Васильеву можно было бы назвать красавицей, если бы не бледность лица и темноватые круги под глазами – следы долгих раздумий.
Высокая, стройная, в слегка приталенном бежевом пальто и такого же цвета сапожках, она вошла в кабинет неторопливо, тихо поздоровалась и встала у входа. Лишь после вторичного приглашения подошла к столу, за которым сидел Ахмеров, и медленно опустилась на стул. Глаза ее смотрели пристально, излучая боль и задумчивость. На какой-то миг Ахмерову даже стало не по себе.
Васильевой было тридцать, но выглядела она значительно моложе. Сидела молча, теребя пальцами тонкий цветастый платок, который успела снять еще до того, как зашла сюда, и ждала. Казалось, она ни за что не заговорит первой, раз ее пригласили сюда, сочли нужным свидеться с нею…
– Я следователь Ахмеров. Приехал по вашему делу, – не стал испытывать ее терпения Ахмеров и как бы в подтверждение своих слов положил на стол внушительный по толщине томик бумаг.
Она молчала.
– Вы не рады? – осторожно осведомился следователь.
– Нет, почему же? – разомкнула она губы и нехотя улыбнулась. Лицо ее от этой улыбки потеряло привлекательность. – Просто я вспомнила: вот так же мне представлялся и ваш предшественник.
– Бердников? Вот не знал. Иначе придумал бы что-нибудь другое.
– Придумать можно все… – почти полушепотом произнесла Васильева. И вдруг, странно встряхнув головой, положила на стол перед следователем свои дрожащие руки, наклонилась к нему и заговорила торопливо, сдавленным грудным голосом:
– Товарищ следователь… Товарищ Ахмеров… В последние дни я очень много думала. О правде и кривде, о людях. О себе, своем прошлом и будущем. Словом, обо всем, о чем только можно думать. И знаете, что решила? Ни к чему все это. Эти проверки, допросы, бесконечное собирание бумаг. Ну, в самом деле, зачем?.. – На глазах у нее появились слезы. Она вытерла их платком. – Уезжайте, прошу вас. Я завтра же поеду в райцентр, заберу свои бумаги…
Следователь подождал, пока она успокоится, и сказал тоном, в котором было разве лишь недоумение:
– Я не совсем понимаю вас, Полина Ивановна. То вы писали, просили помощи. И, наверное, это было сделано после раздумий не менее тягостных, долгих. Ведь вашему письму предшествовали не дни – месяцы, а теперь…
– Да, писала. Знаете, рассчитывала на чудо. На счастливую судьбу, что ли… Думала, все начнется иначе. Займутся как надо. Из Москвы приедут.
– Почему из Москвы? Ах, да… – спохватился Ахмеров. – Столица, высокое мастерство… Вы это имели в виду?
Следователь задумался. О том, что Васильева натура противоречивая – простое в ней соседствует со сложным, искренность со скрытностью, житейский опыт с наивностью, – он понял еще в кабинете секретаря райкома, когда тот оглашал ее письмо. И теперь еще раз убедился в справедливости своих выводов. Последние слова Васильевой о столичном следователе тоже ничуть не удивляли. Стремление во что бы то ни стало одолеть свою беду посредством участия известных следователей, адвокатов, работающих в солидных городах и учреждениях, присуще и людям умудренным, степенным. И, пожалуй, даже больше, чем неискушенным. Он вспомнил, как однажды во время осмотра места происшествия, – а работал он тогда следователем лишь второй год, – отец пострадавшей, солидный мужчина, наблюдавший за его действиями, небрежно бросил стоявшему рядом приятелю: «Неужели не нашли никого кроме этого мальчишки…» На следующий день он застал этого мужчину в кабинете у прокурора. Как выяснилось, тот требовал следователя более надежного и авторитетного. А через неделю почитатель шерлоков холмсов приносил ему свои извинения…
Следователь взглянул на Васильеву чуть исподлобья и, тут же опустив глаза, без обиняков заговорил:
– Может быть, в вашей надежде, Полина Ивановна, и есть какой-то резон. Но только зачем ходить так далеко? У столицы своих дел предостаточно. Кстати, в Москве работают следователями два моих товарища, с которыми мы вместе учились в университете…
Поняв, очевидно, что сказала то, что может обидеть следователя, Васильева покраснела, болезненно сжала в колечко губы.
