Заседание совета состоялось в шесть вечера.

Еще перед началом Миронов вручил Ахмерову список членов совета, где помимо имен и фамилий были указаны и краткие анкетные данные. Так что Ахмеров уже имел о каждом некоторое представление.

Заседание проходило в кабинете участкового.

Члены совета расположились по обеим сторонам стола. Их всего было пятеро. Шестой – председатель колхоза Зубков отсутствовал: не успел приехать из райцентра, куда его вызвали еще утром.

Первым в левом ряду сидел средних лет солидный мужчина с проседью в русых волосах. Это был директор школы Халилов. Рядом с ним устроился Хаминов, довольно пожилой уже человек с худым бледным лицом, – бывший участковый инспектор, который руководил теперь местной добровольной народной дружиной.

В правом ряду находились пенсионер Феофанов – в прошлом механик колхоза, – возглавлявший в опорном пункте секцию профилактики, и Бегишаев, молодой круглолицый башкир, главный врач участковой больницы.

У самого края стола, напротив Миронова и Ахмерова, восседал в задумчивой позе Шамаев. На лице председателя – тревога, словно он ожидал надвигающуюся бурю.

В начале Миронов рассказал членам совета о своей поездке в лесничество, выразив озабоченность по поводу участившихся там незаконных порубок леса. После короткого обмена мнениями решено было в ближайшее время провести совместно с работниками лесничества рейд по выявлению лесонарушителей.

Покончив с этим, участковый коснулся тихонько плеча Ахмерова и возвестил:

– А сейчас я хотел бы представить вам следователя районной прокуратуры Ахмерова Ахмета Шариповича. У него тоже свои заботы…

Ахмеров кивком головы поблагодарил участкового и встал.

– Я приехал сюда по делу бывшего председателя исполкома сельсовета Васильевой. Вы все хорошо знаете ее, – начал он.

На лицах присутствующих появилось недоумение. Лишь Шамаев сидел в прежней, задумчивой позе, не выдавая решительно ничего.

– А разве с этим еще не кончено? – спросил главврач Бегишаев, взглянув на следователя то ли с удивлением, то ли с досадой.

– Как видите, нет. Дело в свое время было прекращено за недостаточностью улик, – пояснил Ахмеров. – Но такой исход Полину Ивановну не устраивает. И причин осуждать ее за это нет. История с серьгами вам, должно быть, хорошо известна. Но если быть объективным, то в ней, действительно, многое еще представляется не вполне ясным. Здесь я встретился с вами не для того, чтобы решить вопрос о виновности или невиновности Васильевой. Помощь, о которой я хочу просить вас, совершенно иного характера. И пусть вас не удивляет, что частной беседе в кабинете я предпочел гласность. Мне необходимо разобраться в одной, несколько запутанной, ситуации. Ну, и вообще услышать ваше мнение…

Ахмеров вытащил из портфеля полученные от Шамаева письма:

– В наши руки совершенно случайно попали вот эти бумаги…

Четыре пары глаз, устремленных на него, насторожились. Лишь одна пара, как ни старалась быть безучастной, ликовала. Это были глаза Шамаева.

«Теперь понятно, отчего он был мрачен. Боялся, что выдам его», – подумал Ахмеров и продолжал дальше тем же ровным доверительным тоном:

– Оба письма, давайте будем называть их для пущей важности заявлениями, касаются спекулятивной деятельности Уваровой и ее зятя, за которую они впоследствии были привлечены к ответственности. Одно из них, – тут следователь сделал небольшую паузу и искоса взглянул на Феофанова, – написано вами, Михаил Терентьевич. И связано с покупкой шерстяной кофты. Вы тогда обращались в сельсовет…

Феофанов настороженно вскинул голову и, сдвинув брови, усиленно вспоминал подробности факта, о котором упомянул следователь.

