане. Вечером поднялся и вышел к костру. С опаской покосился на Рахель. Ведьма ответила невинным взглядом. Тогда он подсел к Никкалу, который передал другу котелок с остатками полбяной каши. Галикарнасец набросился на еду с волчьим аппетитом.

Когда из-за горизонта выкатился сияющий лик бога солнца Ярибола, караван направился к броду через Евфрат.

Уровень воды в реке уже начал спадать. При этом ее глубина даже на переправе держалась по пояс человеку. Поэтому ослов перевозили с берега на берег паромом вместе с грузом, который нельзя мочить: тканями, зерном, провиантом, одеждой…

Быстрина гнала по руслу желтую муть, будто река куда-то торопилась. Верблюды уверенно шли по дну брода с высоко поднятой головой. Погонщики вели животных, держась за натянутую между жердями веревку.

Препятствие, однако, не мешало продвижению по реке круглых лодок с высоким бортом, которые походили на обтянутые кожей корзины. Подплыв к веревке, один из гребцов просто поднимал ее над головой, а второй нагибался.

Геродот узнал, что вавилоняне называют такие лодки куфами. Встречались ему и огромные куфы из стеблей тростника, пропитанного битумом. Нагруженные товарами махины медленно дрейфовали в илистом потоке, не опасаясь водоворотов.

Геродот с Никкалом намеренно вызвались править паромом. Галикарнасец перебирал руками веревку, в то время как финикиянин отталкивался от дна шестом. Ослы сбились в кучу в центре плота и испуганно пряли ушами. Надутые воздухом мехи торчали из воды, словно поплавки.

Переправившись на другой берег, паромщики разгрузили плот, а затем решительно направились к мехаристам. Командир отряда окинул внимательным взглядом фигуры гостей: коренастую и монолитную – финикиянина, широкоплечую, но стройную – явана.

– Ищем работу, – с ходу заявил Никкал.

– В караване нет работы? – удивился командир.

– Верблюдов не осталось, – объяснил финикиянин. – Караванщик распродал товары в Халабе. А шесть оставшихся дромедаров он вполне может довести сам… Мы лишние.

– Почему караванщик вас не рассчитал?

Никкал отвел взгляд:

– Сами напросились до Ниневии… Теперь вот маемся от безделья.

– Воевали? – спросил командир.

Никкал показал на Геродота:

– Он обучался военному делу на Хиосе. Потом еще год служил на пограничной заставе во Фракии. Может биться копьем и мечом… Я руководил отрядом колесничих в Сидоне.

Командир кивнул.

Наконец подытожил:

– Полсикля в день… Верблюдов лишних нет, так что купите сами.

Получив копье и маленький круглый щит, новоиспеченные мехаристы направились к бедуинам, которые торговали дромедарами на переправе. В загоне оставалось еще с десяток животных.

Первым делом покупатели решили посмотреть товару в зубы. Геродот за время путешествия с караваном Зээва уже изучил все приемы погонщиков. Поэтому вставал с левой стороны от морды верблюда, одной рукой брался за недоуздок, а другой рукой быстро сгребал его верхнюю губу, одновременно зажимая пальцами ноздри. Дромедар тут же открывал рот.

Никкал выбрал шестилетку со стертыми молочными зубами-окрайками, но сильными зрелыми резцами на верхней челюсти. Геродот купил восьмилетку с плотно прилегающими друг к другу резцами.

Оба верблюда имели острый нагуленный горб, мускулистую шею, прямые запястья передних ног и хорошую постановку задних конечностей. Однако обошлись недешево. Никкалу пришлось отдать за них все, что еще оставалось в мошне судьи.

Усевшись на своего дромедара, Геродот вздохнул с облегчением. Пусть ведьма только сунется. Он теперь не подпустит ее к себе ближе, чем на длину копья. А вредить сторожевому отряду иудейка не станет. В ее интересах, чтобы караван добрался целым и невредимым до места назначения.

Теперь вереница верблюдов двигалась по гористой местности, которая входила в вавилонскую область Атурия. Высокие, заваленные камнями холмы сжимали своими куполами узкие пади, где располагались окруженные садами и огородами деревни.

Оставшиеся двенадцать дней пути до Тигра халабский караван прошел без происшествий. Вместе с товарищами Геродот патрулировал тракт. Стоял на часах по ночам, делал вылазки, если в лощине на пути верблюдов появлялся подозрительный дым. Выходил для поддержки на переговоры с вождями племен, требовавших от купцов дань.

Вечерами он садился за путевые заметки. Под треск горящих сучьев и всполохи пламени на папирус ложились строчки: «…Суда, на которых плавают вниз по реке в Вавилон, совершенно круглые и целиком сделаны из кожи. В Армении, которая лежит выше Ассирии, вавилоняне нарезают ивовые прутья для остова корабля. Снаружи [остов] обтягивают плотными шкурами наподобие [круглого] днища корабля. Они не расширяют кормовой части судна и не заостряют носа, но делают судно круглым, как щит. Затем набивают все судно соломой [для обертки груза] и, нагрузив, пускают плыть вниз по течению. Перевозят они вниз по реке главным образом глиняные сосуды с финикийским вином. Управляют судном с помощью двух рулевых весел, которыми стоя загребают двое людей. Один из них при этом тянет судно веслом к себе, а другой отталкивается. Такие суда строят очень большого размера и поменьше. Самые большие вмещают до пяти тысяч талантов груза. На каждом судне находится живой осел, и на больших – несколько. По прибытии в Вавилон купцы распродают свой товар, а затем с публичных торгов сбывают и [плетеный] остов судна, и всю солому. А шкуры потом навьючивают на ослов и возвращаются в Армению. Вверх по реке ведь из-за быстрого течения плыть совершенно невозможно. Поэтому и суда строят не из дерева, а из шкур. Когда же купцы на своих ослах прибывают в Армению, то строят новые суда таким же способом. Таковы у них [речные] суда…»

Каждый раз, когда Геродот проезжал мимо верблюдов Зээва, Рахель пристально смотрела на него. В этом взгляде читалась спокойная уверенность волчицы, которая бродит вокруг кошары, если рядом нет собак. Овцы испуганно косятся на нее, а она только злобно щерится. Стойте пока и дрожите. Придет время, я до вас доберусь.

Но вот сидонцев Геродот в караване почему-то больше не видел. А ведь они тоже собирались в Ниневию. Вернее, видел только одного – неприятного типа с оттопыренными ушами. Тот понуро брел, глядя себе под ноги. Заметив галикарнасца, зыркнул на него ненавидящими глазами, но тут же отвернулся.

И тут Геродот вспомнил: Библ… Тирская гавань… Человек, стоявший на причале во время ссоры финикиян с эфиопами. Тогда он тоже заметил колючий взгляд, который вперил в него незнакомец, но значения этому не придал. Надо же – память снова его не подвела.

Ближе к Тигру деревень стало больше. Проселочные дороги вели к домам и сараям из сырцового кирпича. Никкал рассказал Геродоту о том, что большая часть земли в окрестностях Ниневии принадлежит храмам. Но жрецы сами ее не возделывают, а сдают в аренду.

По словам финикиянина в полях, в садах и на виноградниках трудятся местные свободные феллахи и рабы. Рабы, понятное дело, вкалывают за миску похлебки.

Феллахи не только выплачивают жрецам десятину зерном, но еще и отдают четвертую часть заготовленного фуража. Кочевники расплачиваются за выпас скотом.

Храмы набивают свои амбары пифосами с кунжутом, пшеницей, финиками, чесноком. Полными меда широкогорлыми пеликами. Остродонными амфорами финикового, ячменного и пальмового пива. А также мехами выпаренного виноградного вина, такого же густого, как мед.

По всей хоре виднелись развалины загородных поместий знати когда-то богатой и сильной Ассирийской империи. Глядя на груды обломков серого камня, Геродот вспоминал рассказы Перикла, а также то, что ему удалось прочитать об этом крае в библиотеках Галикарнаса и Дельф.

Теперь он знал, что сто семьдесят пять лет назад умер последний великий царь Ассирии – Ашшурбанапал. На трон сел его сын Синшарруишкун. Однако новому царю пришлось несладко, так как ослабевшую от бесконечных войн империю с трех сторон терзали вавилоняне, аравийские бедуины и мидяне.

Агония длилась пятнадцать лет. В конце концов союзники осадили Ниневию – священный город бога Нинурты. Они додумались запрудить Тигр, после чего вода хлынула в город. К тому же в Ниневии вспыхнула чума. Синшарруишкун не смог пережить позора. Царь поджог свой дворец и бросился в бушующее пламя.

Захватчики разрушили в последней столице Ассирии все – крепостные стены, храмы, дворцы… Знать перебили, а огромные богатства вывезли в свои столицы: Мариб, Вавилон и Экбатаны.

Но это был еще не конец великой империи. Конец наступил после того, как царь Вавилона Навуходоносор разбил возглавившего остатки ассирийской армии первосвященника из Харрана, а также его союзника – фараона Нехо, Ассирия перестала существовать.

Ниневия к тому времени уже зачахла. Оставалось только гадать, каким образом Зээв с Рахелью собираются отыскать в этом городе-призраке священный меч иврим. И откуда у них такая уверенность в том, что реликвия все еще находится в Ниневии? Может быть, в каком-то другом городе? Но где именно?

