Вагон был почти пуст. Пройдя несколько рядов, Ахмеров положил на полку портфель и расположился поудобнее на сиденье у окна. Расстегнул пальто, снял шляпу. Не любопытство, а скорее профессиональная привычка заставила его поглядеть на попутчиков.
Неподалеку, в углу, сидела молодая пара: кудрявый паренек с удивленно выпученными синими глазами и такая же юная девушка с белыми, распущенными по плечам волосами. Паренек дергался, суетился, что-то нашептывал своей спутнице, касаясь губами ее уха, а та лишь улыбалась уголками маленького рта, опустив ресницы. Чуть ближе разместилась дородная женщина в белом полушубке. Одной рукой она удерживала на коленях объемистую корзину, другой время от времени теребила сидящего рядом, изрядно захмелевшего мужчину, как было видно, – мужа. Напротив них, опершись на палку, дремал сгорбленный старик. Наконец, рядом сидел бледный тощий мужчина с крупным сизым носом и маленькими, чуть виднеющимися в прорези массивных век глазами.
Электричка курсировала между городом и райцентром. В дневное время пассажиров в ней ездило мало. Зато утром и с наступлением вечера вагоны до отказа заполняли рабочие, служащие железной дороги, студенты.
Тощий мужчина пытался заговорить с Ахмеровым, находя связь между ранним наступлением весны и его возможным влиянием на другие времена года. Но Ахмеров разговора не поддерживал: его занимали иные мысли. Вернувшись вчера из райкома, он до поздней ночи просидел над делом Васильевой, изучал его, что называется, до ниточки. И сейчас ему хотелось еще раз переварить все прочитанное, дать волю размышлениям. А поразмышлять было над чем…
История с золотыми серьгами начиналась так.
Жила в Больших Вязах вдова одного закоснелого кустаря, некая Уварова Евгения Ивановна, шестидесяти трех лет. Пенсии она не получала, существовала на сбережения, что остались после мужа. Одиноко жила, нелюдимо. Раз в год к ней приезжала из Баку дочь Анастасия с мужем Николаем Кожемякиным и сыном Володей, которого они, в конце концов, оставили у бабушки. Время от времени наведывался к Уваровой сын ее Петр, капитан дальнего плавания. Разное говорили об угрюмой вдове. Но все слухи и разговоры сводились к одному: не с пустыми руками приезжают к ней дочь с зятем, привозят будто бы разные вещички и продают в деревнях поблизости. Не без выгоды, разумеется. И когда года полтора назад прибыли Кожемякины в Большие Вязы с очередным вояжем, то поступил в милицию тревожный сигнал: Кожемякины втридорога барахлом торгуют, посреди бела дня обирают народ. Исходило это сообщение от председателя сельсовета Васильевой…
Приехала милиция. Произвела у спекулянтов обыск, вещей разных изъяла множество.
Кожемякина арестовали сразу же. Началось следствие…
Суд состоялся через месяц, прямо в селе. Уварову и ее дочь осудили условно. Николая Кожемякина лишили свободы на три года.
А через несколько дней в милицию поступило новое заявление. На этот раз от Евгении Уваровой. Только что избавившаяся от судебных пут старуха, заливаясь слезами и поминая всех святых, уверяла, что Васильева еще до того, как началось следствие, получила от нее лично в виде взятки пару золотых сережек с рубиновыми камешками, обещая поддержку ей и зятю в их предприимчивом деле. После некоторой заминки на квартире Васильевой решили сделать обыск. Инспектора от отдела БХСС, которым поручили первичное разбирательство, чувствовалось, мало верили заявлению! Каково же было их изумление, когда в сундуке, стоявшем в углу прихожей, обнаружили маленькую коробочку, а внутри нее – пару золотых сережек с рубиновыми камнями. Завмаг Поликарпова уверенно опознала сережки, заявив, что недавно их купила в магазине Уварова.
После случилось непредвиденное. Уварова скоропостижно скончалась, предусмотрительно завещав все свое движимое и недвижимое имущество дочери, немедля приехавшей из Баку и окончательно поселившейся в Больших Вязах.