– Извините, пожалуйста, меня, – сказала она, положив платок на колени и тронув ладонями горящие щеки. – Я совсем заговорилась. Словом, не то имела в виду. Мастерство здесь ни при чем. Просто… Просто всем это, должно быть, уже надоело. Ведь следователь Бердников… Павел Федорович целых два месяца разбирался. А теперь вот вы. Разве это…
Она сдвинула на переносице брови, но, так и не найдя нужных слов, вздохнула и замерла на стуле, слегка опустив голову.
– Ну, если вся причина только в этом, – следователь побарабанил по столу пальцами, – то, право, незачем ломать голову. Давайте лучше приступим к делу.
– Хорошо, – ответила она. – Вы, наверное, будете допрашивать меня?
– Да, следственная наука, к сожалению, еще не изобрела иного способа распознания истины, – улыбнулся Ахмеров. – Впрочем, вы, Полина Ивановна, можете считать, что между нами происходит беседа. Просто беседа. И пусть мои вопросы не смущают вас. Ведь журналисты тоже задают вопросы, и на них никто не обижается.
Васильева сдержанно улыбнулась: мол, знаем мы ваши вопросы…
Следователь сделал вид, что ничего не заметил, и, скользнув взглядом по обложке лежащего перед ним дела, произнес доверительно:
– Расскажите о себе.
– О себе? – удивилась Васильева. – Разве вам это будет интересно? В моей биографии… – Она неожиданно прервалась, но, вспомнив о своем обещании, только что данном следователю, сказала: – Хорошо, слушайте… Родилась я в Предлесье. Это небольшая деревушка, и находится она в трех километрах от станции. Да вы проезжали ее, когда ехали сюда.
Ахмеров кивнул головой.
– Вот в этой деревне и прошло мое детство. Может, оно было бы радостным, если бы не родители. Не подумайте, что они – плохие люди. Нет. Просто они верили в бога. До фанатичности. По вечерам у нас собирались верующие. Кого только среди них не было! А их песни… Они до сих пор в моей памяти, как стенанье усопших душ. Можете себе представить, во что мне обходилась учеба, пионерские сборы и даже обычная дружба с одноклассниками. – После паузы она продолжала: – Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не Павел Степанович, наш председатель. Пришел однажды к нам, а у нас как раз богослужение началось, велел собрать вещи и на глазах у всей этой своры увел меня. Он тогда еще в капитанской форме, при всех орденах ходил, и ему здесь слово поперек сказать боялись. Детей у них своих не было. А жена его Евгения Петровна учительствовала в нашей школе. Если бы вы знали, какие это славные люди! Я у них почти год жила, пока отец с матерью не явились. Пали на колени, просили вернуть меня, обещая порвать со своей святой компанией. Павел Степанович им, конечно, уступил. Видно, тронули его слезы, да и знал, что не все им сделано по закону. Стала я снова жить с родителями. Формально они держали слово: больше никаких людей у нас не собиралось, не пелось песен. Но втайне они продолжали служить богу, гнуть спины перед иконами! Иногда одаривали меня сладенькими пряниками и заученными, как молитва, ласками. Вот так и росла я, согреваемая их любовью, половина которой приходилась на меня, а половина на бога…
Она остановилась в задумчивости. Было видно, что печальные сцены из далекого детства, о котором она рассказывала следователю вскользь, минуя детали, глубоко тронули ее душу, заставили переживать вновь.
Ахмеров не торопил Васильеву, ждал.
– Из этой тьмы, – продолжала она окрепшим голосом, – мне удалось вырваться лишь после седьмого класса. Я поступила в ремесленное училище, выучилась на токаря и уехала в Казахстан. Потом были Иркутск, Магнитогорск… В последнем городе я встретила того, кому суждено было стать моим мужем. Звали его Сергеем. Он имел доброе сердце, и, наверное, это влекло меня к нему… Бывают люди, физически здоровые, сильные, но безвольные! Именно к таким и принадлежал Сережа. Тогда я еще не представляла, как это опасно…
Горькая нескладная улыбка тронула ее губы, но, пересилив себя, Васильева стала рассказывать дальше:
– И вот первое в нашей жизни несчастье: умерла дочь. Умерла, когда ей было три года. Тут и проявилась слабость характера мужа: он запил. Но спасло нас одно обстоятельство – я получила от отца письмо. Он был тяжело болен (а мать умерла еще раньше) и просил нас приехать в деревню, чтобы предать его «земле-матушке да прибрать к рукам осиротевшее имущество». Так я вновь оказалась в Предлесье. Сразу же начала работать в колхозе комбайнером, а Сергей пристроился в ремонтных мастерских. Жизнь как будто налаживалась. Но вот умер отец, и Сережу, словно он только этого и ждал, потянуло в дальние края, где якобы и жить легко и заработки большие. Обзавелся «золотыми», как любил говорить, дружками, мечтал о собственной машине. И опять все пошло вкривь да вкось…
Ахмеров внимательно слушал, вглядываясь в лицо своей собеседницы и время от времени кивая головой. Его поражало, с какой ясностью и отчетливостью переживания этой женщины проявлялись на ее открытом красивом лице, в движениях рук. Казалось, каждая мышца, каждый нерв подчинены биению ее сердца, то тихому и ровному, то взволнованному и торопливому. Рассказывая, она словно бы не замечала сидевшего перед нею следователя.