Галикарнасца одолевали сомнения. Задача, поставленная Зээвом, казалась ему теперь неосуществимой. А значит, под угрозой находится и миссия, выполнение которой ему поручил Перикл.

2

Под Ниневией каравану пришлось пересечь Тигр.

Ослов и тюки погонщики снова перевезли паромом. На этот раз берега соединялись не веревкой, а бронзовой цепью, растянутой между двумя каменными столбами.

На опущенных в воду звеньях цепи налипли мелкие речные ракушки. Обрывки водорослей колыхались под напором течения. Между звеньями шустро и безбоязненно шастали рыбки.

Геродот перебирал цепь руками, в то время как Никкал орудовал веслом. Развьюченные верблюды, как обычно, перебрались на левый берег самостоятельно. Погонщики сидели в легких куфах парами. Один погонщик греб веслом, другой держал повод переднего дромедара, за которым плыли остальные животные.

Ниневия, бывшая столица Ассирии, а теперь главный город персидской области Атурия, вызвал у Геродота смешанные чувства. Широкий ров, когда-то щедро наполняемый водой реки Хуцур, притока Тигра, бесстыдно оголял заросшие бурьяном склоны. Грязные лужи на дне рва протухли от мусора, отчего защитное сооружение теперь больше походило на болото.

В воздухе ощутимо воняло гнилью. Крепостная стена местами обвалилась, а сквозь прорехи лезли кусты жимолости и тамариска. По глиняным осыпям карабкались заросли степных сорняков – полыни, хвоща, сурепки.

С высоты защитного вала над рвом было хорошо видно, что оба холма на западной стороне города покрыты не роскошными храмами и дворцами, как раньше, а обветшалыми развалинами.

Портики лишились многих колонн. От фигур ибексов на плоских крышах остались лишь отбитые по колено ноги. Только разбитые и потрескавшиеся, но все еще грозные башни с пустыми глазницами бойниц скрепляли остатки крепостной стены. Словно воины раскинули перед смертью руки, чтобы защитить город, да так и застыли.

«Если когда-то Нинурта и осенял этот город своей славой, – с сожалением подумал Геродот, – то сейчас его здесь точно нет».

Караванщик отправился искать подходящий хан, в то время как купцы решили дать своим верблюдам отдых. Пока дромедары подбирали губами полынь, Геродот с Никкалом наскоро лазили по пригоркам, присматриваясь к древней столице Ассирии со стороны.

Почти все городские ворота были заперты изнутри, а створки плотно пригнаны друг к другу. Только на месте Речных ворот высилась груда камней. Командир мехаристов рассказал Геродоту, что именно эти ворота мидяне разрушили во время штурма Ниневии.

Наконец караван направился в город. Перед Арсенальными воротами Геродота снова проверили оккупанты. Он уверенно предъявил сатапатишу новую подорожную, уже не раз выручившую его за время пути по области Атурия огромной империи Ахеменидов.

Галикарнасец, набравшийся за время долгого пути разговорных арамейских выражений от погонщиков, бойко доложил сатапатишу, что прибыл в Ниневию за фисташками.

Мидянин молча изучил написанный на арамейском языке документ со штампами застав Харрана, Гузаны и Насибины – тех ассирийских городов, где караван Зээва делал остановку. Затем пропечатал собственный оттиск на дифтере. Даже не пришлось давать ему взятку.

Проезжая на верблюде под арку, Геродот скользнул взглядом по створке ворот. И обомлел: к потемневшим от времени кедровым доскам было прибито что-то буро-красно-черное.

В куске полусгнившей плоти угадывались очертания человеческой фигуры. Шапка слипшихся волос, дыры глазниц, рта и носа. Растянутые конечности. Лоскуты кожи с пальцев на руках и ногах. Курчавый комок в паху.

Геродот повернулся к Никкалу, который тоже ехал рядом с ним на осле:

– С живого содрали! Варвары!

– Любимая казнь ассирийцев, – скептически заметил финикиянин. – Но могли и с мертвого… Это как по настроению.

Из свитков библиотеки в Дельфах Геродот знал о беспредельной жестокости ассирийских царей. Даже самый просвещенный из них – Ашшурбанапал – отличался вызывающей оторопь кровожадностью.

Возле этих самых ворот когда-то стояли клетки с врагами Ассирии. Позванивая собачьей цепью, пленники толкли в ступах кости своих предков. А когда стражник больно бил в спину древком копья, быстро поднимали голову, чтобы «насладиться» видом развешанной по крепостной стене кожи своих казненных соратников.

Дорогу окаймляли руины некогда величественных зданий. Рельефы на стенах вызывали жалость. Крылатые быки с головой человека все еще горделивой походкой уходили из благоговейного обожания адептами в забвенье.

Царь на охоте натягивал лук с колесницы. Но лучше бы он не спускал тетиву – стрела теперь не попадет в антилопу, а затеряется в неряшливой груде кирпичей.

Каменные львы на нижних квадрах лестницы беспомощно скалили клыки. Нос на морде отбит, грива покрыта пылью, краска по бокам облупилась, хвост безвольно обвис.

Победоносная армия вышагивала по трупам неприятеля, прикрываясь щитами в рост человека. Коршуны пожирали мертвые тела. Бог Нинурта держал в руках сеть, наполненную убитыми врагами. Мрачная решимость на лицах воинов казалась пророческой: ожидаемый триумф закончился позорным поражением.

Бодрости унылому пейзажу добавляли синие венчики васильков, малиновые пирамидки болотного чистеца, красные мохнатые шарики полевого бодяка, желтые всплески осота.

Геродот с удивлением отметил, что многие дворцы и храмы Ниневии, так же как в финикийских и сирийских городах, похожи на постройки эллинов. Колонны с ионийскими капителями, прямые строгие линии фасадов, скульптуры в нишах.

Капители и базы еще хранили следы ярких красок. Остановив верблюда возле одного из разрушенных домов, галикарнасец дотянулся рукой до уцелевшей мраморной колонны.

Все правильно – колонна была когда-то натерта воском, чтобы сильно не блестеть. Типичный прием эллинского градостроительства. Хотя теперь ее покрывают черные пятна нагара. А вот зубчатые фризы на фасадах – это уже восточная черта.

«Сходство архитектуры не может быть простым совпадением, – решил он. – Если до этих стран добрались наемники и купцы из Эллады, то почему по их следам не могли прийти зодчие».

Вот и Храмовый холм. Все-таки в городе есть движение. Зиккурат Нинурты, бога сохи, грохочущего грома, весенних грозовых ливней, а также вдохновителя воинской доблести, был облеплен строительными лесами, как паутиной.

Каменщики, словно пауки, ползали по лесенкам и площадкам, подтягивая на веревках квадры, горшки строительного раствора, крепежные балки, мешки с песком…

Пока верблюд брел к базару, Геродот думал о несчастном преступнике, чьи останки висели на воротах. Кем он был… Вором, убийцей, вражеским лазутчиком… А может, подать своему пехе не заплатил… Неважно – никакой проступок не может оправдать такую жестокую кару.

На Базарной площади Ниневии царило оживление. Ассирия лежала в руинах, тем не менее многочисленное население побежденной империи нуждалось в керамике, рабах, зерне, вине, тканях… Поэтому, как и в прежние времена, здесь сходились торговые пути из Мидии, Элама, Армении, Аравии, Финикии, Египта…

Караван остановился в хане недалеко от Базарной площади. После того как халабские купцы распродали товары, командир мехаристов рассчитал своих воинов.

Никкал с Геродотом бесцельно слонялись по базару: наблюдали за оживленной торговлей, прислушивались к голосам незнакомой речи, приценивались к снеди… С довольствия обоих сняли, так что теперь им придется добывать пропитание самим.

Внезапно Геродот встал, как вкопанный. Проследив за взглядом друга, Никкал увидел Зээва, который беседовал с человеком в отделанной бахромой длинной накидке и высокой жреческой тиаре.

Квадратная ухоженная борода священника свешивалась на грудь. Короткие рукава кетонета открывали серебряные браслеты. На верхушке посоха из кизилового дерева сидела бронзовая птица с головой льва.

Когда купец показал ассирийцу на аккуратно уложенные амфоры, тот довольно закивал. Потом оба подошли к огороженному жердями торговому месту. Понюхав опобальзам из пробника, жрец кивнул паре безбородых гиеродулов: «Давайте!» Из рук в руки перешла мошна с монетами.

Поджав под себя скрещенные ноги, ассириец уселся на тростниковую циновку в тени навеса. Зээв поставил перед ним кувшин шомронского хемера и глиняную кружку. Пусть покупатель насладится дармовым вином, пока рабы грузят товар на ослов.

Галикарнасец повернулся, чтобы уйти, как вдруг услышал свое имя. Зээв жестами приглашал его подойти. Геродот с сомнением посмотрел на Никкала.

Финикиянин огляделся, потом скупо заметил:

– Вроде ее тут нет.

Оба не торопясь двинулись к благовонному ряду. С видом людей, которые своим согласием оказывают иудею одолжение.

– Мириться будем? – спросил Зээв, буравя галикарнасца пристальным взглядом из-под мохнатых бровей.

– Так мы и не ссорились, – с видимым равнодушием сказал Геродот.

– А тогда почему вы от нас сбежали? – допытывался купец.

– Да так… – попытался отвязаться галикарнасец.

Но не выдержал – взорвался:

– Я не кролик, чтобы спариваться с самкой под каждым кустом! Да еще по принуждению! Не будет больше этого… И помогать вам я не намерен. Сами ищите свой меч!