Председатель сельсовета Васильева отвергала заявление Уваровой как клеветническое, но пояснить, каким образом серьги оказались в ее доме да еще в сундуке, так и не смогла. Ничего вразумительного не дала и экспертиза. А что касается Кожемякиной и ее мужа, то те лишь угрюмо пожимали плечами. Вскоре дело было передано в прокуратуру…
Анализируя документы, оформленные и аккуратно подшитые к делу Бердниковым, Ахмеров ни разу не усомнился в его недобросовестности, не подумал о предвзятости старого следователя. Нет, старик поработал на совесть, хотя и тут в конечном счете не исключалась ошибка. Ахмеров хорошо представлял трудности, с которыми сталкивался Бердников. Два человека – и между ними истина! Одного из этих двоих уже нет в живых! И никаких очевидцев. Кто прав? Да, здесь одной лишь логикой не отделаешься! Мог ли Бердников построить обвинение против Васильевой на тех доказательствах, которые удалось добыть в ходе следствия? Мог бы, пожалуй. Серьги-то, в конце концов, найдены в сундуке Васильевой, а не возле ее ворот. Но через толщу уголовного дела проступали три истины, которые невозможно было ни обойти, ни закрыть на них глаза. Васильева получила взятку – и сама же сообщила о преступлении куда следует. Это первое. Второе: зная о заявлении Уваровой, не убрала изобличающее ее доказательство – серьги. Наконец, Уварова утверждала, что преподнесла серьги Васильевой еще до уголовного дела, а завмаг Поликарпова уверяет: серьги были проданы за несколько дней до суда. Как раз в это время Уварова ездила в райцентр получать обвинительное заключение. Эти три истины, вероятно, не только прибавили неуверенности Бердникову, но и побудили его написать в постановлении о прекращении дела весьма отдаленную от конкретности фразу, означавшую, что серьги были умышленно подброшены Васильевой. Кем? Той же Уваровой, например. Васильеву такой незакрепленный фактами вывод не устраивал. Она хотела полной реабилитации…
Ну, а что может сказать об этих серьгах он, Ахмеров? Ничего, пока ничего. После окончания следствия серьги были возвращены дочери Уваровой. Ахмеров видел их лишь на фотоснимке в деле, да и то в черно-белом изображении. Может, они были настолько красивы, что сломили волю Васильевой, сбили ее с толку или просто вызвали ту минутную слабость, которая иногда толкает людей на роковые поступки. А может, их появление в доме Васильевой чистая случайность, может, они и в самом деле суть зловещей клеветы?
Клевета… С нею у Ахмерова свои личные счеты.
Жили они тогда в небольшом селе на берегу Волги.
Отец Ахмерова, красавец-великан с добрыми живыми глазами и копной вьющихся черных волос, был известен в округе как превосходный сельский лекарь. «От нашего Шарипа болезнь в болоте прячется!» – говорили о нем крестьяне, собираясь вечерами у рыбацкого костра под крутыми волжскими берегами. Да, с усердием и старанием лечил людей сын Бикмурзы Шарип, видя в этом смысл и радость жизни. Но не менее громкая слава приходила к нему каждой весной, после окончания посевных работ, на Сабантуе. На вершине горы, где, как утверждают, когда-то стоял Пугачев с войском, разгорался этот веселый праздник. Никто из его участников-борцов не выдерживал мощного натиска сельского лекаря. И не было случая, чтобы уходил Шарип с Сабантуя без главного приза – барана.
Совсем иначе выглядела мать Ахмерова, маленькая и легкая, как бабочка. Отец иногда в шутку называл ее принцессой на горошине.
Насколько Ахмет помнил, в их семье всегда царили добрые и мирные отношения. Казалось, и отец, и мать дополняют друг друга, считая пустым делом противопоставлять свои характеры или предъявлять друг другу какие-либо претензии.
С приходом отца в доме все оживало. Мать торопливо вытаскивала из печки ароматные беляши, приглашала всех к столу. Отец снимал шляпу, мыл руки, довольный от исполненного за день дела.