– Кем написано другое заявление, нам неизвестно, однако резолюция на нем свидетельствует, что проверка изложенного поручалась депутату Хаминову, работавшему тогда участковым инспектором, – следователь перевел взгляд на Хаминова, – то есть вам, Иван Тимофеевич… Каких-либо сведений о результатах проверки как первого, так и второго заявления в сельсовете обнаружить не удалось. И, похоже, мер по ним не принималось…

– Это не совсем так, – сразу поднялся Феофанов: ему, видно, хотелось внести ясность в разговор прежде, чем он зайдет слишком далеко. – Меры были приняты. Другое дело – сделано ли все по закону? Да что тут петлять, если хотите, я расскажу все по порядку.

– Извольте, Михаил Терентьевич. – Ахмеров сел.

– Хорошо. Тут ничего мудреного нет… Пришла как-то жена с работы и говорит: «Михаил, вот посмотри, я кофту купила. Дороговато, правда. Пятьдесят пять целковых отдала. Зато вещь такую не везде встретишь…» Посмотрел я – вещь и в самом деле ладная. Где купила? – спрашиваю. Объясняет: «У Уваровой Евгении. Зять ее купил кофту своей жене Анастасии, а она ей не в пору оказалась. Вот я и прибрала». А недели через две поехал я в райцентр и заглянул в универмаг. Гляжу – кофта на витрине. Точь-в-точь такая, какую Галина у Уваровой купила: и цвет, и материал, и фасон – все сходится. Цена всего тридцать рублей. Когда я вернулся домой, рассказал об этом Галине. Она к Евгении пошла, а та обругала ее на чем свет стоит и за дверь выставила. Меня это возмутило вот как, – Феофанов провел ребром ладони ниже подбородка. – Взял я да и написал вгорячах Полине все как было. Денька через два-три занесло к нам Уварову будто ураганным ветром. Прямо в грязных калошах залетела в комнату, где сидели мы с Галиной, и бросила на стол четвертную. «Нате, – говорит, – подавитесь…» С тем и ушла. Больше про эту кофту у нас ни с Евгенией, ни с Полиной разговора не было.

Феофанов окинул взглядом сидящих рядом и, не обнаружив на их лицах сомнений в достоверности его рассказа, развел руками и со стариковской лукавинкой произнес:

– Так что, Ахмет Шарипович, меры-то приняты были…

Ахмеров, взвешивая все рассказанное Феофановым и выстраивая в логическую цепочку факты, не промолвил в ответ ни слова, лишь обратился к бывшему участковому:

– Ну, а вы что скажете, Иван Тимофеевич?

Хаминов немного помедлил, словно не расслышал вопроса, затем, шевельнув густыми бровями, повернул к Ахмерову худое, тщательно выбритое лицо:

– Разрешите, пожалуйста, взглянуть на заявление.

Следователь через Миронова и сидящего поблизости директора школы передал анонимное письмо Хаминову. Тот прошелся взглядом по страничке, внимательно оглядел надпись на углу листа и, кивнув головой, произнес уверенно:

– Да, теперь я вспомнил… Действительно, Полина Ивановна поручала мне проверку этого заявления. Но едва передала она мне его, как на следующий же день попросила обратно. Кажется, она собиралась поговорить с Уваровой. Потом меня свалил инфаркт. А дальше сами знаете… больницы, санатории. И так до назначения пенсии. Было уже не до бумаг…

Ахмеров, сочувственно кивнув ему, спросил:

– А вы не помните, Иван Тимофеевич, о чем Васильева собиралась говорить с этой женщиной?

– Сказать точно не могу, но, видимо, насчет тех самых фактов, что были названы в заявлении. Васильева никогда не рубила с плеча. Особенно если дело касалось людей… Беседы, уговоры, нарекания – это у нее как бы начальная стадия разбирательства. Поэтому я не стал мешать ей. Пусть, думаю, делает свое дело, а я буду делать свое. Правда, не успел вот…

– Ну, а потом, – испытующе посмотрел на него следователь, – потом, когда ваши коллеги обнаружили в сундуке Васильевой серьги, которых у нее раньше не было и которые с такой достоверностью описала в своих показаниях Уварова, вам все это не показалось странным?