Дождавшись окончания злобной реплики, Зээв угрожающе процедил, будто обдал Геродота холодом снежной шапки Хермона:

– Ты не забыл, где находишься? Это Атурия – считай, что Персида. В Ниневии персы на каждом углу. Вон… Вон… И вон… – Он пальцем тыкал в разные стороны базара, показывая на патрули такабаров. – Стоит мне сейчас заорать: «Измена», как тебя скрутят и бросят в зиндан… Думаешь, я не понимаю, почему ты так пялился на разъезды в степи… Фортегесий… Ты афинский джасус! А что потом будет, знаешь?

Казалось, с купца слетела мишура показного дружеского расположения. Теперь перед галикарнасцем стоял рассчетливый и хладнокровный порученец Жреческой коллегии Ирушалема.

Геродот вздрогнул, вспомнив содранную с человека кожу на Арсенальных воротах. Никкал не вмешивался в разговор, просто ждал, что друг ответит иудею.

Палец Зээва уперся галикарнасцу в грудь:

– Тебе лучше выполнить свое обещание!

Геродот резонно решил не обострять ситуацию на глазах у персидской стражи, поэтому примирительным тоном сказал:

– Ладно… Ладно… Дай мне поговорить с жрецом.

Он подошел к ассирийцу.

– Ты понимаешь койнэ?

– Понимаю, – ответил тот.

Геродот не удивился. Жречество в любой стране представляло собой аристократическую касту, члены которой получали прекрасное образование, имели доступ к царским и храмовым библиотекам, а также обучались языкам для того, чтобы изучать верования сопредельных стран.

Галикарнасец, в свою очередь, был уверен: важно не только хорошо разбираться в пантеоне противника, но и применять эти знания для пользы страны. Если во время войны разрушить святилище чужого бога или нанести ему оскорбление, то этот бог обязательно отомстит. Достаточно бывает просто не проявить к нему должного уважения.

Примеров, когда чужеземное божество наказывает святотатцев, Геродот знал множество. Мардоний не принес жертву Посейдону во время первого похода Дария на Элладу – и вот: персидский флот погиб, когда под Афоном разразился шторм.

Через десять лет на магнесийском мысе Сепиада маги по приказу Мардония резали черных козлов и сливали кровь в море в дар степному богу Апо. Нет чтобы Посейдону или Борею! В результате Борей собрал грозовые тучи, началась многодневная буря, и корабли персов разметало, словно щепки, вблизи магнесийского берега от Касфанеи до острова Скиатос.

А несколько дней спустя в узком проливе Еврипа между островом Эвбея и Беотией Нереиды нагнали волн, которые швырнули эскадру Ахемена на подводные скалы. Ксеркс так и не дождался подмоги, в результате чего флот Фемистокла сильно потрепал его армаду в Гистиейском проливе.

Но и оказание почестей чужеземные боги ценят. Когда во время второго похода Дария на Афины персидский флот под командованием мидянина Датиса подошел к Делосу, жители острова в панике бежали на Тенос.

Однако Датис обратился к ним с призывом вернуться в свои дома, посулив не трогать ни их самих, ни святилище Аполлона. Обещание свое флотоводец выполнил. Более того, принес в дар храму триста талантов благовоний, после чего лично совершил на алтаре Светоносного бога жертвоприношение.

Стоило флоту Датиса отплыть в Эретрию, как на Делосе случилось ужасное землетрясение, каких никогда раньше не было. Храм получил серьезные повреждения, однако сокровищница не пострадала.

Согласно дельфийскому оракулу Аполлон наказал этим страшным бедствием всех эллинов за распри между городами. А вот персов он благополучно отпустил…

Геродот, Никкал и Зээв уселись рядом с жрецом на такие же циновки. Галикарнасец назвал себя.

Потом с почтением в голосе обратился к жрецу:

– Могу я задавать тебе вопросы?

– Да, – согласился ассириец и в свою очередь представился: – Меня зовут Элькош. Я жрец бару Дома бога Нинурты. По-вашему «толкователь знамений». Могу и сны толковать… Спрашивай.

Геродот спросил первое, что пришло ему в голову:

– Почему вы называете храм Домом бога?

– Это у эллинов боги живут на горе вдали от людей, а в Вавилонии они обитают каждый в своем доме, на арамейском языке – «бит или». Поэтому идола, в котором находится душа бога, нужно кормить, поить, одевать и ублажать, как человека… Тогда он будет заботиться о своих адептах и выполнять их просьбы…

Смерив галикарнасца изучающим взглядом, жрец спросил:

– Еще?

– Вопросы будут потом… – ответил Геродот. – Сперва я хотел бы пройти инкубацию в храме Нинурты, если это возможно.

Зээв удивленно посмотрел на галикарнасца. Ответный взгляд Геродота словно говорил: не встревай в разговор, я знаю, что делаю.

Элькош задумчиво провел рукой по бороде:

– У тебя уже есть опыт?

– Да… В храме Нейт в Саисе… Еще в тирском святилище Мелькарта.

– Ну и как?

– Боги говорили со мной… Я остался доволен.

– Тогда приходи завтра днем…

В этот момент от соседнего навеса отошел человек, во время разговора стоявший за спиной Геродота. Так, чтобы галикарнасец его не видел. Проходя мимо торгового места Зээва, он намеренно опустил на лицо край цанифа – будто ему неприятны запахи базара.

Затем двинулся следом за гиеродулами.

3

Геродот твердо придерживался выбранного направления – шел на блеск. Туда, где над руинами города возвышался семиступенчатый зиккурат Нинурты. Строгий и величественный храм под бегущими по небу облаками был похож на огромный корабль, плывущий по морю созданного людьми хаоса.

Под сводами разрушенных зданий метались ласточки в погоне за мухами. Из прилепившихся к капителям колонн гнезд доносился отчаянный писк птенцов.

Яркое солнце игрой света подчеркивало царившее в городе запустение. По растрескавшимся стенам дворцов знати сползали глубокие синие тени, в которых рельефы продолжали жить придуманной художником жизнью.

Сюжеты удивительно точно передавали движение. Загонщики азартно преследовали дичь. Цари охотились на равных им в животном мире хищников. Раненый лев изрыгал кровь. Львица с простреленной спиной в последней мучительной попытке подтягивала задние ноги.

Армии чеканили шаг по пути в пока не захваченные города. Воины с лишенными выражения лицами шли шеренгой, прикрываясь овальными щитами. Толпы покоренных ассирийцами народов смиренно брели к месту депортации.

В прорехах облезшей штукатурки желтели сырцовые стены. Комли кривых потолочных балок, заложенных строителями четыре века назад еще при царе Ашшурназирпале, торчали наружу, будто рога ориксов. Сидевшие на них голуби взмывали в небо, стоило мальчишке запустить в птиц камнем. Покружившись, они садились на старое место.

Хотя Геродоту встречались и отстроенные заново жилые дома. Покрашенные в яркие краски стены и устланные связками свежего тростника крыши радовали глаз.

Галикарнасец просиял в ответ, когда ему на улице улыбнулась девушка с кувшином на голове. Раб, прочищавший лопатой дренажный сток, стоял по щиколотку в нечистотах. Геродоту пришлось закрыть нос рукавом хитона – уж слишком сильно воняло из канавы.

На другой стороне улицы ремесленник чинил кедровые полутрубы акведука. Узнав в человеке с узором из меандра на одежде эллина, он приветливо помахал галикарнасцу рукой.

«Возрождается Ниневия, – с пониманием подумал Геродот. – Первым делом вернувшиеся домой беженцы ремонтируют канализацию и водопровод… Только тогда жизнь в городе станет сносной».

Город словно отдыхал от тяжелых времен. На заросшей травой груде кирпичей мирно стрекотал кузнечик. В глубине дворов лежа дремали верблюды. Под жердяным навесом старики пили шербет из замешанной на воде виноградной патоки. Даже собаки лаяли на чужака не злобно, а с интересом.

Узкая, но прямая улочка жилого квартала раскрылась площадью.

«Теменос», – решил Геродот, заметив несколько закопченных жертвенников перед высокой каменной стеной.

Над площадью огромной рукотворной горой высился зиккурат Нинурты. От священного участка перед храмом к портику второго яруса вела пологая лестница, напомнившая Геродоту пандус святилища Аполлона в Дельфах.

Еще две лестницы взбегали по бокам от нее прямо по фасаду. Ступени всех трех лестниц исчезали в арках портика, словно в чреве исполинского чудовища. Два огромных кируби сжимали портик своими телами.

Крылатые защитники входа в храм были намного больше монстров Астартеона в Библе. Однако в остальном ничем от них не отличались – такой же пристальный до жути взгляд, курчавая квадратная борода. Лицо выражает спокойную торжественность. Голова украшена царской тиарой.

Над аркой портика, расправив крылья, парила вырубленная из камня птица. По виду – орел, но почему-то с головой льва… Никаких фигур Нинурты или других ассирийских богов Геродот на фасаде зиккурата не заметил.

Первые два яруса поднимались высоко над землей, будто крепостные стены. Каждый из пяти верхних ярусов был ниже предыдущего. Самый последний, седьмой, ярус представлял собой маленькое прямоугольное здание, по форме похожее на корабельную рубку, с башенками по углам плоской крыши и золотым кругом в центре передней стенки.

