Хидиятов проснулся от короткого хлопка, прозвучавшего прямо над ухом. Привстав, он огляделся и увидел, что упала на пол книга, которую он читал, лежа на диване, перед тем как уснуть. Он посмотрел на часы: ну и ну, проспал целых два часа, а ведь собирался до наступления темноты затопить печь, поставить ужин.

В доме ощущался холодок. Сочившийся из окон желтоватый рассеянный свет напоминал, что солнце уже где-то внизу, за деревьями, и в лесу вот-вот начнет смеркаться.

Накинув на плечи полушубок, Хидиятов вышел на крыльцо.

В лицо пахнул ветер, не очень холодный для ноября; как ни удивительно, в нем все еще ощущался горьковатый запах прелой листвы, долго мокнувшей под осенними дождями и теперь лежавшей под тонким слоем мягкого, не успевшего окрепнуть снега.

И этот легкий, едва уловимый запах отчего-то растревожил Хидиятова. Закурив, он перенесся мысленно на три года назад, в ту тяжелую ненастную осень, перевернувшую всю его жизнь и бросившую в эти лесные дебри…

Работал он тогда районным прокурором. Первые два года не доставляли ему особых хлопот. Все шло размеренно, своим чередом. Приходил на работу, занимался обычными проверками, разбирал жалобы, следователь приносил ему уголовные дела, он их подписывал, направлял в суд.

Из ряда вон выбивалась, пожалуй, лишь история с Ибраевым. Лысоватый, веснушчатый, с маленьким и хитрым, как у лисенка, лицом, оперуполномоченный с самого начала почему-то крайне не нравился ему. Отталкивал прежде всего его заискивающий угоднический характер. Ибраев, видно, почувствовал неприязненное отношение к себе и также избегал необязательных встреч. Но дело заключалось не только в психологической несовместимости. Как-то Хидиятов провел проверку в райотделе милиции и обнаружил «многочисленные случаи укрывательства преступлений от учета», после чего Ибраева чуть было не уволили с работы. С той поры для прокурора не было секретом, что нечистоплотный оперативник втайне ненавидит его.

В большинстве же своем закон нарушали люди не бог весть какие. То пьяный сторож побьет жену, то шофер покорежит по лихости своей машину, то охотник унесет с фермы фураж или солому.

А тут такой случай…

Километрах в трех от райцентра, рядом с селом, находилось озеро – глубокое, чистое и на редкость богатое всякой живностью. Других таких озер в районе больше не было. В выходные дни сюда съезжалось много народу. Кто купался в прохладной воде, кто рыбу удил, а кто просто сидел на берегу, слушая шепот камышей и любуясь зеркальной водной гладью, простирающейся на добрый километр.

Недалеко от озера, на горе, располагалась построенная после войны старая птицефабрика, директором которой издавна был Шайхиев, человек крутой, властный, даже разнузданный в некоторой мере. Ходили слухи, что директор многое может себе позволить из-за своих прочных связей в республиканской «верхушке», где работали его друзья и родственники.

Высокий, крупный, с большим животом, красным одутловатым лицом и какой-то натянутой, неискренней улыбкой, Шайхиев особой симпатии у прокурора не вызывал. Встречал Шайхиева на районных собраниях, здоровался сухо, из вежливости, но близко с ним не знался и никаких отношений не поддерживал.

Шайхиев тогда много пил, часто не выходил на работу, а потому порядка на фабрике не было и дела шли неважно.

Прокурор, словно бы чувствуя недоброе, собирался направить туда своего помощника с проверкой, но события нагрянули внезапно, опередив его буквально на несколько дней.

Как уже потом выяснилось, инженер-сантехник неоднократно предупреждал Шайхиева, что в санзаборнике скапливается большое количество нечистот, вывозить их не успевают, а канализационная система и насосная станция не справляются с очисткой. Шайхиев сердился, кричал, топал ногами, но неполадок так и не устранил. А однажды, когда инженер-сантехник и вовсе взял его за бока, не стал долго думать, кивнул на овраг, что тянулся по склону горы к озеру, и приказал: «В овражек все! Вон туда! И чтобы не слышал я больше от тебя про это дерьмо!»