– Однажды он вернулся домой с газетой, прочитал мне объявление о наборе рабочих в Якутию и сказал, что поедет туда. Я, конечно, отговаривала его, но напрасно: он уехал. Писал: устроился как нельзя лучше, хорошо зарабатывает. Я ждала его, поступила заочно в сельскохозяйственный техникум. Ведь когда учишься, время идет гораздо быстрее. И оно прошло, это время…
Тяжелый вздох рассказчицы насторожил следователя ожиданием трагической развязки. Он нахмурил брови. Васильева не останавливалась, желая, видимо, скорее выговориться.
– Я получила от Сережи телеграмму, – выделила она последнее слово. – Стала готовиться к встрече. А на другой день новая телеграмма. Из Челябинска. Меня срочно вызывали в прокуратуру. Оказалось, Сережу убили в пути. Зашел в ресторан, разговорился с незнакомым человеком, угостил его, а потом, когда развязался язык, стал похваляться Якутией, заработанными деньгами. Тот, значит, и не упустил случая, заманил его к себе на квартиру… Словом, все это для меня как страшный сон. Не знаю, как только выдержало сердце. Но потихоньку все улеглось. Я окончила техникум, переехала в Большие Вязы. Ну, а потом избрали в сельсовет. Вот, пожалуй, и все. Как видите, ничего примечательного в моей биографии нет. Одни неприятности, можно сказать… – И она в первый раз за все время перевела взгляд на следователя.
Ахмеров мягко возразил:
– Да я бы не сказал этого. Было в вашей биографии, вероятно, и много светлых страниц. Мне, например, известно, что несколько лет назад вас наградили орденом!
Лицо Васильевой неожиданно осветилось улыбкой.
– Было и такое, – сказала она простодушно. – Но как поется в песне, сладкой ягоды только горстка, горькой ягоды два ведра…
Ахмеров ничего не ответил на это, спросил о деле.
– Скажите, Полина Ивановна, давно вы были знакомы с Уваровой?
Васильева вздрогнула.
– С Уваровой? – переспросила с непонятным волнением. – Да. Она, как и мои родители, была верующей, и когда мы жили еще в Предлесье, иногда наведывалась к нам с делами господними. После смерти отца посещения ее прекратились, а когда я переехала в Большие Вязы, она, видно, по старой привычке, снова стала изредка захаживать. Так, с разными мелочами…
Следователю показалось, что она чего-то недоговаривает.
– Вы не чувствовали никакой враждебности, неприязни с ее стороны? – спросил он.
Васильева отрицательно покачала головой.
– Ну, а серьги… Как вы думаете, почему она выбрала именно серьги?
Следователь нарочно сказал «выбрала», предоставив Васильевой возможность расценить это слово по-своему, а отсюда и ответить на поставленный вопрос. Это был один из приемов, к которым прибегают, когда требуется не просто получить от собеседника прямолинейный ответ, а заставить его поразмыслить, ощутить и свою причастность к поиску истины.
