На станции Ахмерова ожидал приземистый уазик. Круглолицый молодой шофер в серой солдатской шапке и кирзовых сапогах, увидев Ахмерова, живо выскочил из кабины и приветствовал его по-военному:

– Здравия желаю, товарищ следователь!

Ахмеров протянул ему руку. Пожатие у шофера было крепким и жестким, как у боксера.

– Прислал Миронов? – спросил он, заметив, что в машине никого нет.

– Машину? – уточнил шофер. – Да, точно. Миронов. Сам остался в Предлесье. Километра два отсюда. Извинение просил передать… – Он обнажил в улыбке ровные крепкие зубы. – Да вы не беспокойтесь. Мы его на обратном пути захватим.

– Предлесье… Там случилось что-нибудь?

– Видать, есть что-то. Едем, понимаете, по улице – выбегает женщина, плачет, машет рукой. Алексей Николаевич велел остановиться. Сам остался, а меня вот послал вас встречать.

Он открыл дверцу кабины:

– Садитесь, пожалуйста!

Ахмеров хотел занять место рядом с шофером, но подумал, что в машину должен сесть участковый, захлопнул дверцу.

– Спасибо, я лучше сюда!

Он расположился в салоне, отгороженном от кабины низенькой перегородкой.

Машина обогнула элеватор, пересекла железнодорожное полотно и, миновав небольшую рощицу, выехала на ровное поле, по которому тянулась грязная, лужистая, но еще мерзлая дорога.

Впереди на пригорке виднелась деревня. За нею синели безбрежные леса.

Шофер, который сначала показался Ахмерову разговорчивым, сидел теперь молча, не решаясь, видимо, заговорить первым, и следователь решил сам нарушить молчание:

– Председатель колхоза у вас молодой или старый?

– Зубков-то? – обрадованно поддержал его шофер. – Да лет за шестьдесят будет. Седой уж весь. А так мужик еще крепкий… С Алексеем Николаевичем у них полные лады!

– А что, есть и такие, с которыми у председателя не лады? – хитро прищурил глаза Ахмеров.

– Да нет! – смущенно ответил шофер. – Я не то хотел сказать. Просто у нас считают, что люди они разные, а поняли друг друга сразу. – Он чуть засмеялся. – Алексей Николаевич о себе рассказывать не любит. Вот я и решил заранее… Человек он простой, душевный, с людьми умеет ладить.

– Ну, спасибо, что проинформировал! – сказал следователь как можно мягче и доброжелательней, чтобы окончательно не смутить своего собеседника, который явно хотел сделать что-то хорошее, и про себя подумал: «Ничего, смышленый парень!»

Между тем машина уже въезжала в деревню. Впереди Ахмеров увидел стоящего посреди улицы человека. Вскоре он уже явственно различил: участковый!

Едва машина остановилась, как Миронов, щурясь на солнце и сияя голубизной глаз, подошел к кабине.

– Магомет не напрасно ждал, что гора однажды явится к нему! – с нарочитым восточным акцентом произнес он, пожимая Ахмерову руку, и тут же, зажмурившись, широко улыбнулся.

Ахмеров вспомнил: вот она, та особенность, которая все никак не приходила ему на ум в поезде! Перед тем как улыбнуться, участковый закрывал глаза, будто стесняясь своей улыбки.

Они представились друг другу и сразу же условились говорить на «ты».

– Извини, что не встретил, как полагается, – сказал Миронов, когда расселись по местам и машина тронулась. – Непредвиденный случай…

– Пустяки! – махнул рукой Ахмеров. – Все было как надо. А что у тебя тут произошло?

Участковый снял фуражку и, вынув носовой платок, провел им по крутому гладкому лбу, светло-русым волнистым волосам.

– Ничего особенного. Есть тут один… Последний из могикан, так сказать. На днях отправляем его в лечебно-трудовой профилакторий… – В глазах участкового заиграла смешинка. – Так вот могиканин этот взял на прощание бутылочку и зашел к соседу. А тот недавно с лечения вернулся. Жена его увидела инородную посуду на столе да и хвать по ней скалкой. Бутылка вдребезги. Могиканин в сердцах – на жену. Сосед на него. И началось…

Все рассмеялись…

По обеим сторонам дороги пошел великолепный дубовый лес. Разбуженные шествием весны гиганты, казалось, тяжело потягивались после долгого и крепкого сна, устремив вверх свои узловатые могучие руки. Устоявшийся сумрак манил в глубь таинственного лесного безмолвия.

– Красиво, правда? – сказал Миронов, увидев, что Ахмеров уставился в окно.

