Широкое, вычищенное до блеска окно открывало вид на хорошо знакомую окраину, за которой начинались потемневшие уже снежные поля. Верхушки холмов, похожие на облысевшие головы вросших в землю великанов, чернели проталинами. Еще дальше, у самого горизонта, – наглухо окутанные дымкой стояли в задумчивости леса. Ярко и приветливо светило полуденное солнце.
Полюбовавшись красками рано пришедшей весны, Ахмеров отошел от окна и посмотрел на часы. Что-то долго не было шефа…
Полчаса назад прокурор пригласил его в кабинет, велел взять из архива одно прекращенное около года назад уголовное дело и дожидаться его, намекнув на то, что им предстоит пойти к первому секретарю райкома партии.
Интересно, зачем понадобилось это дело секретарю? Да и сам он, Ахмеров, – ведь известно, что вел уголовное дело тогдашний следователь Бердников. Лишь он один знает назубок материалы следствия. А впрочем, где его искать сейчас? Бродит, небось, где-нибудь со своим ружьишком…
Послышался звук закрываемой двери, шаги – и в кабинет вошел прокурор, высокий, статный, интеллигентный.
– Ахмет Шарипович, вы готовы? – сухо спросил он, заправляя под шапку волнистые каштановые волосы, придававшие его открытому лицу какое-то особенное благородство, но, увидев, что Ахмеров уже одет и ждет его, лишь махнул рукой, осведомившись на всякий случай: – Дело-то не забыли взять?
– Не забыл, Игорь Антонович. Здесь оно, – ответил Ахмеров и для убедительности похлопал ладонью по кожаному бочку портфеля.
– Тогда идемте. Байрам Исмагилович ждет…
Кабинет секретаря райкома был просторен, уютен и, казалось, вбирал в себя всю яркость и свежесть теплого весеннего дня. Большие, чуть приоткрытые окна с легкими, почти прозрачными шторами по бокам. Стены отделаны крупными матовыми плитами, в центре – барельеф вождя. Посреди кабинета два узких, приставленных друг к другу стола и два ряда невысоких мягких стульев. Возле боковой стенки, снабженный электролампой и письменными принадлежностями, еще один столик. За ним и сидел хозяин кабинета.
Сросшиеся на переносице густые с проседью брови, прямой взгляд чуть раскосых карих глаз, орлиный нос и раздвоенный подбородок выдавали в нем человека волевого, решительного, а строгий темно-серый костюм, такого же цвета с полосками галстук и сияющая белизной сорочка подчеркивали изысканность и аккуратность.
Кто-то из работников райкома говорил Ахмерову, что до войны Давлетбаев окончил юридическую школу, на фронте был членом военного трибунала, о чем он сам якобы всегда рассказывает с гордостью. До этого Ахмерову приходилось раза два бывать на приеме у секретаря. Эти встречи убедили его: в правовых вопросах Давлетбаев отнюдь не новичок. Знал, вероятно, об этом и прокурор.
Секретарь с минуту сидел молча, словно изучал вошедших. Затем, пригласив сесть, потянулся рукой к лежащей на краю стола папке, извлек из нее несколько исписанных листов, сложенных вместе и сцепленных скрепкой. Неторопливо перелистал их:
– Васильева Полина Ивановна… Вам эта фамилия известна, надо полагать…
Прокурор утвердительно кивнул головой. Глаза его под стеклами очков казались прищуренными и чуть настороженными. Ахмеров продолжал сидеть неподвижно и лишь морщил лоб. Знакома ли ему была эта фамилия? И знакома, и нет. Когда он приехал сюда из другой области, чтобы заменить уходившего на пенсию следователя Бердникова, тот как раз завершал расследование дела Васильевой… Бердников не делился впечатлениями, не заходил к нему искать «вторую истину», как это обычно принято у следователей, но несколько раз жаловался, возвращаясь с ним домой после работы: «Ох, и замучился я с этой председательшей!..» А потом он дело закрыл, сдал Ахмерову все числившееся за ним казенное имущество и уехал, навсегда поселившись в одном из таежных уральских поселков, чтобы «охотиться на глухарей и забыть про уголовный кодекс».
– Этим делом, кажется, занимался Бердников? – как бы отвечая мыслям Ахмерова, продолжал секретарь. – Да и вы, наверное, Игорь Антонович, оставались не в стороне.
– Верно, Байрам Исмагилович. Дело это я помню хорошо.
– Дело-то да. Ну, а лично Васильеву, как человека, вы знаете?