И стали с того дня все отходы, какие были на фабрике, нечистоты, спускать в тот овраг. А тут пошли ливневые дожди, и выбродившая зловонная масса, прорвав обваловку, ринулась прямо к озеру…

И не осталось в озере ничего живого. Что творилось тогда! Люди плакали, на чем свет стоит проклинали Шайхиева. И фабрику и самого его чуть не стерли с лица земли, хорошо еще вмешалась милиция, а то бы не миновать беды…

Прокурор, узнав о случившемся, сразу вызвал из города специалистов для обследования загрязненного озера и, как только получил от комиссии заключение, возбудил против директора уголовное дело, лично начал расследование…

Внезапно, прервав воспоминания, в кроне росшей прямо во дворе сосны треснула сухая ветка, падая вниз, прошуршала по крыше сарая и с хрустом опустилась возле крыльца, как бы напомнив Хидиятову о приближении ночи и отсутствия тепла в доме.

Докурив папиросу, Хидиятов зашел в сарай, где лежали дрова, постукав друг о друга поленья, выбрал те, что посуше, и, не задерживаясь больше, вернулся в избу, затопил печь.

Поставив на плиту кастрюлю с мясом, он присел на пол перед печкой. Слушая с задумчивой улыбкой, как потрескивают объятые пламенем полешки, он незаметно вернулся в мыслях к прошлому…

Пока шло следствие, прокурора дважды вызывали в райком партии, где сначала просили, а потом уже открыто требовали немедленно прекратить расследование, намекая на бесполезность и обреченность затеянного им предприятия. Но Хидиятов не сдавался, продолжал вести следствие с соблюдением всех законов и правил, пока не составил обвинительного заключения и не направил дело в суд.

Народный судья, с которым Хидиятов был накоротке, сначала восхищался его смелостью и решительностью, а потом, денька через два, тоже побывав в райкоме, пригласил его неожиданно в кабинет как бы на чашку чая. За столом заговорил сбивчиво, неуверенно, помогая себе неуклюжими жестами: «Слушай, а ведь дело твое, кажется, шито лыком. Как бы не пришлось возвратить на доследование… Знаешь уже, наверное, что инженер твой хваленый написал заявление. Полностью отказывается от своих прежних показаний. Теперь он упорно доказывает, что Шайхиев не знал о неполадках на фабрике и о том чертовом овраге тоже. Да и сам факт загрязнения… На стихийное бедствие тут больше смахивает!»

Ничего не сказал ему на это Хидиятов, лишь пожал плечами и, не допив чая, покинул здание суда. Понял, что не своим умом думал судья, когда говорил эти слова, не своим языком изъяснялся. Но намеки делал неспроста. Суд оправдал Шайхиева…

Хидиятов переговорил по телефону с прокурором республики, подробно рассказал ему о деле в надежде, что тот опротестует явно неправосудный приговор, но страж законности почему-то уклонился от прямого ответа. А через неделю состоялось заседание бюро райкома, и Хидиятову объявили выговор да к тому же признали персоной нон грата.

В прокуратуре республики, куда он на этот раз уже выехал лично, с ним обошлись как будто бы почеловечней, предложив место следователя в одной из отдаленных прокуратур и дав денек на размышление. Но раздумывать он не стал и подал сразу заявление об уходе…

Добавив в горящую печь пару полешек, Хидиятов встал и, походив немного по избе, присел к столу. Чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых мыслей, включил стоявший на столе портативный радиоприемник – верный спутник его отшельнической жизни. Зазвучала красивая, знакомая мелодия. Голос известной певицы с нежной обидой вещал мужской половине мира сего:

Хидиятов вынул опять папиросы и закурил жадно, затягиваясь и стряхивая пепел в стоявшую возле приемника створку морской раковины, купленную когда-то в южном курортном городке во время отдыха с женой.