Следователь кивнул. Он и вправду был весь во власти пленившей его природы.

– Да, места здесь знатные, – продолжал участковый. – Тебе они, надо полагать, напоминают родные места вашего поэта? – И он вдруг прочитал вполголоса:

Ахмеров посмотрел на него с изумлением.

– Ты знаешь Тукая?

– А что, разве для того, чтобы быть русским, надо знать только Пушкина?

Ахмеров не нашелся сразу, что ответить.

Наступила пауза. Машину сильно тряхнуло на повороте, и шофер подчеркнуто возвестил:

– Приближаемся к «Воротам Любви»!

– Притормози, Костя! – попросил Миронов и, когда машина сбавила ход, обернулся к Ахмерову: – Погляди на это творение!

С краю дороги великанами стояли два огромных дуба, а между ними – маленькая тоненькая березка. Дубы сплелись над хрупким деревцом мощными ветвями, словно схватились в грозном поединке, решая, кому будет принадлежать их белоликая соседка, да так и застыли в схватке, не одолев друг друга.

– «Ворота Любви» – гордость здешних старожилов! – пояснил Миронов. – Про эту лесную скульптуру ходят целые легенды… Когда-то в этих местах жили две сиротки: брат и сестра. Она была писаной красавицей, а он – добрый молодец, косая сажень в плечах. Однажды братец ушел на охоту. Тут же появился злой колдун, схватил красавицу и умыкнул в свои хоромы. Погоревал братец, погоревал, взял хлеба горбушку и отправился на поиски. Случилось, что мимо тех мест проезжал славный удалой богатырь. Прогнал он прочь колдуна и вызволил из плена красавицу. А когда возвращался с нею, то повстречали они братца. Не захотел тот отдать удальцу сестру свою, вступил с ним в единоборство. Пока они боролись, злой колдун и заколдовал всех троих: молодцов превратил в дубы, а девицу – в березку белую. Так и стоят они с краю дороги, зимой укутываясь снегом, а весной распускаясь зеленой листвой. И напоминают людям: не мешайте любви, всегда открывайте ей ворота!..

Закончив рассказ, участковый посмотрел в окно.

– Ну вот и подъезжаем. Как говорит наш председатель Зубков, Большие Вязы справа по курсу…

У подножия крутой горы, всю вершину которой занимал густой еловый лес, показались бревенчатые избы.

Машина, миновав деревянный мостик, въехала на главную улицу. Вскоре она уже остановилась возле двухэтажного белокаменного здания, в котором, судя по вывескам у входа, размещались сельсовет и правление колхоза.

– Начнем с визита к председателю колхоза, пожалуй? – сказал Миронов, вылезая из машины.

Предложение было вполне уместным, и Ахмеров, ответив кивком головы, молча последовал за участковым.

Кабинет председателя находился на втором этаже. Сидевшая в приемной миловидная секретарша, едва увидела их, сразу же оторвалась от пишущей машинки.

– Заходите, пожалуйста! Павел Степанович ждет вас… – улыбнулась она приветливо.

В дверях их встретил небольшого роста коренастый старик с толстыми и короткими, как лапы медведя, руками. Смуглое по своей природе лицо его казалось еще темнее – видимо оттого, что его обрамляли белые, словно облитые молоком волосы, под крупным прямым носом, как у моржа, свисали седые прокуренные усы. Синие глаза старика смотрели с прямотой и ясностью.

– Ахмеров Ахмет Шарипович. Не так ли? Мне тут уже звонили из райцентра… Ну, а я Зубков Павел Степанович! – любезно отрекомендовался он, приглашая их в глубь кабинета. – Как добрались?

– Спасибо, Павел Степанович. Отлично! – отметил следователь, бросив взгляд на красовавшийся на тумбочке в углу сноп прошлогодней пшеницы.

– Ну и слава богу! – деловито сказал Зубков. Голос у него был низкий, хриплый. – Вот и мы здесь стараемся не подкачать. Весна нынче, сами видите, скорая выдалась. Так и тычет, так и тычет в шею… Должно, год жаркий намечается. Вон даже дед Пахом, что три года уже лежит на печи с хворью, и тот сегодня выбрался на улицу. Про трактора да сеялки спрашивал… – Он зычно рассмеялся, потом краем глаз поглядел на участкового, будто ища поддержки. – А вы, как я слышал, по письму Полинки нашей приехали?

Ахмеров кивнул.

– Да… – председатель озабоченно вздохнул, нахмурил брови.

– Что так тяжело, Павел Степанович, может, у вас по этому поводу есть какое-то мнение? – поинтересовался следователь.