– Нет, – спокойно отвечал бывший участковый. – Во-первых, я хорошо знаю Васильеву, да и Уварову тоже. Никакой сделки между этими женщинами быть не могло. А главное… нет во всей этой истории никакой логики. Посудите сами: взяточничество, в котором обвинили Полину Ивановну, утверждает корысть, личное обогащение. А тут что имеем? У Васильевой свой дом, исправное хозяйство. От отца и мужа унаследовала приличные сбережения. Так неужели она стала бы возвеличивать свое богатство за счет какой-то безделушки, извините за выражение? Или променяла бы свое богатство и честь на пару золотых сережек? Закон предусматривает за взятку арест, конфискацию имущества. И Васильева об этом знает… – Он приумолк, как-то виновато взглянул на следователя и добавил: – Извините, конечно. Может, я рассуждаю совсем не как бывший работник милиции, но это мое личное мнение. И я его никому не навязываю.

Молодой главврач, который до сих пор, казалось, проявлял мало интереса ко всему, о чем говорилось на заседании, и сидел, лишь подчиняясь механически общему духу и настроению, точно флюгер, приводимый в движение дуновением ветра, неожиданно вмешался в разгововор:

– Совершенно с вами согласен, Иван Тимофеевич! Со своей стороны, я хотел бы добавить вот что: помните, в позапрошлом году мы организовали сбор средств в пользу борющегося Вьетнама? Полина Ивановна тогда внесла двести рублей. Об этом еще писали в районной газете. И будь она одержима этими, как их… золотыми серьгами, то разве не могла бы купить их на те же самые двести рублей?

– Нашли восьмое чудо света – двести рублей! – сыронизировал директор школы Халилов, вступая в разговор. – Да я мог бы привести примеры, когда Полина Ивановна оказывала безвозмездную материальную помощь учащимся из малообеспеченных семей. Причем не раз и тоже на кругленькую сумму. В общем, я стою на том: это навет.

– Ну, вот. Кажется, и началось растаскивание песчинок, – тихонько шепнул Ахмеров сидевшему рядом участковому, заставив его улыбнуться.

Перед началом заседания он усомнился было в намерении подвергнуть письма и все, что с ними связано, гласности, на что Миронов шутливо заметил:

– А ты знаешь, что ответил мудрый Бирбале – советник падишаха Акбара, когда его спросили, как разделить сахарный песок и песок пустыни, если они смешались и нет возможности растворить смесь в воде? Он велел рассыпать смесь близ муравейника: муравьи растащат сахар, а песок останется.

Сейчас, послушав и этого бывшего участкового инспектора, и молодого врача, и учителя, которые в самом деле знали Васильеву лучше, чем он, и не просто знали, а искренне уважали и в силу этого жаждали справедливого к ней решения, Ахмеров почувствовал, как велика ответственность, которую он взял на себя. Он даже ощутил нечто вроде холодной робости перед твердостью и напористостью этих людей, разных, быть может, во всем, но уверенных в одном: в невиновности своего товарища.

– Я готов, готов поручиться… – уже заканчивал свое выступление директор, и тут произошло то, чем следователь был немало удивлен, – неожиданно вмешался Шамаев.

– Извините, товарищи, – сказал он, не скрывая своего раздражения. – Вы говорите так, словно перед нами сидит не следователь прокуратуры, а попечитель института благородных девиц. Полина Ивановна – хороший человек, и мы все ее уважаем. Но Ахмету Шариповичу, если я правильно понимаю, нужны факты, конкретные факты, которые позволили бы ему принять конкретное решение. А оттого, что мы бесконечно будем повторять: «Халва, халва…» – ни у него, ни у нас во рту слаще не станет.

Он с любопытством посмотрел на следователя – как тот среагирует на его слова, – и, уловив пристальный взгляд, добавил уже небрежно:

– Что же касается всяких там пожертвований, то Ахмета Шариповича этим не удивишь. Вероятно, в его практике было немало и таких случаев, когда добытые преступным путем деньги отводились на благотворительные цели…

Да, Шамаев явно и с умыслом перегибал. Но об этом знал сейчас лишь он, следователь, да еще мог догадываться Миронов. Остальные усматривали в словах председателя сельсовета досадную поспешность, вызванную плохим его настроением, душевной неуравновешенностью или еще чем-либо.