«Вот это и есть бит, или Дом бога», – с благоговением подумал Геродот.

Кругами обозначались и остальные ярусы зиккурата. Первый – белым, второй – черным, третий – красным, четвертый – синим, пятый – желтым, шестой – серебряным. Шестой и седьмой круги были не просто выкрашены краской, а отливали отчетливым металлическим блеском.

«Так это же Солнце, Луна и пять видимых на небе планет!» – догадался галикарнасец.

Потом принялся размышлять: «Ну, допустим, золото обозначает Солнце… Серебро – Луну… Тогда красный круг – это Марс. Желтый – скорее всего, Венера… Значит, остались Сатурн, Юпитер и Меркурий…»

Гадать дальше Геродот не стал, так как не был силен в астрологической мантике. Его больше интересовал источник блеска. Вглядевшись, он различил между башенками на крыше Дома бога пять сверкающих на солнце фигурок.

Внезапно галикарнасца осенила догадка: «Вот и статуи Нинурты! Позолоченные… Новый год в Ассирии начинается не после летнего солнцестояния, как в Афинах, а весной. Значит, пять статуй отмечают пять прошедших месяцев текущего года. А вон и шестой месяц пошел – его обозначает такая же статуя бога в одном из углов второго яруса. Все так и есть – до новолуния еще далеко… Четыре угла, скорее всего, соответствуют четырем дням. Значит, я прав – семь ярусов по четыре дня дают продолжительность периода времени в один месяц… В Афинах сейчас метагейтнион[113], а в Ассирии ити кин-иннин… Да это же самый настоящий лунный календарь! И как удобно – с любого конца города видно».

Разувшись перед аркой, Геродот поставил свои кожаные сандалии на плиту рядом с десятком разношенных тростниковых сандалий. Затем вошел во внутренний двор храма, который возвышался над нижним ярусом, словно палуба корабля над причалом.

С высоких лесов доносились голоса строителей, выкладывавших по стене орнамент из изразцов. Гиеродулы в набедренных повязках таскали кожаными ведрами воду из дождевой цистерны. У входа в притвор замерла охрана, вооруженная длинными палками.

Младший жрец с платком на лице для защиты от пыли подметал двор веником из расщепленного тростника. Собранный на деревянный совок мусор он аккуратно ссыпал в корзину.

Закончив подметать, уборщик на глазах у застывших в благоговейной позе паломников бесцеремонно сгреб горелые кости со столешницы жертвенника в мешок. Затем взвалил его на плечи и понес к ботросу для обрядовых отходов.

Кому ритуал, а кому – работа… Очередной обряд эшшешу, посвященный восхвалению бога, состоялся два дня назад, так что жертвенник пора было очистить от останков сожженных животных, иначе к концу месяца он будет ими просто завален.

Другой младший жрец, помогая себе содовым раствором, стирал тряпкой копоть от дыма курильниц со стены. Еще один щеткой из пальмового волокна смахивал пыль со скульптур добрых демонов в стеновых нишах – львиноголовых орлов, змей с разинутой пастью и высунутым раздвоенным языком, крылатых драконов.

А как же… За демонами нужен ежедневный уход. Пусть адепты думают, будто защитники храма только днем замирают в неподвижности. Ночью они сходят, сползают и слетают со своих мест, чтобы оберегать покои бога от посягательства злых духов, обитающих в ки – подземном мире.

Возле стел обожествленных правителей Ниневии стояли патеры с бескровными подношениями: хлебами разного размера и формы, пирожками, печеньем, финиками…

Один из жрецов отгонял от них воробьев, а также следил за тем, чтобы паломники не забывали подливать в большие каменные чаши кунжутное масло, вино, мед, молоко и пиво. Боги не должны испытывать голод или жажду!

Стены святилища были украшены разноцветными фресками на сюжеты из божественной жизни Нинурты: битвы с птицей грома Анзу, укравшей у бога Энлиля Таблицы судеб, победы в сражении с враждебными богами и последующего суда над ними, торжества над драконом Асагом.

А вот он уже в своей земной жизни устанавливает межевой камень кудурру между лагашскими городами Нгирсу и Умма. А затем с оружием в руках защищает договорный рубеж.

Геродот омыл ноги в бассейне, после чего попросил храмовую стражу вызвать Элькоша. Вскоре толкователь знамений вышел во двор. Хозяин и гость направились сквозь высокую арку в боковой придел.

– Куда мы идем? – спросил Геродот.

– Инкубация проводится в храмовой библиотеке, – на ходу ответил Элькош бесстрастным голосом. – Все остальные покои бога закрыты для прихожан, а тем более для чужестранцев. Там совершаются ритуалы омовения и отверзания уст статуи бога, ее одевания, умащения, окропления святой водой, кормления, возложения к ней ценных подарков… Да много чего.

Коридор закончился входом в зал, стены которого от пола до потолка были заставлены деревянными стеллажами. На полках тесно прижимались друг к другу плетенные из прутьев корзины, забитые доверху терракотовыми табличками.

«Да здесь их тысячи!» – в изумлении подумал галикарнасец.

Первым делом жрец подошел к алтарю в центре зала. Молитвенно сложив на груди ладони, поклонился статуе крылатого бога, который в одной руке держал папирусный свиток, а в другой – пучок тростниковых каламов для письма.

Вынув пробку из аскоса, Элькош подлил благовонного масла в курильницу.

Потом повернулся к Геродоту:

– Это Набу, южный бог писцового искусства и растительности. Сын Верховного бога Мардука и богини деторождения Царпанит. Он также считается мужем богини врачевания Тайшету.

Элькош осторожно достал из нижней корзины одну из табличек:

– Эти тексты собирались без малого двести лет, начиная с правления царя Ашшурбанапала. К сожалению, большая часть табличек погибла при захвате царского дворца в Ниневии. Остатки было решено перенести в храм Нинурты.

– О чем в них говорится?

– О небесной и земной жизни богов. Но не только… Здесь есть научные труды по магии, астрономии, астрологии, математике… Перечни городов, рек, хребтов… Периплы морей, описания разных народов, растений и животных… Даже перессказы мифов и генеалогии царских династий. Поэтому мы используем библиотеку как школу для занятий молодежи и подготовки писцов. Школа называется Домом табличек, а учитель Отцом Дома табличек.

Геродот в волнении взъерошил волосы:

– Эх!.. Жаль, что я не понимаю аккадский язык. Мне эти сведения очень пригодились бы для работы.

– Какой работы? – в свою очередь удивился жрец.

– Я составляю историю разных народов. Описываю места их обитания, быт, традиции, верования, привычки, ритуалы… Уже половину ойкумены объездил. Исписал десятки свитков… А сколько дифтер и глиняных черепков – так и не счесть!

Элькош с уважением посмотрел на гостя.

Когда оба уселись на войлочных кошмах, Геродот спросил:

– Что изображает летящая птица над входом в храм?

– Это одна из личин Нинурты – орлица Имдугуд, то есть «Проливной дождь». Из ее клюва хлещет ливень с градом. Взмахами своих крыльев она поднимает из вод облака и сдвигает вместе горы… Нинурту также изображают в виде человека с птичьими крыльями, у которого вместо ног – низвергающиеся потоки воды.

– Но у птицы над входом львиная голова, – вьедливо заметил Геродот.

– Вообще-то, по канону должна быть орлиная, – пояснил жрец. – Однако допустимы местные трактовки ее образа. Львиная голова – это аллегория благородной священной ярости. Ты понимаешь… Священные таблички писались столетиями. Сколько храмов – столько и культов. Например, птица грома Анзу тоже изображается с головой льва… Разобраться в этом могут только жрецы. По известным одним нам деталям… А миряне верят в то, что мы им говорим…

Он внимательно посмотрел на гостя:

– Что ты надеешься увидеть во сне?

Геродот пожал плечами:

– Заранее никогда не знаешь.

– Это верно, – легко согласился Элькош.

И вдруг спросил:

– Меконин или хашеша?

– Сам решай, – равнодушно бросил галикарнасец.

Следующего вопроса он ждал:

– Сколько ты заплатил в храме Мелькарта?

– Десять драхм.

– Мне дашь столько же.

Жрец показал рукой на тюфяк:

– Ляжешь сюда…

Напоследок сказал:

– Одно условие.

– Какое?

– Обязательно расскажешь, что снилось… Честно и открыто.

Геродот кивнул:

– Хорошо… Тогда и у меня условие. Ты тоже будешь со мной откровенен.

Тимиатерионы благоухали кипарисовой смолой. Мраморный пол холодил ступни. Тюфяк пах луговыми травами: кипреем, донником, подмаренником, зверобоем, девясилом…

После того как Геродот осушил предложенную Элькошем чашу, по его телу разлилось приятное тепло, а в кончики пальцев тонко и нежно впились сотни иголочек. Веки отяжелели, мысли медленно ворочались в голове, затухая с каждым мгновением.

Наконец галикарнасец погрузился в священный сон.

И началось… Он вдруг широко раскрыл глаза. Его взгляд блуждал по высокому потолку незнакомого храма. В прямоугольных кессонах из кедрового дерева прятались восьмиконечные звезды, круги с исходящими в разные стороны лучами и полумесяцы.

Геродот плавно, будто по воздуху, переместился в большой зал. Огляделся. Прислушался к своим ощущениям. Пахнет приятно: ладаном, жженым агаровым деревом, маслом сирийского шиповника… Тихо потрескивает лучина в курильницах.

