^Директор школы Халилов встретил их в коридоре и радушно пригласил в кабинет.

Не мудрствуя лукаво, следователь и участковый поделились с ним новостями, рассказали о результатах осмотра дома Васильевой. Халилов слушал спокойно, отвечая легким кивком головы, но когда следователь заговорил о лоскутке, обнаруженном в расщелине окна, и высказал свои соображения относительно загадочной находки, он вдруг насторожился:

– Погодите, погодите! Вы говорите – пиджак или брюки? А ведь Елизавета Михайловна, кажется, рассказывала мне о чем-то подобном, связанном с Володей Кожемякиным и его школьным костюмом.

– Какая Елизавета Михайловна? – живо поинтересовался следователь.

– Классный руководитель Володи… – сосредоточенно морщил лоб директор. – А впрочем, зачем ломать голову? Сейчас, минутку. – Он поднял телефонную трубку. – Учительская? Елизавету Михайловну, пожалуйста. – Лицо его просияло: – Елизавета Михайловна? Зайдите ко мне на минутку, пожалуйста. И еще… – он отвел в сторону руку с трубкой и спросил Ахмерова: – Володю Кожемякина тоже пригласить?

Следователь утвердительно кивнул.

Халилов вновь приник к телефону:

– Елизавета Михайловна, приведите с собой Кожемякина. Да, Володю Кожемякина. Ждем вас.

Прошло немного времени, прежде чем в коридоре послышались шаги и предупредительно-ласковый голос сказал: «Подожди здесь немного», а вслед за этим открылась дверь и в кабинет вошла женщина лет сорока, худенькая, невысокая, в кримпленовом костюме голубого цвета. Из-под стекол больших роговых очков смотрели умные строгие глаза.

– Здравствуйте! – пошевелила она тонкими губами и, обратив взор на Ахмерова, представилась: – Козырева Елизавета Михайловна.

– Проходите, Елизавета Михайловна, проходите, пожалуйста, – поднялся с места Халилов и, придвинув ей стул, посадил рядом с участковым. Взглядом указал на Ахмерова. – Будьте знакомы, это следователь районной прокуратуры Ахмеров Ахмет Шарипович. Он приехал по делу Васильевой. Помните, наверное, эту историю с серьгами?

– Следователь… Васильева… серьги… – растерянно улыбнулась Козырева и с недоумением посмотрела на директора. – Но, простите, чем я могу быть полезна в данном случае?

– Дело в том, Елизавета Михайловна, что Ахмет Шарипович интересуется Володей Кожемякиным.

После этих слов недоумение Козыревой, казалось, возросло еще больше.

– Кожемякиным?.. Конечно, я классный руководитель Володи, – сказала она с улыбкой, в которой скорее было больше досады, чем любезности, – это верно. Но, честное слово, Агзам Халилович, об этом мальчике мне известно почти столько же, сколько и вам.

При всей своей добропорядочности Козырева, очевидно, принадлежала к числу тех людей, которые не очень-то любят, когда в следственных делах обращаются к ним, ожидая помощи.

Сидевший напротив Ахмеров незаметно кивнул Халилову: мол, ближе к делу.

– Хотелось бы выяснить вот что, Елизавета Михайловна, – сразу же понял его директор. – Помните, вы рассказывали мне о каком-то недоразумении, что ли, возникшем у вас с Володей из-за школьного костюма? По-моему, это было в начале предыдущего учебного года…

– Помню, конечно. Отчего не помнить? – сказала Козырева, и недоумение на ее лице мгновенно растаяло: его сменила сдержанная педагогическая строгость.