Да… Была у него в то время и жена, маленькая, хорошо сложенная женщина с живыми оливковыми глазами, бывшая спортсменка, гимнастка.

Хидиятов познакомился с ней на встрече в университете, потом они сблизились, поженились. Детей у них не было, и лишь через несколько лет совместной жизни, в минуту откровения, она рассказала, что в семнадцать лет была соблазнена тренером, забеременела, сделала аборт…

Прибыв с мужем на новое место, она устроилась на работу в райисполком, в отдел культуры, где быстро прошла путь от рядовой сотрудницы до заведующей.

Была ли она хорошей женой? Да, пожалуй. Доброты, терпения, нежности – этих качеств было ей не занимать, но Хидиятову определенно не нравилась привычка время от времени вмешиваться в его служебные дела. Прокурор понимал, что делала она это не по собственной прихоти, а по чьей-либо просьбе.

Когда он начал расследование происшествия на птицефабрике, она дня через два-три сказала ему: «Ну, что ты в самом деле пристал к этому Шайхиеву? Что он, человека убил или миллион украл? Ведь только испортить можешь все и себе и мне…»

Хидиятов тогда не сдержался, наговорил ей кучу дерзостей, после чего она сразу замкнулась в себе, сделалась ровной и молчаливой. А однажды, вернувшись поздно вечером с работы, Хидиятов не застал ее дома. Это очень его удивило, но он подавил в себе подозрительность и, усевшись с книжкой в кресло, стал ждать. Ждать долго не пришлось, последовал нервный стук в дверь, и в квартиру почти влетела расстроенная чем-то женщина, красивая блондинка в расстегнутом модном плаще, с горящим румянцем на щеках. Остановившись напротив него, она спросила взволнованным голосом:

– Вы прокурор Хидиятов?

– Да, – ответил он растерянно, пытаясь угадать причину прихода странной незнакомки. – Но, простите, кто вы и что…

– Кто вы! – не дослушала она, окинув его презрительным взглядом. – Да, да… Я так и знала… Что же вы сидите здесь, мужчина? Ведь нас с вами обманывают…

Она вдруг задрожала вся и заплакала, плакала долго, навзрыд и, еле успокоившись, продолжала:

– Они там, в гостинице, в номере, вдвоем. Ваша жена и мой муж… Я застала их, надавала по щекам…

Она говорила еще что-то, но Хидиятов уже не слышал ее, и лишь когда посетительница собралась уходить, крикнул вдогонку:

– Постойте, кто же вы?

– Жена Хариса Сулеймановича… – как выстрел, прозвучало в ответ.

Харисом Сулеймановичем звали предрика…

Вскоре появилась и подруга жизни. Хидиятов, вопреки терзавшим его чувствам, не встал, не бросился ей навстречу, а лишь спросил холодно, не поднимаясь с кресла: «Это правда?»

Она встрепенулась, хотела сказать что-то, вероятно, в свое оправдание, но, поймав его взгляд, пристальный и цепкий, взгляд настоящего профессионала, опустила голову и жалостно, тонким голоском заплакала.

Наутро она уехала. Уехала насовсем…

Когда Хидиятов, получив в прокуратуре республики расчет, вернулся домой, в поселке только и было разговоров, что о нем, его жене и предрике. Чтобы не слышать их, бывший прокурор целую неделю просидел дома взаперти, не встречаясь ни с кем, отключив даже домашний телефон.

Но время шло. Как-то вечерком он долго бродил по полутемным, опустевшим улицам, погруженный в свои раздумья, пока не оказался подле старого деревянного здания на краю поселка, в котором размещалась контора лесхоза. Увидев свет в окне директора, он решил заглянуть к нему.