– Видите ли, Байрам Исмагилович, – сконфуженно улыбнулся прокурор, – мы, говоря конфиденциально, изучаем личность каждого подследственного, стараясь ничего не упустить…
– Подследственного?.. Но, Игорь Антонович, подследственной, уж коли вы так выразились, она стала не сразу вот, вдруг. Была председателем исполкома сельского Совета. Вы понимаете? Органа Советской власти на селе! – Давлетбаев откинулся на спинку стула. – Да и не в одном этом дело. Жизнь этой женщины необыкновенна, если вы знаете. Смолоду осталась без мужа. Умер ребенок… Другая бы на ее месте света белого стала сторониться. А она была передовым комбайнером, бригадиром. Окончила заочно техникум. Орденом три года назад награждена… – Секретарь остановился, нахмурил брови и произнес, сокрушаясь: – Да, плохо, очень плохо получилось. А ведь я знал: эта женщина нуждается в помощи… – Он перевел взгляд на бумаги, которые все держал в руке, выбрал нужный листок. – Вот послушайте, что она пишет. – И, как бы задумываясь над каждым словом, начал медленно читать:
«Прошло уже более года. Вот и весна вернулась с добрыми приметами. А у меня на сердце, как и прежде, лед. И дышать тяжело, и сон не приходит. Как будто бы и окончилось это недоразумение с золотыми серьгами, оставили меня в покое. Но вся беда в том, что окончилось, а не решилось. Иначе не было бы так тягостно на душе. Да и по глазам людей вижу: нет у них полной веры в мою невиновность. Смотрят и будто говорят нутром своим: не очистилась ты еще, не искупила греха своего. Но как убедить их мне, простой одинокой женщине, если и люди, специально призванные для этого, не смогли их разуверить. Так вот и хожу я с клеймом на лице и на сердце, и словно бы нет никому до этого дела. Прошу, не поймите меня превратно. Работой и всем необходимым я обеспечена. Но не могу я жить так дальше. Не могу больше сносить глухого людского молчания…»
– Глухого людского молчания… – повторил Давлетбаев. – А ведь и в самом деле, что может быть тяжелее этого?
Он отложил письмо и испытующе посмотрел на прокурора.
– Скажите, Игорь Антонович, откровенно: по-вашему, слова эти не пробуждают мысли о необходимости более тщательного расследования?
Прокурор растерянно развел руками.
– Простите, Байрам Исмагилович, но прокуратура занималась делом Васильевой целых два месяца. Выполнены все необходимые следственные действия. Они нам представляются исчерпывающими.
Слушая этот разговор, Ахмеров первый раз за все время их совместной работы вдруг почувствовал какое-то неудобство за своего шефа, которого он знал как человека чуткого, внимательного, справедливого. «Не слишком ли он упрощает суть разговора? Ведь дело-то, кажется, действительно не из обычных?»
Ответ прокурора не удовлетворил секретаря райкома, и он сыронизировал:
– Вы знаете, Игорь Антонович, древним людям, пока они плутали в собственных представлениях, тоже казалось, что край земли где-то за огородами…
– Спасибо за комплимент, Байрам Исмагилович, – сказал обиженно прокурор, – но в данном случае край земли определен границами законченного уголовного дела, которое находится у меня в портфеле. И нас никто не может упрекнуть в ошибке. Васильевой не предъявлено обвинение по необоснованным мотивам, а наоборот, дело прекращено!
– Совершенно верно, прекращено! – встал из-за стола секретарь. – Но как? По каким основаниям? – он прошелся вдоль стола и снова сел на свое место. – Что вы, к примеру, записали в своем постановлении?
Прокурор привычным движением открыл портфель, вытащил из него пухленький томик деловых бумаг в желтой, снабженной номером обложке и замер в вопросительной позе.
– Да прочтите, прочтите, пожалуйста, постановляющую часть! – вывел его из состояния нерешительности секретарь.
Прокурор перевернул дело с обратного конца и, видимо, подчиняясь силе привычки, выработанной на судебных процессах, привстал и, чуть повысив голос, прочитал:
«…Уголовное преследование в отношении Васильевой Полины Ивановны прекратить за недоказанностью ее вины, о чем…»
– Вот видите! – прервал его Давлетбаев. – Прекратить за недоказанностью… В этой формулировке скорее заключена неуверенность, беспомощность, извините, нежели истина, истина, которая, кстати говоря, должна быть результатом любого поиска. Тем более поиска, связанного с судьбой человека!
«Это правда», – подумал Ахмеров, ощущая все большее желание проникнуть в тайну загадочных золотых сережек, которые лишили сна и покоя бывшего председателя сельсовета – женщину драматической судьбы.
– Не обижайтесь, Игорь Антонович, – сказал секретарь райкома, подойдя к сидящему прокурору и положив руку на его плечо. – Я совсем не собирался упрекать вас в бездействии или сводить на нет значения тех следственных действий, которые вами уже выполнены. – Он взял подшивку из рук прокурора и сунул ее в раскрытый портфель. – Но согласитесь, Бердников ведь тоже не чародей. Может быть, упустил что-то… Может быть, слишком торопился на пенсию, а?
Они оба переглянулись и одновременно рассмеялись.
– Словом, я просил бы вас еще раз самым тщательным образом изучить обстоятельства этого дела. И чем скорее, тем лучше.
Последние слова секретаря райкома были обращены к обоим, и, когда Ахмеров встал, чтобы пожать протянутую ему руку, Давлетбаев как-то по-дружески, озабоченно, напутствовал его:
– Продумайте все хорошенько. И, пожалуйста, не торопитесь…