– Вот и прекрасно, – вмешался, наконец, в разговор следователь. – Расскажите нам, пожалуйста, об этом случае. И подробнее, если можно…

– Подробнее? – пожала плечами Козырева. – Знаете, я вас должна сразу разочаровать. Каких-то занятных подробностей от меня, пожалуй, не услышите. Но то, что мне известно, я расскажу. Агзам Халилович прав, это произошло в начале сентября позапрошлого года. Еще до учебных занятий у нас состоялся педсовет, где говорилось об обязательном ношении учащимися школьной формы. – Она повернулась к директору. – Тогда вы, Агзам Халилович, сказали: на уроки только в школьной форме. – После того как тот ответил ей кивком головы, продолжала: – И вот представьте; в нашем классе с этим был полнейший порядок. Вдруг является однажды Володя Кожемякин на урок в сером форменном пиджаке, как это полагается, и в черных брюках! Естественно, я пыталась выяснить, в чем дело. Разговора у нас с Володей не получилось: он вел себя более чем странно. Был неразговорчив, нервничал. Тогда я отправила его домой и велела явиться в школу вместе с бабушкой. В тот день он больше не приходил, а наутро бабушка привела его в школьной форме прямо ко мне еще до начала уроков. Извинялась очень, объясняла: во время игры Володя испачкал брюки, и она утром постирала их. На этом конфликт, как говорится, был исчерпан. Правда, Володя дня два был неразговорчив…

«Может, предъявить лоскуток для опознания? – подумалось следователю, но тут же пришли другие мысли: – А что это даст сейчас? Лоскуток долгое время пробыл под дождем и солнцем, порядком изменился в цвете… Да и что он значит без того предмета, с которым составляет единое целое? Право, не стоит торопиться».

Ахмеров внимательно посмотрел на Козыреву.

– Объяснение Уваровой насчет брюк вам показалось убедительным?

Этот в общем-то довольно стандартный вопрос был задан следователем чисто из расчета на женское любопытство. Но расчет не оправдался. Козырева лишь неопределенно пожала плечами.

– Ну, хорошо, – не стал углубляться следователь. – Пригласите, пожалуйста, Кожемякина.

Козырева встала, мягкой пружинистой походкой подошла к двери и, приоткрыв ее, негромко позвала:

– Кожемякин! Заходи, Володя.

В кабинет вошел мальчишка лет одиннадцати-двенадцати, худенький, с глубоко сидящими черными, печальными глазами, высоким лбом, на который косой челкой спадали густые русые волосы.

Было в этом мальчугане что-то от капитана Уварова, которого Ахмеров знал по фотографии, но только очень раннее, не успевшее оформиться. «Должно быть, Петр с сестрой тоже похожи друг на друга», – мысленно заключил он.

Козырева между тем усадила Володю возле столика, за которым сидел Ахмеров, прямо напротив него, сама тоже присела рядом, опекающе похлопав по спине своего воспитанника.

Мальчуган на мгновенье глянул на Ахмерова, потом вздохнул и уставился на ножку стола, которая в другое время вряд ли бы привлекла его внимание.

– Ну, что ж, давай будем знакомиться, – дружелюбно сказал Ахмеров. – Меня величают Ахметом Шариповичем. Я работаю следователем в прокуратуре. Как зовут тебя и где ты учишься, я уже знаю… – Следователь сделал паузу, дав подростку время осмыслить сказанное, а затем продолжал все тем же тоном: – Тебе, наверное, известно, Володя, что следователь выполняет работу, которая поручена ему государством, и что выполняется эта работа в интересах народа. Ну, представь себе, что могло бы произойти, если бы я или, скажем, ваш участковый Алексей Николаевич вдруг заперлись у себя дома и совсем перестали выходить на улицу, наблюдать за порядком. Наверняка кое-кому пришлось бы туго…

Володя внимательно слушал, хотя по-прежнему глядел на ножку стола. Ахмеров, не спуская с него глаз, продолжал:

– Иногда люди очень нуждаются в нашей помощи. И насколько своевременной и полезной она окажется, зависит от самих людей, от их честности и правдивости. Вот поэтому издавна повелось: быть с нами искренними, откровенными, говорить только правду…

– Володя честный мальчик, я за него ручаюсь! – подбодрила своего питомца Елизавета Михайловна, и он, подняв голову, с благодарностью посмотрел на нее.