Ахмет вертелся тут же: подавал полотенце, потом мыл руки сам.
Семилетний мальчишка верил, что так будет всегда. Но пришла ночь – осенняя, дождливая, тревожная…
Ахмет лежал под одеялом, свернувшись в клубок, и под завывание ветра думал о ведьмах и страшных дивах, явившихся к нему из сказок, что по вечерам рассказывала мать, сидя за прялкой. Ему было жутко и в то же время приятно от того, что рядом за ситцевыми занавесками спят отец и мать, которые чуть что сразу придут на помощь, прогонят злодеев. И что эти дивы и ведьмы в сравнении с его отцом, играющим тяжелой гирей, как мячиком!
И вдруг стук, негромкий, притаенный…
Дрожащими руками мать зажгла лампу, открыла дверь. Накинув на плечи старый пуховый платок, застыла у стола в каком-то тревожном ожидании.
Их было трое: двое штатских и один в военной форме. Они подозвали к себе отца, что-то сказали ему. Отец начал одеваться, лицо его было бледным, губы плотно сжаты. «Не беспокойся», – сказал он матери, потом подошел к нему, Ахмету, ласково потрепал по щеке теплой рукой – и ушел. А на улице выл ветер, дождь по-прежнему бил в стекла…
Долгое время об отце не было известно ничего. И только через два года чья-то добрая рука переправила им небольшой клочок бумаги, на котором тушью или ваксой было нацарапано: «Я жив и здоров. Нахожусь далеко от вас, наверное, сами догадываетесь где. Написал две жалобы по поводу случившейся несправедливости. Надеюсь, разберутся. Знай, Мавлида: я ни в чем не виноват. И береги сына. Береги ради справедливости на этой земле. Ваш Шарип». А через два года администрация какой-то сибирской колонии сообщила о тяжелой болезни и смерти Шарипа Ахмерова.
Лишь много лет спустя раскрылась мучительная тайна ареста отца. Тихий, неприметный на вид сосед Габдулла, умирая, поведал матери Ахмета в присутствии всей родни о своей тайной и безответной любви к ней, которая заставила его взять на душу грех – написать в НКВД письмо, преисполненное черной клеветы и глухой зависти к своему соседу…
Ахмерову стало не по себе. Смущенно оглядевшись, он припал к окну вагона, желая хоть как-то отвести нахлынувшие чувства и тяжелые воспоминания.
«Какое голубое небо»! – удивился он. Оно и в самом деле было настолько ясным и голубым, что березы за придорожной полосой, казалось, тихо погрузились в легкую, бирюзовую дымку. И от этого повеяло таким весенним теплом, что сердце, наполненное тревогой, снова забилось ровно и спокойно.
Ахмеров подумал: жизнь из окна мчащегося поезда смотрится, как веселый рисованный фильм. Только что набежала вереница берез, и вот уже они где-то позади, в конце поезда. На смену им, словно вышедшие из старой сказки, показались бревенчатые избы с резными крашеными ставнями. Бородатый мужичок в цветастой душегрейке сбрасывал с навеса сено, а снизу, нетерпеливо вытянув шеи, стояли два маленьких теленка… Сверкая новенькими ведрами, кокетливо вышагивала к колодцу деревенская красавица… У обочины дороги молодой паренек в форме сотрудника ГАИ проверял документы у маститого шофера.
В голову пришла мысль об участковом инспекторе. Вечером Ахмеров связался с ним по телефону, просил встретить на станции. Тот охотно согласился. Ахмеров был знаком близко со многими оперативными работниками из райотдела. А вот с участковым инспектором Мироновым иметь дело раньше не приходилось. Он знал, что Миронов приехал откуда-то из Сибири, причем почти в одно и то же время, что и он. Раза два он видел его на совещании в милиции. Высокий, приятной наружности старший лейтенант, как помнится, блондин. Было еще что-то отличительное в его внешности. Но что именно, Ахмеров вспомнить не мог: слишком мимолетным было их знакомство.
Ахмеров взглянул на часы. Ехать оставалось не так уж много.