– Не знаю, – сдержанно ответила Васильева, и глаза ее посуровели, на лбу обозначились две неглубокие складки. Она потерла кончиками пальцев виски, на которых золотились локоны, и произнесла: – А впрочем… Я подумала вот о чем. В детстве мне очень нравились сережки. Не было дня, чтобы я не упрашивала мать купить их. Она отмахивалась, сердилась и, видимо, желая раз и навсегда отбить у меня охоту к ним, описала в самых страшных словах боли и муки, которые якобы выпадают на долю тех, кто прокалывает мочки уха. Я же поняла ее слова, как последние колебания перед уступкой, и на следующий день пошла к соседке Серафиме и со слезами на глазах уговорила ее продырявить мне уши. Мать была неумолима. Боялась, что серьги придутся не по нраву господу богу. А потом, когда я уже могла купить их сама, тоже не получилось: то стеснялась, то не знала, как выбрать покрасивее. Так и проходила всю жизнь с продырявленными ушами. – Она потрогала себе мочку уха и тихо рассмеялась. – Обо всем этом я как-то рассказала Уваровой. Вот она, может быть, и решила меня «осчастливить»…
– Понятно, – обронил следователь. – А теперь я, пожалуй, возьму протокол.
Он придвинул к себе чистый бланк и начал заполнять его первую страницу, где указываются анкетные данные допрашиваемого. Ахмеров не любил эту часть процедуры. Стереотипные вопросы. Столь же стереотипные ответы. Ему всегда было жаль времени, потраченного на заполнение этих граф, в особенности когда допрос не требовал отлагательства или имелась реальная причина для полезного откровенного разговора. А теперь, когда Васильева уже многое рассказала ему из своей жизни, эта формальность выглядела просто нелепостью.
Заполнив страницу, Ахмеров перевернул лист:
– На предыдущих допросах, которые вел следователь Бердников, вы упоминали о посещении Уваровой вашей квартиры незадолго перед судебным процессом. Расскажите об этом подробнее.
Васильева как-то сгорбилась и устало закрыла глаза.
– Хорошо, – наконец, выговорила она со вздохом. – Как мне помнится, произошло это примерно за неделю до суда. Я была дома одна и зашла в чулан набрать муки. Тут появилась Уварова. Она окликнула меня из сеней, – наверное, увидела, что отперта дверь чулана. «Я здесь, тетя Женя, проходите!» – отозвалась я. Она заглянула в чулан, подождала у двери, пока я наберу муку, а потом вместе со мною вошла в избу. Я приглашала Уварову в зал, но она отказалась, устроилась на стуле прямо в прихожей.
– Там, где находился ваш сундук? – уточнил следователь.
– Да. Я отнесла муку на кухню и тотчас вернулась к Уваровой. Она продолжала сидеть на своем месте, я присела напротив, на краешек сундука. Уварова стала укорять меня за то, что я сообщила о их проделках в милицию, грозилась навести на меня черные хвори. «Ладно, Полина, – говорила она, то злобствуя, то заливаясь слезами, – ты поддалась соблазну дьявола, взяла на душу грех. Так искупи его теперь. Помоги нам. Ты все-таки властью большой обладаешь. Вспомни, мы тебя еще девчонкой знали, с отцом твоим и матерью из одного блюда ели. Помоги нам, а мы уж не поскупимся…» Словом, был у меня с нею неприятный разговор. Не знаю, сколько бы он продолжался, если бы я не указала ей на дверь… Уварова ушла, осыпая меня проклятьями. Больше я ее и не видела.
Следователь сидел безмолвно, как бы взвешивая каждое услышанное им слово. Воцарилось молчание. Чтобы не затягивать его, он озабоченно спросил:
– Скажите, Полина Ивановна, а долго вы пробыли на кухне, пока Уварова сидела в прихожей?
– Нет, я вернулась сразу же.
– И вы полагаете, что Уварова не могла воспользоваться вашим отсутствием, чтобы подбросить в сундук серьги?
– Не могла, конечно. Прошли всего секунды. Да и на сундуке стояла швейная машинка в футляре, если ее не убрать, крышку не откинешь. А серьги были не просто подброшены, а запрятаны среди вещей, которые нaходились в сундуке.
– Вы правы, – согласился Ахмеров. – Но могло быть и так, что Уварова зашла в дом в то время, когда вы находились в чулане, а потом нарочно окликнула вас, чтобы засвидетельствовать свой приход…
Васильева отрицательно покачала головой.
– Нет-нет. Я слышала, как открывались ворота и залаяла собака.
– У вас есть собака?
– Да. Бонька.
– Бонька? Интересная кличка.
– Собака старая уж. Осталась еще от отца…
– И мышей не ловит, и двор не сторожит? – улыбнулся Ахмеров.