– Тем лучше! – улыбнулся следователь, многозначительно переглянувшись с Мироновым и директором школы, – нам бы и не хотелось думать о нем иначе…

Теперь Володя уже сидел прямо, положив на колени маленькие бледные руки, лишь пошевеливал от волнения пальчиками. Глаза его смотрели на следователя с затаенным страхом, сквозь который лихорадочно прорывалось мальчишеское любопытство. Казалось, мальчуган интуитивно ждал вопроса, хотя в сущности не знал, как поведет себя этот сидящий перед ним очень непривычный и очень странный «дяденька из прокуратуры».

Ахмеров положил на стол бумагу и ручку и чуть придвинулся ближе.

– Позапрошлой осенью, Володя, когда в школе начались занятия, ты порвал брюки. Помнишь? Расскажи нам, как это случилось?

Мальчик вздрогнул. Лицо его побледнело, потом, наоборот, стало красным, как от леденящего ветра. Брови будто конвульсировали: то соединялись, то раздвигались. Несколько раз он судорожно открывал рот, порываясь что-то сказать. В беспомощности, растерянно глянув на своего классного руководителя и всхлипнув, опустил голову.

Ахмеров опешил: как быть дальше – утешать мальчика или взять тайм-аут.

Халилов заметил это и показал взглядом на дверь. Это означало: выйдите на минутку.

Следователь и участковый повиновались.

Прошло пять или десять напряженных минут, прежде чем Козырева открыла дверь и попросила их зайти.

– Володя немного переволновался, – с виноватым видом сообщила она, – но сейчас он успокоился.

Учительница заняла место рядом с Кожемякиным, который сидел теперь как прежде, лишь склонил набок голову.

– Ведь правда, Володя? – И, получив утвердительный кивок, перевела взгляд на Ахмерова: – Вот видите. Я же говорила…

– Итак, я слушаю тебя, Володя, – сказал следователь, когда все расположились по своим местам. – Только давай договоримся так: ты будешь рассказывать нам лишь то, что сам видел, сам слышал или же сам делал. Всякие преувеличения, намеки, догадки исключаются. Договорились?

Снова короткий кивок. Пауза… И, наконец, первые произнесенные с трудом слова:

– Брюки я порвал, когда… когда к тете Поле в окошко лазил…

– Рассказывай, рассказывай все как было, – стараясь перебороть нерешительность ученика, заулыбалась Елизавета Михайловна, и эта улыбка, похоже, подействовала на Володю.

– Тогда мама еще в Баку была, а тятьку в милицию забрали. Мы с бабой Женей только вдвоем жили, – торопливо и возбужденно, словно очнувшись, начал рассказывать мальчуган, смешно раздувая щеки. – Баба Женя тогда в район ездила и приехала вечером, когда я из школы пришел. Она сразу куда-то ушла, а как стемнело, вернулась и говорит: «Возьми с собой карманный фонарик». Я оделся и пошел за нею. Во дворе баба Женя взяла из сарая веревку и дала мне. «Держи, говорит, пригодится»… Потом мы шли мимо речки, куда-то свернули…

Кожемякин нахмурил брови и начал теребить пуговицу на пиджаке.

– Рассказывай, рассказывай, – тихо произнесла Козырева, коснувшись рукой его плеча.

– Где и как шли, я уже теперь все до капельки не помню. Темно было. Огород помню, потом калитку, потом дом и сад. Я спрашиваю бабу Женю, чей это сад? А она отвечает: «Полинкин. И дом тоже ее». Сама дает мне маленькую коробочку и говорит: «Вон видишь маленькое окошко? Тебе надобно пролезть в него и пройти через чулан в прихожую. Там сундук слева в углу стоит. Поднимешь крышку и сунешь коробочку глубже, под самые вещи. А окошко, говорит, открыто, ты только толкни его». Мне стало страшно…

Мальчик поежился, ощутив, видно, то, о чем рассказывал настолько живо и явственно, что ему показалось: страхи пережитой осенней ночи снова вернулись. Лишь почувствовав на своей спине ладонь сидевшей рядом учительницы, он успокоился и продолжал:

– Я сказал бабе Жене: не хочу лезть в чужое окошко, а она стала меня ругать. «Эх ты, простофиля, говорит. Скоро у Полинки именины, и я хочу подарочек ей сделать. Только тайком, чтобы она не знала кто. Хочу сделать ей… – Мальчик запнулся. – Этот… как его… сюльприз».