В это время в дверь просунулась кудрявая женская головка.

– Ой, Алексей Николаевич! Как хорошо, что вы здесь! Вас искал Прохор Ильич. Зайдите к нему на минутку, пожалуйста!

Головка тут же исчезла.

– Я сейчас… – поднял руку участковый и, быстро встав с места, вышел из кабинета.

– Видите, – кивнул ему вслед Зубков. – Без Алексея Николаевича ни дня, ни часа. Одно слово: у-част-ко-вый!

Председатель подошел к окну и, открыв форточку, закурил. Попыхивая трубкой, удовлетворенно кашлянул и повернулся к Ахмерову:

– Раньше наш участок обслуживали люди из райотдела. Кто придется. А потом вот должность участкового дали. Сначала работал Хаминов Иван Тимофеевич. Хорошо трудился, но свалил его инфаркт и – само собой – пришлось проводить на пенсию. И тут появился наш новый участковый. Не сразу нашли мы с Алексеем общую гавань… Скажу, к примеру, заходит он ко мне недельки через две, как его участковым назначили, и говорит: «Деньги мне нужны, Степаныч. Приличная сумма нужна». А я ему: всем нужны деньги, милый мой. И я бы от них не отказался… «Да не лично мне нужны, – смеется он. – Хочу я в нашем селе опорный пункт обосновать. Они уже во всех городах имеются и действуют успешно». И давай рассказывать про эти самые опорные пункты. Тут Прохор Ильич, наш председатель сельсовета, был. Насторожились мы: экий хват, думаем, выискался! Работает без году неделю, а уже хочет из деревни город сделать. – Зубков негромко засмеялся, поправил усы. – Слушали мы его, слушали, да и не выдержали наконец. А не боишься, мол, что и деньги наши, и опорный пункт твой просто-напросто в трубу вылетят, ведь это тебе не доску прибить? Не растерялся тогда Лешка. У нас как раз намедни случай был: один шофер по пьянке разбил машину, груз ценный попортил и человека, что ехал с ним в кабине, покалечил. Так Миронов мне это дело так преподнес, что хоть за голову хватайся! Вместе с нашим экономистом подсчитали все до копейки: и деньги, затраченные на обучение шофера, и стоимость машины с грузом, и разницу между зарплатой и пенсией, что доплачиваем пострадавшему. Цифра, я вам скажу, получилась внушительная. Переговорили мы между собой, с районным руководством посоветовались и решили: быть в нашем селе опорному пункту. Здание за четыре месяца отгрохали. Миронов глаз со строителей не спускал, пока не закончили объект. А потом, гляжу, стал людей себе подбирать, советы, оперативные отряды какие-то создавать… – Он опять рассмеялся. – И меня, старика, пришвартовал к этому делу. Не отговорился… Скажу вам честно: не зря он все это затевал. Порядок стал в колхозе, что надо!

Председатель затянулся в последний раз, повертел в руках трубку и, высыпав пепел в урну, вернулся к столу.

– Да, вы меня тут насчет Полинки спрашивали… Так вот, скажу вам от чистого сердца: не верю я в эти слухи насчет сережек и прочего. Хоть казалось бы все против нее, а я не верю. Просто хорошо знаю Полинку. Может быть, даже во много крат лучше, чем другие. И поймите, не может, не может она…

Он недоговорил: в кабинет вошли Миронов и с ним еще какой-то высокий худощавый человек в щеголеватом светлом костюме, на лацкане которого поблескивал депутатский значок.

Следователь, повинуясь привычке, поднялся с места. Миронов представил ему вошедшего:

– Познакомьтесь, Ахмет Шарипович. Это наш председатель сельсовета товарищ…

– Шамаев Прохор Ильич! – с манерной улыбкой отрекомендовался тот и несмело, словно обладал недюжинной силой, пожал руку.

Это был человек лет сорока пяти, кареглазый, с чуть заостренным носом и выступающим вперед подбородком. Редкие русые волосы как бы протекали тонкими струйками через его обширную лысину и завитушками спускались к бровям.

– Очень хорошо, что вы приехали, Ахмет Шарипович! – многозначительно сказал он, когда все расселись. – Мы тут оказались в весьма затруднительном положении… – Он неловко потер руки, словно не решаясь говорить дальше.

Ахмеров успел заметить: Зубков скользнул по фигуре Шамаева неприязненным взглядом.