– На пенсию просится, – улыбнулась в ответ Васильева. – Но лает лихо. А ночью, если не распознает, и за ногу цапнуть может.
– Ясно. И еще одно, Полина Ивановна: как раз за четыре дня до судебного процесса вы ездили на сессию райсовета и ночевали в райцентре…
– Верно. После сессии мне пришлось решать кое-какие вопросы, и поэтому я опоздала на поезд.
– Возвратившись домой, вы ничего подозрительного не заметили?
– Что вы имеете в виду?
– Не мог ли кто тайно проникнуть в вашу квартиру…
– Вроде нет, все было в порядке, – пожала плечами Васильева. – Окна и двери целы. Замок на месте. Притом он у нас особой конструкции – собственное изобретение мужа. И память… Нет, я думаю, в дом никто не проникал.
Записав в протокол показания Васильевой, Ахмеров решил: для первого раза достаточно. Он видел, что Васильева находится в состоянии возбуждения, а это всегда чревато срывами, которые могут отразиться на дальнейших встречах и беседах. Да и сам он чувствовал: надо передохнуть.
Положив протокол на стол перед Васильевой, Ахмеров предложил:
– Прочитайте, пожалуйста, и распишитесь. Вот здесь.
Когда и с этими формальностями было покончено, он начал складывать все бумаги в портфель.
– Я вас не задерживаю более, Полина Ивановна. Вы можете идти.
Васильева встала и медленно, неслышными шагами направилась к двери. Перед тем, как выйти, обернулась:
– Скажите, я зря все это затеяла?
– Не знаю. Пока не знаю, – ответил следователь.
Оставшись один, Ахмеров предался размышлениям.
Итак, состоялась их первая встреча. Что она дала ему? Несомненно, многое из того, что он услышал, свидетельствовало о добропорядочности этой женщины. Взять, к примеру, маленький забавный эпизод с сережками, которые снились ей в детстве по ночам и которым впоследствии суждено было омрачить и без того нескладную жизнь ее. Разве этот рассказ не говорит об искренности и прямолинейности? А упоминание о загадочном посещении Уваровой… Ведь будь Васильева носительницей даже самого малого вероломства, разве не могла бы она истолковать этот случай в свою пользу, особенно после того как Бердников сам использовал его в качестве наиболее веского доказательства, вынося постановление о прекращении уголовного дела? Или та ночь, когда она отсутствовала дома? Да, здесь невольно приходится думать о какой-то роковой случайности… Ну, а если все-таки минутная слабость? Обольщение, способное ломать уклад даже самых сильных людей? Н-да… Значит, все остается на своих местах. И сундук. И серьги. И заявление Уваровой. А приобретено лишь впечатление. Первое впечатление, которое бывает порою так обманчиво…
Вспомнив, что находится в кабинете участкового уже добрых два часа, но так и не успел еще разглядеть его хорошенько, следователь вышел из-за стола и окинул взглядом помещение.
Большие светлые окна. На подоконниках и на стене, в проемах между окнами – цветы в декоративных кашпо и горшочках. Половину другой стены занимала цветная рельефная карта, судя по всему, обслуживаемого участка. А это? Ахмеров склонился над небольшой витриной. Тут, похоже, нечто более занимательное, с комментариями. Прочитал: «Самодельная финка Толкунова… Ломик, которым взломан сарай Караваевых…» Заметил и две одинаковые пули: одна – обнаружена у некоего Ишмеева, другая извлечена из трупа подстреленного им лося… Миниатюрный криминалистический музей, стало быть? Неплохо, участковый!
Ахмеров осмотрел библиотечку, перелистал массивный альбом с судебными фотографиями и, довольный этой маленькой экскурсией, возвратился на свое место.
Обычно Ахмеров был придирчив к знакомству. Но сейчас ловил себя на мысли, что Миронов сразу же произвел на него хорошее впечатление, хотя и сам не знал еще, что ему больше всего нравилось в этом парне. Прост. Умен. Откровенен… Следователь улыбнулся. Откровенен-то откровенен, а вот от прямого ответа на вопрос вчера уклонился. Пустился в рассуждения о каких-то там Ломброзо и антимирах… Впрочем, это была, возможно, его маленькая хитрость. Какой же участковый без хитрости!..
Телефонный звонок прервал его дальнейшие размышления. Ахмеров спешно поднял трубку.
– Алексей Николаевич? – спросил учтивый мужской голос.
– Нет, это следователь Ахмеров.