– Сюрприз, – поправила Елизавета Михайловна, выражение ее лица свидетельствовало о том, что рассказ мальчика и на нее производит тягостное впечатление. Володя благодарно взглянул на нее и вновь предался воспоминаниям:

– А потом я осмелел. Возле забора мы с бабой Женей взяли лестницу и приставили ее к стене. Баба Женя обвязала меня веревкой, и я полез в окошко. Сначала попал в чулан, потом в сени, а оттуда в избу. Когда я включил фонарик, то увидел в углу сундук. На нем еще швейная машина стояла тогда и мешала открыть крышку. Но крышку я все-таки открыл и сунул коробочку далеко, как велела баба Женя. Из сундука я ничего не брал. Честное слово. Потом в углу что-то заскребло… Мне опять стало страшно, и я быстро выбежал в чулан. Когда пролезал в окошко, во дворе залаяла собака. Я испугался еще больше и чуть не сорвался вниз. Тут и порвал штанину. Хорошо еще успел ухватиться за ступеньку, а то бы упал. Потом мы с бабой Женей положили лестницу на место и пошли домой. А собака все лаяла и лаяла…

Володя, тяжело вздохнув, замолчал и уставился на телефонный аппарат. Это, видимо, означало: рассказывать больше нечего…

– А брюки-то ты здорово порвал? – заставил его повернуться следователь, который все это время слово в слово записывал показания мальчика, радуясь в душе тому, что он оказался смышленым подростком, да и рассказчиком просто отменным.

– Здорово, – подтвердил мальчуган. – Целый клок вырвало.

– И ты на следующий день, так и не починив, пошел в них в школу?

– Нет, я надел другие. А потом вернулся… – Он посмотрел на своего классного руководителя и остановился, не решаясь говорить дальше.

– Да, да, я вынуждена была отправить Володю домой, так как он нарушил форму одежды, – охотно вмешалась Елизавета Михайловна, чем сразу вывела его из затруднительного положения.

– Вот как? А разве бабушка твоя ничего не знала о порванных брюках? – с притворным изумлением взглянул на Володю следователь.

– Не знала, – опять вздохнул мальчуган. – Я побоялся сразу признаться… Когда Елизавета Михайловна отправила меня домой, тогда я и рассказал обо всем бабе Жене. Она меня ругала. Зачем, говорит, не сказал раньше, когда возле дома Полинки были. Потом схватила порванные брюки и бросила в печку. Я сказал, что теперь меня не пустят в школу, и заплакал, а баба Женя сразу же ушла из дома и принесла новые брюки. Купила в магазине. Точно такие, какие были раньше…

Ахмеров оторвался от протокола. Перехватив на секунду утомленный взгляд мальчика, он спросил его тихо, сколько можно сокровенно:

– Скажи мне, Володя, только от всей души. После того, что произошло, ты не подумал, что поступил очень скверно, гадко, словом, сделал недоброе дело? Уже одно то, что ты лазил в чужой дом, выглядит нехорошо, неблаговидно. Твой дядя Петр Уваров никогда бы этого не сделал!

– Да, я поступил нехорошо… – почти прошептал он, утирая рукавом слезы.

– Тогда почему же ты не поделился своими переживаниями с учителями, приятелями, товарищами по учебе? Разве этим ты сделал бы себе плохо?

– Я не мог. Я обещал… – понурил голову мальчуган. – Когда мы пришли домой, баба Женя велела мне встать на колени перед иконой и побожиться, что я никому ничего не скажу, ни слова…

– Как? Ты веруешь в бога? – встрепенулась Козырева. Глаза ее были полны ужаса и смятения.

– Нет, не так.

– А как? – поспешил следователь, чтобы погасить вспышку классного руководителя, которая переменилась в лице.

– Баба Женя сказала, что из-за тети Поли посадили в тюрьму моего тятю, судили ее и маму…

Тревожный огонек промелькнул в глазах у следователя.