Так это было или нет, но директор школы Халилов, которого бесцеремонно прервал Шамаев, повернулся к нему и бросил недовольно:

– Оставьте, Прохор Ильич. Вечно вы со своими мрачными прогнозами…

Шамаев хотел что-то ответить, но его опередил главврач:

– Скажите, Ахмет Шарипович, только начистоту: верите ли вы, что удастся докопаться, каким образом серьги оказались в доме Васильевой, если у вас даже появится убеждение в абсолютной непогрешимости этой женщины? Ведь Уварова, от которой исходит обвинение, умерла. И времени прошло немало…

Ахмеров задумчиво пригладил волосы и, ощутив где-то в груди прилив свежих сил, которые часто вселяют в человека уверенность в самых казалось бы даже безысходных ситуациях, сказал:

– Думаю, удастся.

Директор школы, который все еще не мог успокоиться, заговорил снова.

– Спорим о каких-то серьгах, усопших душах, деньгах, добытых преступным путем… А вообще-то, существует ли какая гарантия, что кто-то из нас, здесь присутствующих, не станет завтра жертвой клеветы? Нет, в самом деле, где, в чем такая гарантия? В законе? Но чтобы обратиться к закону, надо уметь доказывать свою правоту. А это, как мы убедились, не всегда легко! И получается: клеветник может сдавить горло любому из нас. – Он покачал головой и горько усмехнулся: – Смотрел я как-то фильм. Там одного следователя прокуратуры свои же коллеги упрятали за решетку. По подозрению в получении взятки, кажется. А основанием для подозрения была чистейшая клевета! По-моему, фильм так и называется – «Свой»…

Вопросы, поставленные Халиловым в сплетении живых размышлений, не имели точного адресата, но Ахмеров понял: отвечать на них надо ему, человеку, представляющему закон, тот самый закон, в силе которого только что посмели усомниться.

– Клевета, – сказал он, поднимаясь с места, – окончательно умрет тогда, когда умрут пороки общества. А общество – это мы все, вместе взятые. И коль скоро клевета возникает именно в обществе, которое мы представляем, то о ней нельзя говорить абстрактно, упрощенно, как это мы привыкли делать. Да, клевета – это ложь. Но когда начинаешь разбираться в этой лжи, то нередко оказывается, что в основе ее лежат наши же просчеты, ошибки, а иногда и просто легкомыслие… Кстати, в фильме, о котором упоминалось, следователь по существу стал жертвой собственной же доверчивости и неосмотрительности: без расписки возвратил родственникам обвиняемого изъятые во время следствия деньги. Впрочем, нам незачем обращаться к кино. Возьмите ту же историю с Васильевой. Разве не знала она, что заявления с сообщениями о преступлениях подлежат передаче в следственные органы? Знала, конечно! И поступи она так сразу, наверняка не оказалось бы в ее доме этих сомнительных сережек. Да что там промахи и просчеты. Даже доброе дело, благодеяние, если оно имеет непрочную основу, клеветник готов повернуть в свою пользу. Отсюда вывод: нет лучшей гарантии от посягательства клеветника, чем точное соблюдение закона, установленного порядка. И они не подведут никогда. Если даже кто-то незаслуженно измазал дегтем ваши ворота…

– Оно, конечно, так, товарищ следователь, – по-стариковски придирчиво сказал Феофанов. – Да только дело уж больно затянулось. Неприглядно как-то получается. Тракториста, к примеру, если он содержит свою машину в никудышном состоянии, мы ругаем на чем свет стоит. А уж если, скажем, механик не подготовил технику к севу или уборке, то ему и вовсе житья нет. А тут прошло уже больше года – и все одна бумажная волокита. Хотелось бы все-таки знать: будет в этом деле просветление или нет?

– Простите, Михаил Терентьевич, но на этот вопрос я уже отвечал, – вежливо и учтиво, чтобы не обидеть старика, ответил следователь.

Миронов повернулся к Ахмерову:

– У вас есть еще что-нибудь, Ахмет Шарипович?

– Нет. Благодарю всех за внимание и откровенность…

– Ну, что скажешь о моих старичках? – полюбопытствовал Миронов, когда они, проводив членов совета, вышли в темень ночной улицы.