Почему-то на этот раз в груди росла тревога. Казалось, вот-вот должно произойти нечто страшное и непоправимое. Но что он может сделать… Как остановить неизбежное…

Вот она – беспорядочная игра видений! Вспышка! Над головой Геродота пронесся огненный шар. Грохочет гром! Или это львиный рык… Воздух наполнился шелестом крыльев. Клубок из перьев несется по воздуху, словно два орла сцепились в полете…

Огромная колонна вдруг оказалось бревном. Бревно угрожающе наклоняется над ним… С жутким треском падает. Геродот в отчаяньи закрылся рукой. Зажмурился. Сделал шаг назад. Из горла рвется крик…

Внезапно все стихло. Незнакомый мужчина спокойно и уверенно говорит с ним в каком-то богато отделанном доме. Позолота, завитки капителей, статуи, лепные украшения… С потолка на цепях свшиваются горящие лампы… При этом слов не разобрать, будто речь доносится из толщи воды.

Теперь убранство дома блекнет. Свет меркнет, анфилада комнат превращается в подземный ход, освещаемый пламенем факела. На стенках пляшут тени идущих людей.

И вдруг он видит открытый сундук. А в нем – матово блестит серебро. У галикарнасца перехватило дыхание. Кому принадлежат сокровища? Кто их охраняет – дракон, призрак? Духи тьмы?

Снова на глаза опустилась пелена.

Геродот открыл глаза и глубоко вздохнул. Как всегда, после приема дурманящих сознание веществ губы высохли. Хотелось пить. Руки и ноги казались ватными. Глаза слезились.

Он благодарно принял из рук Элькоша кружку воды. Напившись, сделал над собой усилие, чтобы сесть. Толкователь знамений смотрел на него требовательно. Немигающим пристальным взглядом.

– Ну… – смущенно пробормотал Геродот. – Даже не знаю, с чего начать… Вроде бы дрались орлы. Огненный шар метался по храму. Лев рычал… А может, гром гремел… Потом меня чуть бревном не задавило…

Элькош жестом прервал галикарнасца:

– Подожди… Огненный шар в храме? Бревно? Гром?

Он в задумчивости погладил бороду:

– Огненный шар оборачивается бревном…

Потом уверенно заявил:

– Тебе было явлено великое знамение. Пламенный меч Шарур пронесся над тобой, не причинив вреда.

Геродот сделал вид, будто не понимает жреца:

– Шарур?

– Именно… Небесное оружие Нинурты, которым бог убил царя камней и растений Асага – прародителя злых демонов асакку. В нашей библиотеке есть табличка с надписью, которую писцы скопировали со статуи правителя Лагаша – Гудеа. В ней рассказывается о том, как Гудеа строил храм Э-нинну для покровителя Лагаша бога Нингирсу…

Заметив на лице Геродота смущение, жрец пояснил:

– Ты не можешь знать всех наших богов… На юге Вавилонии этим именем называют бога Нинурту. Так вот… Помимо камней, меди, мрамора, асфальта, золотого песка, а также кедровых и кипарисовых стволов для стройки, Гудеа заказал еще несколько стволов дерева хулуппу. Мы, северяне, называем его «туранг»… Считается, что именно из этого дерева Гудеа собирался сделать меч Шарур в подарок своему богу.

На лице галикарнасца снова появилось озадаченное выражение. Поэтому жрецу пришлось объяснить незнакомые для гостя слова. Из описания белого пуха, который летом накрывает улицы городов, Геродот понял, что речь идет о тополе.

Элькош продолжил:

– А на другой табличке описывается сон Гудеа и его толкование матерью Гудеа – Ниной… Мать подтверждает, что сын должен изготовить из дерева туранг меч божественной силы…

Элькош смущенно улыбнулся:

– Правда это или нет, но туранг – не самое твердое дерево, и рубящее оружие из него раньше никогда не делалось… В общем, жрецы так до сих пор и не знают – Шарур железный или деревянный. Меч или дубина… Он невидим для простого смертного. Правда, у Нинурты во время битвы с Асагом в руках был целый арсенал.

Он процитировал:

– «…В моей деснице Шарур я несу, Уд-ка-нинну, мой божий меч, я несу, разрушителя гор, Удба-Нуиль, я несу, меч, съедающий трупы как дракон, я несу, разрушителя гор, тяжёлый меч небес я несу, покорителя гор, семипёрую рыбу, несу я, тёлку сражений, сеть на вражью страну, я несу, разрубателя шей, мой божественный меч, я несу, западню боевую, которой горы не избегнут, я несу, друга героя – мой лук, на помощь в бою я несу, пояс, что льнёт к человеку, и колчан я несу, меч, разительным блеском поражающий страны, удобный в моей деснице, в золоте весь и в лазури, на который глядят с удивлением… Я несу, меч, как пламя сжигающий землю, Кушганинну, несу я…»[114]

– Меч небесной кары! – воскликнул с притворным восторгом Геродот. – Он в Ниневии?

Элькош отрицательно покачал головой:

– Нет… Хувахштра разрушил древние столицы Ассирии – Ашшур, Калах, Дур-Шаррукин. И последнюю – Ниневию… Не тронул только Арбелу – из благодарности за помощь ее гарнизона в захвате Ниневии. Перед штурмом Ниневии Жреческая коллегия Ассирии постановила перенести реликвию из храма Нинурты в храм Инанны а Арбеле… Ты бы видел, с какими почестями это происходило… Жрецы в белоснежных одеждах, тиарах и сапогах из красной кожи шли за колесницей с ковчегом. Дули в тростниковые флейты, звенели тамбуринами, били в огромные барабаны ала. Мидийские и вавилонские воины в знак уважения стучали копьями о щиты. Арбельцы простирались ниц вдоль дороги, когда по ней проезжал походный ковчег божества… В общем, там Шарур сейчас и находится.

Жрец задумчиво потер переносицу:

– Но мне не нравится то, что ты видел… Я опасаюсь, как бы реликвии не грозила беда.

Вскинув голову, он решительно заявил:

– Еду в Арбелу!

4

Шамаим проследил за гиеродулами до самого зиккурата. Потом привязал осла к кусту тамариска, а сам уселся в тени. Наконец, один из гиеродулов спустился по лестнице, чтобы отправиться к рощице священных финиковых пальм.

Он уже приготовился лезть по стволу наверх за плодами, когда Шамаим его окликнул. Сговорились быстро – хватило десяти сиклей. Сикофант описал внешность фортегесия и сказал, что придет завтра.

Шамаим мог бы предложить и больше, однако решил не показывать вида, что богат. В медном арибалле на шее хранилась долговая расписка-хирограф, которую он получил от ростовщика из Ниневии в обмен на отданные на хранение деньги Кориандера и его шайки.

Все налетчики погибли, так что теперь он был полноправным наследником их общака. И мог в любой момент забрать его обратно, да еще и с набежавшими процентами.

На следующий день он снова приехал к зиккурату. Просидел весь день под кустом тамариска, но все-таки дождался своего осведомителя. Тот подтвердил: да, описанный финикиянином яван сегодня был в храме.

По словам гиеродула, яван сначала прошел ритуальную инкубацию. Потом он и жрец долго о чем-то беседовали на койнэ. В разговоре часто звучали слова Шарур, Арбела и Инанна. После чего они пожали друг другу руки. А после ухода гостя жрец заявил, что утром должен ехать в Арбелу.

Убивать храмового раба после этого сикофант не стал. Зачем поднимать лишний шум в людном месте… Да и осведомитель в стане врага может быть полезен в будущем.

А еще ему удалось узнать от хозяина хана на Базарной площади, что фортегесий и иудеи утром хотят отправиться в Арбелу. Воистину – Зевс Кассий не оставил своего блудного сына!

Не дожидаясь утренней зари, Шамаим занял удобную для наблюдения позицию над трактом, ведущим от Ниневии через Арбелу в земли Киррури. А потом еще дальше – к Загросским горам.

Из зарослей дикого фисташника на склоне холма ему было отлично видно все, что происходит на дороге. Однако первые люди на ней появились только под утро.

С рассветными лучами солнца тракт ожил. Феллахи гнали к Ниневии нагруженных овощами ослов. Рыбаки торопились на базар с утренним уловом. Хангар нахлестывал уставшего за время ночной гонки коня.

А вот и те, кто ему нужен. Сначала проехали Никкал с Геродотом в сопровождении Зээва и Рахели. Галикарнасец и финикиянин были вооружены палестинской дубиной небут с железным наконечником. У иудея за спиной висел серповидный меч херев.

Затем показался жрец. Элькош не боялся путешествовать в одиночку и без оружия. Народная молва защищает странствующего священнослужителя не хуже мехаристов: от гнева богов у осмелившегося напасть на него святотатца начнет ломить кости, кровь закипит, а кожа полезет с тела лоскутами.

Когда к холму приблизился попутный караван, Шамаим спустился на тракт. Вскоре он уже гнал осла в сторону Бумелуса[115]. Река, петляя излучинами не шире броска дротика, шумела на перекатах. В пойму складками террас сползали бурые лысые холмы. Огороды зелеными пятнами жались к воде. Кипарисы на межах тянули в небо острые верхушки.

На следующий день караван перешел вброд сильно обмелевший Лик[116]. Наконец на закате показалась крепостная стена Арбелы. Купцы остановились на ночь в хане на берегу какой-то темно-желтой реки. Однако Шамаим успел пройти через ворота еще до того, как они закрылись на ночь.