– Так ты и сейчас продолжаешь верить в то, что Полина Ивановна – виновница всех бед, которые постигли твоих родственников?

– Нет, не верю. Тетя Поля хорошая. Я это знаю…

– И ты никогда не сделаешь то, что сделал той ночью?

– Никогда.

…Едва завершилось подписание протокола, как отворилась дверь и в кабинет, взволнованно дыша, влетела высокая стройная женщина в короткой приталенной дубленке, отороченной по краям белоснежным мехом. Из-под накинутого на голову цветастого платка выбивались темные волнистые волосы.

– Здравствуйте! – с недоброй улыбкой произнесла она и, пройдя вперед, присела на свободный стул около Володи Кожемякина. Мальчуган сразу же сжался в комок, сник.

– Здравствуйте! – с удивлением взглянул на нее следователь, получая из рук директора школы скрепленный подписями протокол. – Вам кого, извините? – Он перевел взгляд на участкового. – Вы вызывали, Алексей Николаевич?

– Никто меня не вызывал, успокойтесь, – теперь уже гневно выговорила женщина. – Я пришла сама. Не могла не прийти… Я мать Володи. Вы поступили бесчестно! Подумать только, совершенно случайно узнаю от посторонних людей, что моего сына вызвали на допрос к следователю прокуратуры. Безобразие! – Она тут же сменила гнев на милость и, сочувственно посмотрев на сына, ласково провела рукой по его макушке. – Володенька, тебя не били, не угрожали?

– Как вам не стыдно! Да разве возможно такое… – с укором посмотрела на нее Елизавета Михайловна, поднимаясь и отодвигая свой стул подальше от непрошеной гостьи. Миронов тоже обеспокоенно привстал с места, ожидая, по-видимому, указаний следователя, но, увидев его предостерегающий жест, молча опустился на стул.

– Мне нечего стыдиться, – повернулась Кожемякина в сторону классного руководителя. – В этом есть смысл, если учесть, что кое-кому посредством вот такой же бесцеремонности удалось загнать в могилу мою мать. – Она снова участливо прильнула к сыну. – Володенька, правда, тебе не угрожали?

Мальчик отрицательно покачал головой.

– Все равно я протестую! – не унималась посетительница. – Вы не имели права без меня, без родителя… Я являюсь законным представителем своего сына, в конце концов! И должна присутствовать при его допросе, вы это прекрасно знаете. Вы нарушаете уголовно-процессуальное законодательство!

По материалам уголовного дела Ахмеров был уже знаком с биографией Анастасии Кожемякиной. Когда-то она работала секретарем в суде, окончила три курса юридического факультета. И сейчас явно бравировала этим, намекая на то, что разбирается в законах и объясняться с нею будет не так-то просто.

Но Ахмеров оставался невозмутим.

– Нарушение законодательства? Что вы имеете в виду? – сухо спросил он.

– Как? – С напускным удивлением произнесла Анастасия Кожемякина. – Разве вы не знаете статью сто пятьдесят девятую кодекса, где установлен порядок допроса несовершеннолетнего свидетеля?

– Почему же? Знаю. Но только названная вами статья говорит о праве следователя приглашать законных представителей или близких родственников, а не о его обязанности. Допрос же вашего сына проводился в присутствии педагога. Даже двух!

Категоричность, с которой были произнесены эти слова, несколько умерила пыл Кожемякиной.

– Пусть будет так, – сказала она более смиренно, хотя дружелюбия от этого у нее не прибавилось. – Но, надеюсь, вы не откажете мне в просьбе прочитать показания, которые сумели заполучить от моего сына?

– Ну, что ж. Эту вашу просьбу я, пожалуй, могу удовлетворить.

Ахмеров, не мешкая, взял протокол допроса Володи и стал читать вслух. Он не мог следить за выражением матери Володи, но когда, кончив читать, поднял глаза, то сразу увидел: Кожемякина подавлена, растеряна. Трудно сказать, чем было вызвано такое состояние: неожиданным для нее откровением сына или же познанием неизвестной ей до сих пор ужасной истины. С минуту она сидела молча. Потом медленно повернулась к сыну.