– А-а, Ахмет Шарипович, здравствуйте! Вас беспокоит Шамаев! – Теперь Ахмеров отчетливо распознавал голос председателя сельсовета.
– Здравствуйте, Прохор Ильич! Я слушаю вас!
– Как продвигаются дела? – по-свойски приветливо спросил председатель. – Скоро ли услышим ваше заключительное слово?
– Спасибо, пока все идет нормально. Ну, а что касается заключительного слова, то говорить о нем, я думаю, еще рановато. Поспешность в нашем деле противопоказана…
– Это верно, – согласился Шамаев. И вдруг спросил каким-то тихим и вкрадчивым голосом: – Вы одни?
– Да. А что?
– Мне надо поговорить с вами по одному вопросу. Кстати, он, как мне кажется, имеет прямое отношение к тому, чем вы сейчас занимаетесь.
– Пожалуйста, Прохор Ильич, приходите!
– Хорошо. Я буду у вас минут через десять!
Шамаев, как и обещал, явился быстро. В руке – изящная черная папка. Не раздеваясь, прошел в глубь кабинета, еще раз поздоровался и сел, положив папку на стол. Затем он снял шляпу, вытер платком взмокший от быстрой ходьбы лоб.
– Я отдаю себе отчет в том, – неторопливо, делая ударение на каждом слове, начал он, – что этот визит может быть истолкован по-разному и не в мою пользу. И тем не менее я хочу заверить вас, Ахмет Шарипович, что он продиктован исключительно велением совести. Я всем сердцем уважаю Полину Ивановну. Поверьте! Но, как говорили древние, истина иногда дороже друга…
Ахметов слушал его, пытаясь проникнуть в суть дела. Наконец, Шамаев раскрыл папку и, вытащив оттуда два каких-то листа, положил их на стол.
– Вот, взгляните, пожалуйста!
Это были два изрядно обтрепанных письма. Одно написано в форме обычного заявления «неким Феофановым, жаловавшимся, что его жена купила у Уваровой за пятьдесят пять рублей кофту, которая, как выяснилось позже, стоила всего тридцать рублей. Феофанов просил содействия в возвращении переплаченных денег». Другое письмо было более объемистым, анонимным. Оно касалось Уваровой, ее дочери и зятя Кожемякиных. Приводились многие факты продажи ими разных вещей и предметов по завышенным ценам. «До коей же поры, – писал автор, не лишенный чувства юмора и наблюдательности, – эти трутни будут соблазнять души грешные вывешенными на задворках женскими блузками да бюстгалтерами? И придет ли конец постыдному разгулу этих отъявленных дармоедов?..» В левом углу письма красивым ровным почерком было выведено: «Депутату товарищу Хаминову. Прошу срочно проверить». Подпись Васильевой и дата. Оба письма были написаны за четыре месяца до судебного процесса над Уваровой и ее зятем.
– Т-а-ак, – протянул следователь, поднимая голову.
– Эти бумаги, – как бы опередил его Шамаев, – я нашел совершенно случайно в столе Васильевой, когда перебирал старые документы. Как и почему они там оказались – это, вероятно, известно одной Полине Ивановне. От секретаря, во всяком случае, я ничего вразумительного не услышал.
– Когда вы нашли их?
– Когда? – Шамаев замешкался. – Гм… Да дней пять-шесть назад. Сразу не сообразил, что с ними делать. А потом вы приехали…
– Если я вас правильно понял, Прохор Ильич, вы решили представить мне эти бумаги, как имеющие причастность к делу, которое я расследую?
– Это, Ахмет Шарипович, вы уж сами решайте, – развел руками Шамаев. – Я поступил так, как подсказывала мне совесть.
– В таком случае я должен составить протокол.
– Какой протокол?
– О принятии от вас этих документов. Нужны будут понятые…
– Что вы, что вы! – огорченно возразил Шамаев. – Прошу вас, не делайте этого! Представьте, как я буду выглядеть в глазах Полины Ивановны, Павла Степановича да и других. Все они будут думать, что я навожу тень на плетень, умышленно ставлю Полину Ивановну в тяжелое положение. Нет, нет! Я не хочу этого!
– Но поймите, Прохор Ильич, не могу же я указать здесь, – он ткнул рукой на подшивку дела, – что эти письма прилетели с весенними грачами.
