Участковый не подвел.

Первое, на что обратил внимание Ахмеров, придя утром в кабинет, это была лежащая на столе фотография. С нее смотрел молодой, лет тридцати мужчина в форме капитана торгового флота. Широкое смуглое лицо с большими глазами и темными густыми бровями. Красивый раздвоенный подбородок. Взгляд прямой, открытый, хотя и несколько задумчивый.

На обратной стороне фотографии четким, полупечатным почерком выведено: «Николаю от Петра. Владивосток. 1969 год». Видимо, Миронов взял ее у человека, которому она была подарена.

Рядом с фотографией на столе лежала вырезка из краевой газеты, где сообщалось о мужестве капитана теплохода «Комсомолец» Петра Уварова, проявленном при спасении в Атлантическом океане загоревшегося канадского траулера. Статью завершал фотоснимок: улыбающийся Петр в объятиях спасенных матросов.

Так вот он каков, капитан Петр Уваров – сын бывшего кустаря-одиночки и верующей домохозяйки! Вот и верь после этого поговорке: яблоко от яблони далеко не падает.

В том, что душной избе Петр Уваров предпочел наполненные свежими ветрами океанские просторы, может быть, и не было ничего удивительного. Новое время рождало и новые заботы, стремления. Это дало ему возможность выпутаться из паутины замкнутости и мещанства, где всю жизнь пребывали его родители и где так бесславно застряла его родная сестра.

Ахмеров ждал Васильеву. Перед отъездом Миронов должен был оповестить ее о вызове.

Вскоре она явилась. Так же тихо, бесшумно, как в два прошлых раза. Робко поздоровалась, прошла к столу и, тяжело вздохнув, села. Те же бледность лица, темные круги под глазами.

Она не говорила ничего, ждала вопросов. Во всех чертах ее лица, позе, казалось, застыла сама безнадежность.

Следователь придвинул к себе подшивку уголовного дела, куда еще до прихода Васильевой вложил фотографию капитана, и начал медленно переворачивать листы, сосредоточенно о чем-то думая.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, не поднимая головы.

– Спасибо. Кажется, лучше, – сдержанным тоном ответила она.

– Ну, что же. Лучше – это всегда лучше!

И тут из-за листов на стол выпала фотография.

– Ах! – тихо вскрикнула Васильева и, слегка подавшись вперед, уставилась на следователя широко раскрытыми глазами. – Кто это?.. Как?.. С ним случилось что-нибудь? – И сразу же, словно опомнившись, умолкла.

Ахмеров осторожно взял фотографию и, невозмутимо глянув на Васильеву, спросил:

– Вы знаете этого человека?

Васильева, кажется, поняла все.

– Ну вот, теперь вы добрались и до него… – сказала тихо, с грустной обреченностью. И вдруг, закрыв лицо руками, уронила голову на грудь, заплакала.

В подобной ситуации стакан воды или утешения бесполезны. Надо дать вволю выплакаться.

Ахмеров спокойно поднялся с места, отошел к окну и, повернувшись к Васильевой спиной, стал ждать. На улице вдоль дороги ручейком бежала вода, а солнце все пригревало. Он мысленно представил себе, как, прогуливаясь, перешагивает через эти смешно журчащие ручейки, лужи, канавки, и его сразу потянуло на улицу, где столько простора, света, свободы…

Плач за спиной постепенно затих.

Услышав глубокий вздох облегчения, Ахмеров обернулся.

– Ну, вот, – вымученно улыбнувшись, она виновато посмотрела на следователя. – Кажется, я выплакала все до конца. Теперь можете спрашивать о чем хотите. Мне все равно…

Следователь лишь молча кивнул ей в ответ и, пройдя к столу, сел.

– Хорошо, – сказал он, настраиваясь на деловой лад. – Если вы в состоянии, расскажите все о тех двух заявлениях, которые…

– Которые передал вам Шамаев? – договорила Васильева, и на ее лице опять промелькнула грустная улыбка. – Напрасно он так беспокоится. Я совсем не пекусь о потерянном месте. С этим, как говорится, все кончено. А заявления… Что же сказать вам? – Она устало провела рукой по лицу и подняла на следователя еще не высохшие от слез глаза. – Сначала написал Михаил Терентьевич. Речь шла о какой-то кофте. Будто продали ее по высокой цене. Я пригласила тогда Уварову. Она объяснила все недоразумением, заблуждением своим. Договорились: деньги она вернет Феофанову немедленно. Тем все и кончилось. А потом еще одно письмо… Там говорилось о вещах более серьезных. Кто писал, я уже не помню, но Уварову и Кожемякиных обвиняли в спекуляции. Меня это очень возмутило. Передала письмо участковому Хаминову: пусть, мол, наказывает по закону. А потом подумала: не поспешила ли? Ведь писали нам разные жалобы и раньше, и не всегда в них жила одна правда. Короче, забрала я письмо и вызвала Уварову. Старуха вначале руками отмахивалась, отпиралась, а потом в слезы. Стала богов и ангелов своих упоминать, прощения просить. Глаза бы мои на нее не глядели, на ее алчность ненасытную, подлость безграничную. Но не знаю, что со мной случилось… Взмолилась она: ради отца своего с матерью, ради памяти их вечной, ради Пети моего, говорит, не сообщай в милицию. Никогда, говорит, больше не отступлюсь от своего слова…