И сразу окунулся в уличную толчею.

Он ехал сквозь толпу горожан. Ремесленников, которые возвращались домой со стройки. Поденщиков с натруженными за день тяжелой работы руками. Рабов, посланных хозяйкой на базар за снедью. Воришек с наглыми глазами, которые сидели на корточках возле столиков менял. Лоточников, посадивших голос от неустанного крика. Водоносов с нагревшейся за день водой в кувшине. Точильщиков ножей, носильщиков, уличных фокусников, писцов с висящей на шее палеткой, нищих…

Арбела окуталась вечерним полумраком. На стенах домов зачадили факелы. Возле харчевни прямо на вымостке укладывались спать бродяги. Порнаи распахивали перед прохожими полы накидок, предлагая слащавыми голосами задешево насладиться плотской любовью. Тонко и напевно звучала флейта, самбика вторила ей трогательными переливами.

По сравнению с разрушенной Ниневией, Арбела показалась Шамаиму процветающим и многолюдным городом. Громада зиккурата Инанны, Царицы небес, которую арбельцы почитали как богиню живительного дождя, любви и плодородия, но вместе с тем и как ужасную богиню войны, нависала над Базарной площадью тремя цветными ярусами. Из восьмиконечных звезд в нишах наружу пробивалось слабое сияние, будто храм светится изнутри.

На площади перед лестницей каменная Инанна правила колесницей, запряженной семью львами. За богиней следовала свита из семи мушрушшу. Чудища в сумерках выглядели жутковато: змеиная голова с торчащим вперед рогом и змеиное тело, при этом передние лапы как у льва, а задние, как у орла.

Оскаленные пасти чешуйчатых единорогов были измазаны кровавыми всполохами закатного солнца. Казалось, они только что разорвали одного из демонов преисподней – прислужников богини подземного мира Эрешкигаль.

Осла он продал на Базарной площади. Потом дошел до храма Инанны и устало опустился на курпач. Рядом с паломниками, которые собирались коротать ночь вблизи священного места, чтобы с восходом солнца принести Инанне бескровные жертвы.

Скоро… Скоро и он принесет жертву. Но только своему богу – Зевсу Кассию, называемому египтянами Амоном. Жертву кровавую, долгожданную, выстраданную за долгий путь из Пелусия.

Окинув взглядом темнеющий священный участок, порученец Табнита потрогал висевшую на шее маленькую стеклянную пастушку. Он был уверен: фортегесий не проскользнет мимо него незамеченным…

На рассвете паломники окружили жертвенник. Каждый доставал из заплечной котомки узелок с подарками. Выложив еду для богини в большую медную патеру, адепт совершал над одной из каменных чаш возлияние. Вскоре патера исчезла под горой подношений, а масло и вино переливались через край полных чаш.

Затем паломники потянулись к главной лестнице зиккурата Инанны. Смешавшись с толпой, Геродот и Никкал зашлепали по ступеням. Иудеи остались ждать возвращения своих подельников на священном участке. Зээв выглядел спокойным. Рахель, наоборот, кипела от охватившего ее возбуждения.

Еще ночью галикарнасец благоразумно оторвал от хитона нижнюю часть с узором, чтобы меандр не выдавал в нем явана. Ничего, что ненарядно – зато он теперь не выделяется своим видом среди адептов Инанны. Бахрома из ниток создает нужное впечатление, будто одежда обтрепалась за долгий путь к святыне. А сандалии у него и так стоптанные.

Вскоре на лестнице выстроилась очередь. Жрицы на входе в портик внимательно осматривали паломников. Те, кто пытался пронести с собой в храм личные вещи, безжалостно из него изгонялись.

Галикарнасца поразило сходство жриц Инанны со жрицами Астарты. Такие же обритые головы с ритуальным узором хной, тонкие черты лица. Ни одного видимого изъяна фигуры, обтянутой белым кетонетом. Молодые, грациозные, стройные.

Правда, у одних взгляд мягкий и отрешенный, с поволокой, как у невинных девушек. Другие смотрят на проходящих через портик мужчин глазами опытной женщины – оценивающе, жаляще, будто приговор выносят: этот хорош, а вон тот – дрянь, не следит за собой. Так умела смотреть его покойная жена Поликрита.

Богиня в своем Доме на верхнем ярусе зиккурата была недосягаема для паломников. Зато любой из них мог поцеловать ступни ее статуи в Зале созвездий на среднем ярусе.

Геродот поднял глаза к потолку портика и ахнул. Над его головой в кессонах блестели восьмиконечные звезды, солнечные круги и полумесяцы.

«Так это же храм из моего сна!»

Когда темнота портика сменилась полумраком астрологического зала, Геродот снова обомлел. Но теперь уже от охватившего его благоговения.

В центре зала возвышалась мраморная статуя Инанны.

Скульптор запечатлел богиню в тот самый момент, когда она замерла на горе из лазурита перед вратами преисподней. На голове Инанны искрился покрытый самоцветами венец Шугур. Лоб был повязан белой лентой.

В раскинутых руках она держала жезл жизни анх и веревку, как символы власти и правосудия. Ее шею украшали лазуритовые бусы. Под едва прикрывающей грудь сеткой виднелись большие пунцовые соски. Бедра опоясывала тугая повязка, защищая от взоров то сокровенное, что не должен видеть мирянин.

Искусному ваятелю очень хорошо удалось передать движение. Богиня едва заметно наклонилась вперед, приподняла одну ногу и согнула ее в колене, будто собираясь в следующее мгновение шагнуть навстречу своей сестре Эрешкигаль, владычице подземного царства.

Она смотрела прямо перед собой. И в этом пристальном взгляде читалось столько внутренней силы, что галикарнасца взяла оторопь. Усилием воли он отвел взгляд, чтобы осмотреть зал.

Его окружали чудесные картины. В мерцании тимиатерионов на выкрашенных в красный цвет стенах космическим узором переплетались созвездия. Диковинные звери несли по небу яркие светила. Головы богов страшно пучили глаза и выдували ветры.

Вот под взошедшей на востоке звездой Афродиты бог Адад изливает изо рта дождь, а бог Эа руками взбивает речную воду, вызывая наводнение. Чуть ниже две фигурки в царских тиарах подают друг другу таблички с согласием о примирении.

А там из головы бога Нинурты прямо с ресниц во все стороны срываются лучи. Голова нарисована блестящей золотой краской, поэтому сразу понятно: бог на этой картине олицетворяет Солнце. На другой стене Нинурта широко раскрыл рот, опираясь губами на землю, значит, его нёбо – это небесный свод.

А вот боги борются за лучшее место на небесах. Прямо под ними на земле сражаются армии. В точном соответствии с утверждением египетского бога мудрости и знаний Тота, именуемого эллинами Гермесом Трисмегистом: «Что вверху, то и внизу».

Афродита изображалась на стене в виде обнаженной богини Инанны. Галикарнасец сразу вспомнил лирический отрывок из «Свадебного текста Доильщика», который ему прочитал Элькош в библиотеке храма Нинурты.

В этом древнем тексте Инанна обращалась к плакальщице, описывая свое девическое лоно: «Моя шкатулка скреплена гвоздями, [как] чеками прибита к большой подводе, моя „Небесная Барка“ [в форме полумесяца] так [хорошо] закреплена канатом; полна очарования, как новая луна; мой невозделанный участок, оставленный под паром в степи; мое поле, усеянное утками; моя холмистая земля, так [хорошо] орошенная, мои поля, накопленные плотинами, [хорошо] увлажненные. Поскольку я девушка, то кто будет моим землепашцем? У меня [хорошо] орошенные низины; поскольку я госпожа, кто запряжет [волов] для их вспашки?»[117]

Геродот внутренне улыбнулся: «Надо же: услышал всего один раз – и сразу запомнил».

Многие созвездия были ему хорошомо знакомы: Скорпион с растопыренными клешнями, извивающийся Дракон, летящий Орел, Бык с Плеядами на шее, отдыхающий Баран, бъющая хвостом Рыба, Волопас со звездой Арктур на левом колене, бредущая Медведица, Козерог, крылатый Конь…

Но нашлись и такие, о которых он узнал только в Ассирии.

Богиня беременности Эруа держала в левой руке неизвестную ему звезду, а кнут в правой руке вытянула так, чтобы его ремешок касался хвоста созвездия Льва.

Бог удачной войны Забаба поднимал над собой жезл, увенчанный головой орла с гребнем из перьев. Богиня Шала, супруга бога грозы Адада, изображалась в образе пшеничного колоса рядом с быком между созвездиями Ворона и Змеи.

Символ Нинурты – львиноголовая орлица Имдугуд – располагался на стене рядом с созвездием Сохи. В то время как восьмиконечная звезда Инанны уверенно заняла почетное место в созвездии Козлят.

Геродота в Месопотамии сначала поразило количество богов, олицетворявших одни и те же природные явления или важные аспекты жизни человека. Он никак не мог понять, почему их так много.

Например, богинями любви и плодория считались Инанна, Иштар и Астарта. В качестве солнечных богов восточные народы почитали не только мужские божества Баал Шеммима, Уту, Шамаша, Ярибола, Малакбела, Шепеша, Ямму, но и женские – Хебат, Аринну и Шапашу. Да и лунных богов на Востоке хватало: Ярих, Син, Сехр, Шаггар, Аглибол, Халалу.