– Понимаю, понимаю, – подхватил председатель. – Но есть же, наверное, способ узаконить все это иначе, без вмешательства понятых и прочее…
Следователь задумался.
– Ну, хорошо, – сказал он. – Напишите небольшое заявление. Укажите, где нашли эти письма и в связи с чем их представляете…
– Вот это другое дело, – успокоился Шамаев и тут же, вынув из папки лист чистой бумаги, принялся писать, беззвучно шевеля губами. – Только прошу, Ахмет Шарипович, постарайтесь сохранить инкогнито, – сказал он игривым тоном, когда все было сделано. – А то, знаете, народ здесь лесной, экспансивный. Того и гляди, пришлют черную метку. Как у Стивенсона, помните?
Он располагающе улыбнулся Ахмерову и протянул руку.
– Можете не беспокоиться, – ответил следователь. – Все будет, как надо. Большое спасибо вам…
– Вот и пришла неожиданность! – проговорил Ахмеров, оставшись опять наедине со своими мыслями.
Да, это была та неожиданность, которая подобно завихрению, что встречается на пути пилотов, может взметнуть ввысь или бросить вниз, в воздушную яму, из которой приходится не только выбираться, но и вновь взлетать, чтобы достигнуть прежней высоты.
Два письма. Неужели они таят в себе разгадку всей этой истории? И допустимо ли, чтобы женщина с чистыми и глубокими, как таежное озеро, глазами и в самом деле…
Тихонько хлопнула дверь: вошел Миронов.
– Извини. Ты, кажется, раздумывал над чем-то? – сказал он, снимая шинель.
– Проходи, проходи, Алексей, – обрадовался ему Ахмеров. Сейчас, как никогда, этот парень был нужен ему. Слишком неожиданным оказался наплыв мыслей, чтобы осилить их одному, разложить по полочкам.
Миронов разделся и сел напротив – как раз на то место, где только что сидел Шамаев.
– Появились какие-нибудь новости? – осведомился он.
Следователь придвинул ему только что полученные от Шамаева письма:
– Вот посмотри.
Миронов сразу углубился в чтение. Лицо его, по-девичьи светлое и красивое, было неподвижным. Лишь иногда на лбу и скулах еле заметно вздрагивала жилка.
Наконец, он оторвался от бумаг.
– Ну, что ж, – произнес несколько удивленно. – Больше того, что здесь написано, не скажешь. – И, рассчитывая на откровенность, спросил: – Только что мне попался навстречу Прохор Ильич. Он был у тебя?
– Да. Но пусть между нами. Кстати, что ты можешь сказать об этом человеке?
– О Шамаеве? Работает лихо. Себя не щадит. Интеллектуал. Говорят, когда-то учился в аспирантуре. Ну, а если о строении его души, то существуют разные мнения…
– Как думаешь, чем он все-таки руководствовался, направляясь сюда?
Миронов уставился на письма неподвижным взглядом.
– Мне кажется, если бы они могли хоть чем-то повредить ему, то он ни за что не принес бы их тебе. Здесь, похоже, Прохор Ильич печется больше о собственной персоне.
– Что ты имеешь в виду?
– Кресло… Кресло, в котором он удобно устроился.
– А если яснее?
– Когда намечались выборы нового председателя исполкома сельсовета, Шамаев дважды заходил к Зубкову за протекцией…
– Возможно. Но ведь он дал мне в руки документы, которые и в самом деле могут пролить свет на истину?
– Да, может получиться и так. Кстати, и Феофанов, и Хаминов, которые названы здесь, – он кивнул на письма, – являются членами совета опорного пункта. Сегодня как раз у нас заседание. Примешь участие?
– Конечно! Но прежде мне еще раз хотелось бы встретиться с Васильевой.
…Она зашла в кабинет, ни о чем не догадываясь. Когда Ахмеров показал ей оба письма и попросил объяснить – откуда они и что обозначают, Васильева, видимо, ничего подобного не ожидала: лицо ее покрылось такой мертвенной бледностью, что следователь невольно потянулся к графину с водой. Однако она вялым движением руки остановила его.
– Нет, нет, – прошептала беззвучно. И, немного помедлив, добавила: – Я не скажу, почему это сделала. Все равно вы не поверите. Да и какое это имеет значение…
А когда следователь начал было настаивать на своем, промолвила, еле выдавливая из себя слова:
– Извините. Но я очень плохо себя чувствую.
На этом их встреча завершилась.