– Не старички, а настоящая сенатская комиссия, – устало рассмеялся Ахмеров. – Того и гляди, сочтут за тугодума и объявят персоной нон грата.

– А ты как думал? Явлюсь чинно, важно, усыплю их, как птица Феникс, сказкой про злую колдунью и золотые сережки, которые та подбросила через печную трубу прекрасной принцессе, а потом встряхну как следует двумя таинственными письмами и уйду, помахивая портфелем.

– Ну, убил! – поднял руки Ахмеров. – И взглянуть на белый свет не дал! Вот уж не думал, что в тебе столько сарказма. Впрочем, чего греха таить, были у меня кое-какие наметки на эффект этих писем. А насчет птицы Феникс ты переборщил. Ну, ладно. Я на тебя не в обиде. Как сказал один мудрец: и верблюд, и пуговица – все подарок.

Ахмеров замедлил шаг и с наслаждением вздохнул. Сырой прохладный ветерок пробирался за воротник, щекотал затылок, уши, точно ласковый котенок.

– А что, Алексей, – сказал он. – Может, ты и вправду считаешь, что я не тем занимаюсь, чем нужно?

– Да нет. Все у тебя идет, как надо. Раз попали в руки сомнительные документы – никуда не денешься…

– Ну, а это заседание совета?

– А что? Разве оно не пошло тебе на пользу? Мне кажется, ты многое узнал…

– Да, узнал, – вздохнул следователь. – Узнал про непоколебимую веру твоих старичков в эту женщину, в ее душевную чистоту. И это, может быть, даже очень хорошо. Как в морально-этическом, так и в юридическом смысле. Однако письма, предъявленные Шамаевым, все-таки продолжают оставаться серьезной уликой против Васильевой.

– Ты знаешь, тебе надо еще раз встретиться с нею, вызвать на откровенность, – убежденно сказал участковый. Казалось, он ищет в этой ночной темноте, пробиваемой лишь неярким светом занавешенных окон, какую-то неопровержимую истину. – Формально она как будто и укрыла эти заявления. С другой стороны, в ее поступке – самая человеческая доброта и гуманность.

– Ты извини меня, Алексей, – как-то разочарованно улыбнулся Ахмеров, – ей-богу, в подобных суждениях просматривается другое: дилетантская поспешность, от которой страдает немало наших хороших оперативников. Ты пойми, в оперативной работе, где применяется негласность, где зачастую превалируют скорость и реакция, все подчас гораздо проще и быстрее, чем в следственной. Хотя я никогда не стал бы умалять значения оперативных данных для раскрытия любого преступления. Но я – следователь. Значит, должен тщательно проверять каждую мелочь и все свои выводы основывать только на официальных, фактических данных. И поэтому не имею права ни торопиться, ни предвосхищать себя.

Ничуть не обидевшись на следователя, Миронов продолжал рассуждение.

– Хорошо, Ахмет Шарипович, – сказал он. – Я попробую проще, без дилетантности. В сельсовет поступило два заявления о спекуляции. По одному из них Васильевой практически принимаются меры. Другое передается для проверки участковому Хаминову, но по воле случая остается непроверенным, хотя выясняется, что огласки оно не миновало. Спрашивается: стоили ли вообще эти бумаги золотых сережек?

– Бумаги-то, может быть, и не стоили, – согласился Ахмеров. – Но то, что Уварова с зятем и дальше продолжали заниматься своим промыслом, это подозрительно. Или опять скажешь, акт гуманности?

Вопрос Ахмерова остался без ответа – они уже стояли у ворот дома Миронова.

Проблема ужина на время отвлекла мысли обоих, каждый был занят своим делом, никто ни о чем не говорил, не спрашивал. Вскоре на столе уже стояли салат, приготовленный из моркови, лука, квашеной капусты, и котлеты.

Участковый вспомнил о хитроумном вопросе следователя, на который так и не успел ответить.

– Так на чем мы остановились, Ахмет Шарипович? – заговорил он, окольно пытаясь вернуться к разговору. Однако следователь сам ожидал его продолжения, а потому был готов к нему.