– Володя, это правда?

Тот кивнул в ответ.

– Елизавета Михайловна, – обратился следователь к Козыревой, считая дальнейшее присутствие здесь подростка нецелесообразным, – я не смею всех вас больше задерживать. Благодарю за участие и всего вам доброго. А тебе, Володя, я желаю отличной учебы!

– Спасибо, – тихо произнес мальчик и впервые за время их встречи несмело улыбнулся…

После их ухода Кожемякина еще продолжала некоторое время сидеть в задумчивой позе. Но вскоре попыталась заговорить снова, правда, уже не тем уверенным тоном, каким начинала разговор.

– И все же… и все же вы поступили нечестно. Я имею полные основания…

– Не надо! – вдруг резко и решительно оборвал ее следователь. – Не надо еще раз испытывать судьбу. Хватит и того, что вы уже успели наделать. Вы и ваша мать…

– Я ничего не знала, – угрюмо прозвучало в ответ.

– Возможно. Было бы просто чудовищно, если бы вы знали о ее намерениях и не помешали ей…

Машина двигалась тяжело, врезаясь колесами в мягкую разомлевшую под солнцем землю, пока не выехала на твердую широкую дорогу, ведущую к правлению колхоза.

Зубков был у себя. Там же находился и Шамаев, с которым Ахмеров после той жаркой дискуссии в опорном пункте ни разу не виделся. Председатель сельсовета приветствовал вошедших почтительным кивком головы. Павел Степанович встал из-за столба и, протянув вперед руки, улыбаясь, поспешил им навстречу.

– Вот и детективы мои явились! Проходите, проходите, ребята. Давно жду вас.

В какой-то неуемной радости он рассадил их и как и в первый день закурил свою неизменную трубку, расположившись возле открытой форточки. Глаза старика сияли.

– Я уже почти все знаю, – сказал он, шевеля моржовыми усами, из-под которых синим облаком валил дым. – Знаю, что правда все-таки всплыла наверх. У нас здесь обмен информацией не уступит морскому семафору… Честно говоря, я ждал этого, ребята, ждал, – он задумчиво поглядел на свою трубку, – хотя и малость сомневался. Ведь дело уж больно каверзное. А теперь мне остается поблагодарить вас. По-стариковски. От всей души, словом!

– Слова благодарности всегда звучат приятно и заманчиво, – с усталой улыбкой произнес Ахмеров. – Но скажу прямо, Павел Степанович, успех, о котором вы только что упомянули, пришел благодаря принципиальности и отзывчивости ваших людей. Колхозников, сельчан, а что касается участкового, – Ахмеров повернулся к Миронову, который сидел рядом, углубившись в свои мысли, – то ему я признателен особенно.

– Помогал? – Зубков кивнул на участкового и хитро прищурил глаза.

– Помогал – не то слово, – отвечал Ахмеров, видя, как краска смущения заливает лицо Миронова. – Еще неизвестно, по какому пути я бы пошел, если б не Алексей Николаевич…

– Смотри, смотри, работаешь не в счет опорного пункта! – шутливо погрозил Миронову председатель своей дымящейся трубкой.

Все трое весело рассмеялись. Потом Зубков спросил следователя:

– Ну, а как вы намерены поступить дальше?

– Дальше? Прекратим дело – вот и вся история.

– Прекратим? – Зубков скептически посмотрел на Ахмерова и опустил глаза. Видно, ему вспомнилось решение Бердникова…

– Да, прекратим. Только на этот раз за отсутствием состава преступления, – уточнил следователь.

– А-а! Тогда я просил бы вас, Ахмет Шарипович, уведомить нас об этом письменно. – Он взволнованно заходил по кабинету. – Не стану скрывать, ребята, хочу этот вопрос вынести на обсуждение общего собрания колхозников. Ведь надо же смыть пятно с невинной женщины.

Он сказал «женщины», хотя хотел произнести совсем другое слово – то самое, которое заставило его когда-то быть нареченным отцом этой женщины, вмешаться в ее судьбу, терпеливо ждать восстановления истины.