Но потом он догадался: плодородные поймы Тигра и Евфрата на протяжении тысячелетий были лакомым куском для многих кочевых народов, и каждый из них приходил сюда со своими собственными поверьями.

А вот о богах смерти Геродоту было известно мало. В Угарите таким богом считался Муту, а в Финикии Мот или Решеф.

«Наверное, это из-за того, что все, что связано со смертью, окутано мраком неизвестности, – думал он. – Ведь никто из людей из потустороннего мира еще не возвращался. Боги не в счет… Так нечего и голову ломать. А предания… Есть загробная жизнь, нет ее – кто ж его знает».

Тем временем паломники забылись в камлании. Одни из них били поклоны, вознося богам и царям древности молитву. Отчего зал наполнился многоголосым шепотом, стенаниями, звуками плача. Другие ползли на коленях к статуе Инанны, чтобы облобызать ее ноги.

Жрицы замерли вдоль стен, невозмутиво созерцая развернувшееся на их глазах священнодействие. Галикарнасец тоже принял ритуальную позу. Но вместо того, чтобы молиться, украдкой осмотрелся.

Никкал стоял на коленях у него за спиной. Колонны из цельных стволов кедра в центре зала отсвечивали золотыми кругами и полумесяцами. Паломники почтительно склонили перед статуей Инанны непокрытые головы. И лишь один человек не снял головного убора. Элькош продолжал молиться вместе со всеми в жреческом колпаке.

«Все-таки он здесь!» – с досадой подумал Геродот.

Когда в храме Нинурты жрец бару заявил о том, что отправится в Арбелу, галикарнасец почувствовал досаду. Теперь меч, который и иудеи, и ассирийцы считают своей национальной реликвией, обрел фанатичного защитника. Задача существенно осложнялась.

Однако, когда он передал свой разговор с Элькошем Зээву, тот лишь хлопнул его по плечу:

– Это не твоя забота… Просто делай свое дело.

Жрицы начали расхаживать среди молящихся с корзинами. Каждый паломник брал из корзины один или несколько бурых шариков. Прожевав угощение, Геродот сразу узнал вкус меконина, для сладости смешанного с медом.

«Ну что ж – какое камлание без дурманящего зелья, – с иронией подумал он. – Зато ощущения станут ярче».

Голова вдруг сделалась пустой, будто духи храма откачали из нее кровь. Дыхание замедлилось. Непрятные ощущения в коленях и ступнях от долгого нахождения в молитвенном положении исчезли. Появилось чувство благоговейного ликования.

Галикарнасец обернулся к Никкалу. Тот продолжал стоять в коленопреклоненной позе перед идолом Инанны. В выражении на лице финикиянина отчетливо сквозило обожание. Губы шевелились, произнося слова гимна.

Несмотря на внутреннее волнение, Геродот сохранял трезвомыслие. Нельзя забывать, зачем он здесь. В этом зале решается его дальнейшая судьба… Но где же Пламенный меч?

Словно прочитав мысли галикарнасца, одна из жриц торжественно воззвала: «Великую царицу небес, Инанну, я воспою! Единственная, явись в вышине – восславлю тебя! Великая царица небес, Инанна – восславлю тебя! Ясный факел, пылающий в небе, свет небесный, блистающий ярко, как сияние дня; великая царица небес, Инанна – восславлю тебя…»[118]И как только эхо в Зале созвездий стихло, над головой богини, будто из ниоткуда, возникла яркая светящяяся сфера. Послышались возгласы изумления. Некоторые из паломников без чувств повалились на пол. Другие с выражением неистового счастья на лице протягивали к ней руки.

Затаив дыхание, Геродот смотрел на явленное чудо. Оружие Нинурты меньше всего походило на меч. Длинная рукоять заканчивалась шаром с семью горизонтально торчащими лезвиями. Восьмое – самое длинное – вертикально выходило из центра шара, словно в продолжение рукояти. Меч был окружен сияющим ореолом и медленно вращался.

«Раз не горит, значит, не дерево… Золото или серебро?» – невольно подумал Геродот.

Однако цвет материала в охватившем реликвию пламени рассмотреть не удавалось. Меч блестел так, что на него было больно смотреть. Казалось, Шарур парит под потолком, словно он сделан не из металла, а из легчайшего пуха. Только вот почему этот пух не вспыхнул в магическом огне…

Сердце Геродота рухнуло: «Его невозможно взять в руки! Такая красота и сила… Вынести не смогу… Иудеи меня сдадут… Задание Перикла провалено…»

Внезапно возле входа в зал раздались тревожные крики.

Геродот обернулся.

Под аркой портика стояли Зээв и Рахель.

5

Увидев, что Зээв держит семисвечник-менору, жрицы бросились к чужакам. Но Рахель легко оттолкнула их, просто раскинув руки в стороны. Одновременно с этим за ее спиной начали расправляться крылья.

На глазах у изумленного Геродота ведьма поднялась в воздух. Перья громко зашелестели от резких взмахов. По залу прокатилась волна душного воздуха. Тлеющий в курильницах ладан зашипел так, будто на него брызнули водой. Вроде бы погас, но тут же снова разгорелся.

«Так кто же ты такая? – с неизъяснимой, щемящей тоской подумал галикарнасец. – Иудейская ворожея, птица Анзу или шеда Лилит?»

Он вдруг вспомнил пещеру, нежные прикосновения губ в темноте подземелья. Потом берег реки, движения бедер вверх и вниз, сначала плавные, наконец все более настойчивые и резкие – выверенные опытом многих столетий. А еще выражение сосредоточенного наслаждения на лице ведьмы.

Лилит… Его снова охватило вожделение. Чресла затопило горячим зудом. Он глубоко задышал. Ему хотелось пройтись пальцами по ее плечам, груди, животу… Почувствовать запах ее волос. Погрузить пальцы между ее ног, затем поднести их к губам, чтобы вкусить нектар любви.

Рахель взмыла под потолок. Она зависла в воздухе, размахивая крыльями и не отрывая взгляда от Пламенного меча. Казалось, ее что-то удерживает от последнего броска к реликвии.

Жрицы Инанны в ужасе закрывали лица руками. Паломники на четвереньках расползались по залу. Боги со стен затравленно наблюдали за происходящим. Крики… Стук падающих на пол тимиатерионов… Рассыпанные по мрамору угли… Искаженные гримасой страха лица…

Вдруг и паломники, и жрицы замерли, будто пораженные громом. Потом руки потянулись к рукам… Губы к губам… Торопливо сорванная одежда полетела на пол.

И вот уже тела сплетаются с телами. Страх на лицах сменился вожделением. Дрожь… Стоны страсти… В храме Инанны воцарилось необузданное эротическое помешательство, сопоставимое по похоти с плотским безумием сидонского Астартеона.

Только три человека в астрологическом зале продолжали молиться своим богам, не обращая внимания на охватившее паломников исступление – Элькош, Никкал и Шамаим.

Толкователь знамений призывал царя-воина Нинурту наполнить его сердце мужеством и вместе с тем дать ему силу грома и быстроту молнии. Бывший колесничий обращался к Мелькарту с просьбой не торопить его на встречу с женой в Царстве теней. Порученец Табнита молил Зевса Кассия укрепить разящую руку, когда он будет убивать афинского фортегесия.

Боги внимали своим преданным адептам, отводя от них чары иудейской ведьмы.

Внезапно Зээв поднял левую руку над головой раскрытой ладонью к залу в сакральном жесте несият коаним. Пальцы при этом растопырил таким образом, чтобы безымянный палец был прижат к мизинцу, а средний палец к указательному.

Зазвучали священные слова Торы…

«Аааа!» – Элькош бросился на раввина.

От толчка в грудь Зээв выронил менору и ударился спиной о колонну арки. Но тут же начал душить жреца. Оба противника боролись с невероятной силой и жестокостью.

Элькош пытался пальцами порвать Зээву рот. Тот кусался, мотал головой, но не ослаблял хватку. Тогда жрец изловчился ткнуть ему в глаза растопыренной ладонью.

Взвыв от боли, Зээв отдернул пальцы. Этого мгновения Элькошу хватило, чтобы бешено замолотить кулаками по лицу противника. Потом он вырвался, вскочил, метнулся к меноре… И вот он уже лупит семисвечником раввина по голове. Словно кузнец молотом по заготовке.

Зээв раскинул руки и обмяк. Его лицо превратилось в месиво, а под затылком разливалось темно-красное пятно. Рот с выбитыми зубами ощерился восторженной, но вместе с тем жуткой улыбкой.

Казалось, раввин радуется сиянию Пламенного меча в Зале созвездий. Или собрался закончить восхваляющий Элохим стих из Торы, однако ангел смерти Азраил скрепил его уста печатью вечности.

Рахель в это время кружилась перед оружием богов. Она то отлетала от него, то снова возвращалась, чтобы зависнуть в воздухе, в то время как под ней продолжались одновременно распущенная вакханалия и лютая схватка. Каждый раз в попытке схватить Пламенный меч она отдергивала обожженную руку.

«Это ты во всем виноват!» – Элькош ринулся к Геродоту, потрясая кулаками. Чтобы добежать до галикарнасца, ему приходилось перескакивать через голых паломников и жриц.

Но ударить Геродота он не успел – Никкал закинул ему на шею свой пояс. Мощные руки старосты тянули скрученную в жгут ткань с такой силой, будто он во что бы то ни стало решил удержать на месте взбесившегося дромедара.