– По-моему, на том, что гуманность, которую ты усмотрел в поступках Васильевой, обернулась тем, что спекулянты успели общипать еще с десяток доверчивых людей. Насколько я понимаю, гуманность – всегда доброе, справедливое начало. Она не должна благоволить к одним и ущемлять других.

Участковый удивленно вскинул брови.

– Помилуй, Ахмет Шарипович, я совсем не собирался выступать в роли адвоката, тем более переубеждать тебя в чем-то. Но если говорить честно, то мне просто подумалось: не слишком ли ты увлекся этими документами. Может, стоило бы развернуться пошире. Глядишь – и мне бы кое-что перепало. А то скучно, знаешь…

– Ну, так бы и сказал сразу. А то подбираешься, как цыган к табуну. Заскучал, видите ли. Когда же тебе было скучать-то? Ты ведь непоседа. То пьяниц в пух и в прах разносишь, то гоняешься за «лесными разбойниками»…

– Это все тебе в отместку!

Посмотрев друг на друга, они рассмеялись. Настроение у обоих переменилось. Участковый налил горячего крепкого чая, и они принялись пить его, закусывая густым ароматным медом.

– Вот что, Алексей, – сказал в раздумье следователь. – Займись-ка ты дочерью Уваровой. Когда ее допрашивали, она не промолвила о серьгах ни слова. Не знаю – и все! Может, удастся что-нибудь выведать о серьгах от ее соседей, родственников. Возможно, переписывается с мужем… Женщина она, судя по всему, замкнутая, но приезд нового следователя, разговор в опорном пункте, о котором она, вероятно, узнает, могут ее расшевелить…

Они уже убирали со стола, когда кто-то постучал в дверь.

Миронов поставил чашки обратно на стол и поспешил в прихожую. «Заходите, Павел Степанович, заходите, пожалуйста!» – радушно приглашал он.

Ахмеров тоже вышел в прихожую.

Поздним гостем оказался председатель колхоза Зубков. Приветливо поздоровавшись, он разделся и прошел в комнату. Кажется, был чем-то взволнован.

Видя, что Миронов принес к столу чайник, Павел Степанович сел в сторонке.

– Не беспокойтесь, ребята. Я ненадолго. Сейчас, возвращаясь домой, встретил Феофанова. Он мне про сегодняшний разговор поведал. Вот я и решил к вам заглянуть.

– Ну, от чашки чая, надеюсь, не откажетесь, Павел Степанович? – предложил Миронов и, не дожидаясь ответа, стал разливать чай.

Зубков молча придвинулся к столу и взял чашку. Прихлебывая, заговорил:

– Я, собственно, к вам, Ахмет Шарипович. Слышал, бумаги какие-то подозрительные к вам попали. Насчет Полины Ивановны. Будто припрятаны ею были… – Он остановился, словно раздумывая, говорить дальше или нет, и тяжело вздохнул. – Так вот, послушайте меня. Есть у Уваровой сын. Петром зовут. Моряк он. Отличный моряк. Каждый год в отпуск сюда приезжает. Ну, и ко мне наведывается. Что ни говори, а я все-таки, хоть и в отставке, но капитан третьего ранга… – Он как-то вымученно улыбнулся в усы. – В последний раз Петр сделал одно признание. Нехорошо, конечно, выдавать чужую тайну, да куда денешься? Любовь у них с Полиной. Большая любовь, крепкая. Они и пожениться уже собирались, да тут эта скверная история. Петр малость погорячился, не разобрал что к чему. Правда, сейчас раскаивается. Понял: допустил оплошность. Он уже и в письмах ей не раз писал об этом. Но пока все, как говорится, на мели. Любовь – она как зеркало. Разобьешь – починить трудно. Но это уже их личное дело. А вот что касается бумаг, то надо подумать. Не тут ли весь секрет кроется? Ведь она женщина все же!..

Когда Зубков ушел, Ахмеров долго сидел в раздумье. Потом подозвал к себе участкового.

– Слушай, Алексей, мне завтра понадобится фотография этого Петра Уварова. Сможешь достать?

– Попробую.