– Дело в том, Ахмет Шарипович, – продолжал Шамаев, – что поведение нашего бывшего председателя исполкома сельского Совета Васильевой Полины Ивановны, из-за которой, как я слышал, вы и приехали, становится странным и в некотором роде нетерпимым. Так вот, на завтра у нас назначено заседание исполкома, было бы неплохо, если бы вы согласились принять в нем участие.

Ахмеров недоумевающе улыбнулся.

– Простите, Прохор Ильич, я вас не совсем понимаю… В качестве кого вы предлагаете мне принять участие в заседании исполкома и для каких целей, если не секрет?

– Мы, знаете ли… с Алексеем Николаевичем посоветовались… – Шамаев замялся и неуверенно взглянул на участкового.

Зубков, доселе сидевший в угрюмом молчании, вмешался:

– Да говори же ты прямо, Прохор Ильич! – сказал сердито и встал из-за стола. Сделав несколько шагов по комнате, снова задымил трубкой, успокоился и докончил уже более мягким тоном, обращаясь к Ахмерову: – Тут Прохор Ильич собирается Полинку из депутатов отзывать. Заседание исполкома по этому вопросу даже назначил. А рука, видно, дрожит. Поддержка авторитетных лиц требуется. Вот он и решил привлечь вас на свою сторону…

– Зря вы так, Павел Степанович, – нахмурился Шамаев. – Вам ведь хорошо известно, что не во мне дело. Я понимаю: Васильевой пришлось нелегко. Но нельзя же раскисать до такой степени. Замкнулась, понимаете ли, в себе. Устранилась от всякой общественной работы…

Голос председателя сельсовета звучал все более довольно, и лишь опытным слухом Ахмеров улавливал в нем фальшивые, наигранные нотки.

– Даже на сессии перестала ходить! Волком на всех смотрит. А за что, спрашивается? Депутаты все видят, Павел Степанович, все! И мы не можем каждый раз молчать, пускать в глаза пыль…

Шамаев в раздражении подтянул галстук и замолчал, уставившись неподвижным взглядом в сноп пшеницы.

– Говорить вы можете хорошо, Прохор Ильич, это мы все знаем, – проворчал Зубков. – Но скажите, положа руку на сердце, сами-то вы хоть раз побывали у Полинки, разговаривали с нею, пробовали понять и почувствовать тоску ее души?

Шамаев лишь улыбнулся и укоризненно покачал головой.

– Ай, ай, ай, Павел Степанович! Как вы любите иногда погорячиться. И все зря. Конечно же, пойти к Васильевой – дело несложное. Но поймите, в моем положении это не совсем удобно. Полина Ивановна незамужняя женщина. Живет совершенно одна. Я тоже, как вам известно, вдовец. И не забывайте, в конце концов, я занимаю пост, оставленный ею и оставленный отнюдь не добровольно. Где гарантия, что она, да и все остальные не истолкуют мое посещение как попытку умиротворения?

– Гарантия, умиротворение… Эх, Прохор Ильич, Прохор Ильич… – обронил в сердцах Зубков и отвернулся к окну, продолжая курить свою трубку.

Продолжать разговор дальше не имело смысла, и следователь решил, наконец, вмешаться – подвести черту.

– Теперь я, кажется, понял вас, Прохор Ильич, – деловито сказал он. – Мне жаль, но участвовать в заседании я не смогу. Не смогу по двум причинам. Во-первых, на сегодняшний день я знаю о Васильевой и ее неприятностях не более, чем вы или любой другой житель этого села. Во-вторых, я как раз и приехал затем, чтобы разобраться во всей этой истории и принять окончательное решение, а для этого потребуется время…

– Вы не могли бы уточнить, – живо заинтересовался Шамаев, – сколько именно времени? – Хотя улыбка сошла с его лица, он по-прежнему пытался быть любезным.

– Не знаю, – пожал плечами следователь. – Но большим запасом времени я не располагаю…

– Стало быть, вы считаете, что заседание исполкома надобно отложить?

– Конечно!

– Ну что же, ясно, – встал Шамаев. – Теперь я, пожалуй, могу уйти.

Как и в начале встречи, он мягко пожал следователю руку и направился к двери. Перед тем как выйти, обернулся и сказал стоявшему у окна председателю колхоза:

– Вот видите, Павел Степанович, оказывается, можно прийти к единому мнению и без излишних баталий…

Зубков ничего ему не ответил. А когда Шамаев вышел из кабинета, сел к столу и спросил у участкового:

– Где решил устроить гостя-то?

– Будет жить у меня, – не задумываясь, ответил Миронов.

– Правильно. Вдвоем веселее и сподручнее… Благих начинаний, как говорится. Пусть сопутствует вам сама матушка-правда.