Однако Элькош не сдавался. Жрец вытянулся вперед, словно впряженный в лямку бечевы бурлак на Тигре. Просунув под пояс ладони, он судорожно пытался оттянуть удавку.

Спустя несколько мгновений Элькош захрипел, опустился на колени, затем некрасиво изогнулся и грузно повалился на бок. Презрительно пнув бездыханное тело жреца ногой, Никкал сдернул с его шеи пояс.

Шамаим поднялся. Решительно направился к Геродоту с ножом в руке. Лезвие тускло отсвечивало в сиянии небесного меча. Но дорогу ему заступил Никкал.

Внезапно одна из жриц приподнялась с пола, чтобы потянуть финикиянина на себя. От неожиданности Никкал не смог отбить косой удар лезвия в бок. Нож Шамаима вошел ему в печень – легко и глубоко. Так раскаленный вертел пронзает комок топленого масла гхи.

Никкал рухнул рядом с Геродотом, глядя остывающими глазами на друга. Но галикарнасец его не видел. Он смотрел на прекрасное лицо Лилит, которая в его одурманенном меконином и колдовством сознании снова с бесстыдной раскованностью двигалась на его чреслах.

Рахель наконец оторвалась от созерцания Шарура, чтобы окинуть взглядом зал. Увидев мертвого брата, она страшно закричала. Воздух наполнился яростным шелестом, когда ведьма бросилась вниз.

Иудейка склонилась над телом Зээва. А потом подняла красивое бледное лицо к потолку и завыла нечеловеческим голосом – протяжно, страшно, тоскливо.

Тем временем сикофант с мерзкой улыбкой занес нож над галикарнасцем. Но ударить не успел из-за того, что Рахель схватила его поперек туловища, после чего свечой взмыла вверх.

Сияние небесного меча высвечивало черное оперенье, копну всклокоченных волос иудейки, напряженное лицо сикофанта. Тот брыкался ногами, пытаясь дотянуться до нее рукой, в которой все еще был зажат нож, но лишь беспомощно рубил воздух.

Наконец, Рахель разжала пальцы. Шамаим камнем полетел вниз. Головой и плечом он некрасиво врезался в труп Никкала, при этом его ступни со стуком ударились о каменный пол.

Так сикофант и лежал – руки раскинуты в стороны, рот перекошен, глаза закрыты, словно он смежил веки, чтобы не ослепнуть от льющего сверху магического света. А рядом с его щекой на полу замерла отбитая головка стеклянной пастушки.

Рахель снова приблизилась к Пламенному мечу. Зависла перед ним, мощно взмахивая крыльями. Готовилась к одному-единственному, решающему броску. Вот сейчас она схватит реликвию и бросится вон из храма.

Внезапно снизу раздался слабый, но проникновенный голос.

Очнувшийся Элькош читал гимн Инанне: «О разрушительница гор, ты наделила крыльями бурю! О возлюбленная Энлиля, ты прилетела в страну, исполняя веления Ана. О моя госпожа, ты своим рыком заставляешь земли склоняться низко. Ты являешься с натиском урагана, ты завываешь с воющей бурей, ты издаешь рык с Ишкуром, свирепствуешь со всеми злыми ветрами! Я взываю к тебе, [я], страдающий, изнуренный, измученный твой служитель. Узри меня, о моя госпожа, прими молитвы…»[119].

Зал созвездий закачался. С потолка посыпалась вековая пыль. Красная штукатурка на стенах покрылась трещинами. Одна из деревянных колонн не выдержала тряски – роняя завитки капители, она наклонилась и косо рухнула на пол.

Несколько паломников и жриц погибли мгновенно. Остальные, очнувшись от морока, суматошно натягивали на себя одежду. Оргиасты отползали в сторону, с ужасом глядя на торчавшие из-под огромного ствола конечности мертвых людей.

Геродот в тупом недоумении уставился на застывшее в локте от него бревно. Он пришел в себя, однако руки и ноги были скованы слабостью. Все же у него хватило сил, чтобы встать и окинуть взглядом астрологический зал.

Увиденное не укладывалось в его понимании. Ведь только что здесь проходило коллективное камлание Пламенному мечу. Будто, внезапно очнувшись, галикарнасец посмотрел на статую Инанны… Но где же он?

Меча не было!

Зато под потолком разгоралась яростная схватка. Над Рахелью зависла черная орлица Имдугуд. Священная птица Нинурты норовила схватить иудейскую ведьму растопыренными лапами. Острые когти торчали, словно кинжалы.

Однако Рахель была начеку. Стоило Имдугуд опуститься ниже, как она схватила ее за лапу. Кружась в воздухе, соперницы падали на пол, прямо в гущу жриц и паломников. Ударились о мрамор, да с такой силой, что в стороны брызнули перья. По залу разнеслись крики боли и ужаса.

Ведьма пнула орлицу ногой, но та успела зацепить ее бедро клювом. Завизжав, Рахель снова метнулась вверх и схватилась руками за потолочную балку. Прямо на голову Геродоту сверху падали горячие алые капли.

Когда галикарнасец ощутил на губах солоноватый вкус крови, его ноги подкосились. Отплевываясь, он грузно осел на пол. В полуобмарочном состоянии начал протирать лицо рукавом хитона.

Над его головой раздался торжествующий клекот Имдугуд. И в этот момент мимо Геродота пронеслась Рахель. Понимая, что проиграла сражение, ведьма теперь спасала свою жизнь.

Она лишь на мгновение зависла над телом Зээва. Затем вылетела через портик наружу, взмыла ввысь и понеслась вместе с потоками воздуха на запад. Туда, где между Финикийским морем и пустыней Аш-Шам лежит горная страна – древний Ханаан…

Геродот плохо помнил, как выбрался наружу. Как всегда после употребления меконина, его мучила жажда. Он вернулся на подворье, напился воды из хума и без сил повалился на тюфяк.

Весь следующий день галикарнасец бродил вокруг зиккурата Инанны. Вместе с зеваками стоял рядом с выложенными в ряд трупами. Уронил скупую мужскую слезу над телом преданного друга Никкала. Тяжело вздохнул, обнаружив труп двуличного иудея Зээва. Нахмурился, узнав в бездыханном финикиянине своего преследователя.

Когда его взгляд встретился со взглядом Элькоша, Геродот отвел глаза. Что он может сказать жрецу в свое оправдание… Однако тот не проявлял враждебности.

На лице толкователя знамений читались лишь скорбь по жертвам черной магии иудейки и усталость, а взгляд будто говорил: какую бы роль ты ни играл в разыгравшейся трагедии, Шарур все равно остался в храме.

Тогда галикарнасец отправился в диаспору яванов Арбелы. Предъявив архонту подорожную из Халаба, он поинтересовался, когда отправляется ближайший караван в Вавилон.

– Какой у тебя товар? – спросил яван.

Геродот пожал плечами:

– Никакого… Я еду договоры на поставку зерна заключать.

– Тогда зачем тебе сухопутный караван? – удивился архонт. – Только ноги за просто так стирать. К тому же вся Вавилония иссечена каналами – замучаешься через них перебираться… Плыви на лодке!

Потом принялся объяснять:

– Сделаешь так… Завтра утром приходи на Базарную площадь. Спросишь, где собираются караванщики. Узнаешь, кто и когда идет через Лариссу[120]… Дойдешь с караваном до Лариссы, а там присоединишься к куфам из Армении. Все, что плывет вниз по Тигру – точно направляется в Вавилон… Не промахнешься!

Подумав, яван добавил:

– Только на берег в одиночку не сходи… По реке много беглых рабов шляется… Для них твоя лодка – это подарок судьбы. Прирежут тебя – и не задумаются! Чем больше куф будет плыть в одной связке, тем лучше. В первой и последней всегда плывет охрана. А причаливают купцы все вместе – гурьбой. Так безопасней… Среди купцов могут быть наши, яваны. Они есть и в Ниневии, и в Лариссе…

Он весело махнул рукой:

– Так где нас только нет!

Галикарнасец поступил по совету архонта.

В Лариссе ему пришлось потратиться на покупку лодки. На речной пристани продажей куф заправляли армении с Восточного Тавра, которые собаку съели на речных перевозках, не подавившись хвостом.

Лодки лежали днищем к солнцу по всему склону прибрежного холма – проветривались. Видя, как чужестранец мучается с выбором, к нему подошел продавец.

– Что нужно? – спросил армений на койнэ с сильным таврским акцентом.

Узнав, что покупатель плывет без груза, показал на куфу не больше пяти локтей в ширину:

– Вот эту бери, не пожалеешь… Она здесь всего пару дней вылеживается. Тут ведь как… Недосохла кожа – куфа начнет гнить изнутри. Пересохла – потрескается. В пути замучаешься воду из нее выгребать. А эта уже сухая.

Купив лодку, Геродот набросал на дощатое днище соломы, чтобы можно было там же спать. За медную монету продавец согласился посмотреть за покупкой до утра.

Затем галикарнасец отправился на базар Лариссы за припасами в дорогу.

На рассвете дня Молодой луны ассирийского месяца ити ду-ку[121] флотилия из тридцати куф, нагруженных торговой мелочью – виноградом, овощами, финиками, душистыми травами, сушеной рыбой, кожами, гвоздями, а также ассирийскими яблоками и армянскими курдючными овцами – потянулась вниз по Тигру.