– Хорошо, – сказал следователь. – Копия постановления будет выслана вам дня через два-три.

Зубков удовлетворенно провел рукой по усам и, повернувшись к председателю сельсовета, не промолвившему за все время ни единого слова, произнес с восхищением:

– А ведь молодцы! Честное слово, молодцы! Развязать такой узелок! Давнишний, пропитанный солью. Ну и ну…

Раздавшийся неожиданно стук в дверь прервал его на полуслове. Он быстро расправил плечи, подтянул галстук и, приосанившись, как это и подобает председателю правления колхоза, пробасил:

– Да, войдите!

В кабинет, запыхавшись, влетела симпатичная девчушка с толстой тетрадкой в руке, живо подошла к столу, за которым уже успел устроиться председатель, и, вынув из тетрадки сложенный синий листок, сказала тоненьким, но смелым голосом:

– Вам телеграмма, Павел Степанович. Распишитесь вот здесь, пожалуйста.

Зубков расписался, и девчушка поспешила уйти, лишь бросила коротко: «До свидания». Уж, видно, слишком торопилась…

Зубков развернул телеграмму, и глаза его вспыхнули радостью:

– Петька, ей-богу Петька! Вернулся, стало быть, из плавания. – Дрожащей от волнения рукой он протянул телеграмму Ахмерову: – Вот почитайте, Ахмет Шарипович, что пишет этот морячок.

Следователь взял телеграмму, пробежал глазами: «Вылетаю завтра. Подготовь корабль к плаванию».

Недоумевающая улыбка скользнула по его лицу.

– Извините, Павел Степанович, но не пойму, что это означает?

– А то означает, мой дорогой, что Петр Уваров скоро явится сюда собственной персоной и увезет нашу Полинку туда, где высокое небо, чайки да плещутся синие волны!

Ахмеров заметил, как после этих слов Шамаев вздрогнул, и нечто вроде улыбки, означавшей избавление от мук вечных, едва заметно промелькнуло на его лице. Он встал, посмотрел на часы и сказал каким-то не своим, охрипшим голосом:

– Извините, у меня сейчас назначена встреча с депутатской группой, я вынужден оставить вас на некоторое время, если позволите. – Он протянул Ахмерову руку. – Счастливого вам пути, Ахмет Шарипович! Надеюсь, еще встретимся не раз…

– До свидания, Прохор Ильич. Успехов вам.

Никто не стал задерживать Шамаева, уговаривать его остаться, и лишь когда за спиной Прохора Ильича захлопнулась дверь, Зубков проговорил с нескрываемой досадой:

– И человек будто бы неглупый, но уж такой мнительный и такой скользкий…

Втроем они вышли на залитую солнцем улицу, еще не совсем оттаявшую ото льда и снега, наполненную звоном бегущих там и тут ручейков.

Павел Степанович был без головного убора, и теплый весенний ветер играл его взлохмаченными сединами. Прощался он по-отечески сдержанно и в то же время душевно и ласково. Видя, что Миронов ожидает своей минуты, отошел к автомашине – напутствовать шофера.

Наконец следователь повернулся к участковому.

– Чем думаешь заниматься сегодня? – спросил деловито, словно забыл, что окончание истории с золотыми серьгами не означает окончания трудной, будничной работы участкового. Ему было жаль расставаться с этим парнем, еще только вчера, можно сказать, чужим для него, а сегодня вдруг ставшим удивительно близким.

– Пойду на машинный двор, – зажмурив глаза, с простодушной улыбкой отвечал Миронов, – там вчера ночью реле с трактора сняли…

– А в райцентр когда?

– Послезавтра. Прибуду на актив.

– Надеюсь, не забудешь заглянуть?

– Само собой…

Автомашина, набирая скорость, быстро отдалялась.

Участковый с председателем все стояли на пригорке и смотрели ей вслед. Потом невесть откуда к ним присоединилась еще одна фигура – женская. Ахмеров узнал ее.

Прощай, Полина Ивановна! Прощай, Павел Степанович! И ты, мой друг, участковый.