Васильева закрыла глаза. По всему было видно, что воспоминания неприятны ей, терзают душу. Но она продолжала:

– И я простила ее во второй раз. Пожалела. А тут внезапная болезнь Хаминова… Но дело, наверное, было не только в этом. Просто я в то время не могла поступить иначе. Ведь было затронуто его имя… Позднее, когда до меня стали доходить новые слухи о проделках Уваровой, я, кажется, исправила свою ошибку, сообщила в милицию, хотя в общем-то не знаю, исправила ли? – Она посмотрела следователю в глаза, как бы ища в них ответ, и, не отводя взгляда, заверила: – А серьги я не брала. Клянусь вам, не брала.

– Хорошо… – неопределенно произнес Ахмеров. – Нам с вами еще придется встретиться. Возможно, очень скоро. А сейчас вы свободны. Можете идти, Полина Ивановна.

Что ему оставалось делать? Возвращаться к старому? Задавать каверзные вопросы, чтобы вновь вывести из равновесия эту только что пришедшую в себя женщину? Или дискутировать на вольную тему? Нет, необходимость в продолжении беседы отпадала. Васильева, видимо, тоже поняла это, так как не удивилась его словам, ни о чем не стала спрашивать, а смиренно вышла из кабинета, сказав лишь: «До свиданья». В голосе ее теплилась надежда…

Итак, не ложная гуманность, не жажда обогащения, а любовь… Любовь, которая не всегда считается с законом, а порой и вовсе толкает человека на безрассудство.

Любовь и закон… Где он это слышал? Ах, да, вспомнил! Он учился тогда на втором курсе университета. Какой-то именитый профессор читал студентам лекцию. Профессор говорил о проблемах преступности, о правах, о личности. Тут поднялась с места маленькая голубоглазая Катя, вся в веснушках, и голосом агрессивно настроенного оппонента заявила:

– Ученые, безусловно, решают много важных и сложных проблем. Но мне кажется, что нередко они слишком общие. Право и мораль. Человек и закон. Семья и брак. И прочее. А вот проблемы более узкие, конкретные… Почему на них мало обращают внимания?

– Что вы имеете в виду? – осторожно осведомился профессор.

– Да вот взять хотя бы проблему «любовь и закон». Скажете не актуально? Но разве мало совершается преступлений на почве безответной любви, тоски, ревности?

– Мавр задушил Дездемону… – бросил кто-то с места, и все рассмеялись.

– Нет, нет, вы не смейтесь! – не сдавалась Катя. – Мавр здесь ни при чем. Можно взять теперешнюю жизнь. В нашей деревне, например, этим летом один даже очень хороший парень, расценив отказ девушки на взаимную любовь как оскорбление, устроил в клубе драку и угодил на два года за решетку. Скажете, не проблема?

Кажется, профессор что-то объяснял Кате, но к единому мнению они так и не пришли.

Тогда Ахмеров, как и многие его товарищи, выговаривал Кате за опрометчивость, утрирование фактов. И вот теперь, пожалуйста. Новая неразрешимая проблема.

Неожиданный телефонный звонок прервал мысли следователя. Он взял трубку.

– Ахмет Шарипович? Добрый день! – сразу же узнал голос своего шефа.

– Здравствуйте, Игорь Антонович! Рад вас слышать. А то совсем застрял в этих дебрях. Того и гляди, ностальгия пожалует.

– Ну, ну! Тебе ли говорить о ностальгии. – По голосу чувствовалось, прокурор в хорошем расположении духа. – Здесь нам тоже не сладко приходится. Сам знаешь, посевная на носу. Ну, а ты чем обрадуешь?

– К сожалению, пока ничем, Игорь Антонович. Но, кажется, близок к цели. Надо еще кое в чем разобраться… Пока лишь могу сказать: эту женщину оклеветали.

– Н-да… – послышалось в трубке. – Ну, что ж, не буду торопить тебя. Времени не жалей. И помни: возвращаться только с полной ясностью.

– Понимаю, Игорь Антонович.

– Да, – спохватился прокурор, – тут звонила твоя жена. Дома у тебя все в порядке. Привет велела передать…

– Спасибо. Пусть не беспокоится.

– Всего тебе доброго!

– До свиданья…

«Ну вот. Состоялся еще один разговор. И тоже деловой. Сколько их еще будет?»

Следователь встал из-за стола и зашагал по комнате. Сейчас ему недоставало Миронова, с которым хотелось многим поделиться.