Директор лесхоза Сахибгараев, небольшого роста, худощавый, но довольно еще крепкий мужчина, служивший ранее офицером во флоте и уволенный в запас по сокращению, был его земляком и школьным товарищем. В отличие от других хозяйственных руководителей, напускавших на себя важность и величие китайских бонз, он держался всегда раскованно, был прост в общении, хотя иному не понравившемуся ему задаваке мог и руки не подать и всыпать по первое число, используя самые крепкие морские выражения.

Он встретил Хидиятова тепло и радушно, обнял, усадил за стол.

– Ты посмотри, – сразу начал он, чертыхаясь и сдвигая на край стола, видимо, изрядно надоевшие ему бумаги, – сделали из меня настоящего судового писаря, бюрократа. Деятели из обкома требуют схематическую информацию о порубках и пожарах в наших лесах за последние пять лет. На кой хрен нужны им эти сведения? Что они, сами с нарушителями собираются бороться? Черта с два! Им нетронутые, красивые места нужны для охоты и пирушек…

Он вздохнул, махнул рукой и, помолчав немного, предложил, посмотрев на Хидиятова улыбающимися васильковыми глазами:

– Слушай, давай хряпнем по рюмочке, а?

Не дожидаясь ответа, он вытащил из сейфа бутылку «Столичной», затем, пошарив в ящиках стола, достал четвертушку хлеба, сыр, кусок копченой колбасы.

Сахибгараев разлил водку по стаканам, и они выпили, закусили.

– Слушай, – обратился после этого Хидиятов к приятелю, – я хочу устроиться к тебе на работу. Возьмешь?

– Юристом, что ли? – спросил чуть удивленно Сахибгараев. – Если юристом, то пожалуйста.

– Лесником, – пояснил Хидиятов.

От неожиданности Сахибгараев отпрянул назад и вперил в него полный растерянности взгляд.

– Лесником? Ты что, с ума сошел?

– Пока нет! – сказал обиженно Хидиятов, отодвигая в сторону бутылку с оставшейся водкой. – Я и вправду хочу поступить к тебе на работу и именно лесником… Так берешь или нет? Ну, если нет…

Он хотел подняться со стула.

– Да погоди ты, черт полосатый! – усадил его на место Сахибгараев – Сразу в обиду! Интересно, как бы ты вел себя, если бы я пришел к тебе в прокуратуру наниматься сторожем… Ну, ладно, есть у нас одно местечко. В двадцати километрах от райцентра, в заповеднике… Устроит?

– Вполне.

Они помолчали, и Сахибгараев спросил, взглянув на Хидиятова с какой-то грустью и сочувствием:

– Ты хоть стрелять-то умеешь?

– Спрашиваешь! Занимался когда-то биатлоном, кандидат в мастера спорта…

– Ну, тогда хорошо. Звонили на днях из охотничьего общества, им позарез охотинспектор нужен для работы в тех краях. Так что будешь и лес охранять и зверьков по совместительству. И получать будешь больше…

Так Хидиятов стал стражем лесных порядков.

Жил он в лесу, на кордоне, где когда-то коротал свои дни его предшественник, пожилой лесник, уволенный впоследствии за халатность и пьянство. Не сладко пришлось Хидиятову в первую пору, натерпелся он из-за старого пьяницы, приучившего жителей близлежащих деревушек к тому, что за стакан водки – да и то если попадешься с поличным – в лесу всегда можно поохотиться и дровишками разжиться.

Хидиятов сразу же объявил войну порубщикам и браконьерам. Жил в течение нескольких месяцев в походных, можно сказать, условиях, ночевал зачастую в лесу, в шалаше или у костра, но успевал застать нарушителей прямо на месте преступления и спуску им не давал. Вскоре весть о суровом, несговорчивом леснике разнеслась по всей округе. Грабеж постепенно прекратился, жизнь в заповеднике наладилась, потекла по нужному руслу.

Районное начальство, можно сказать, не беспокоило сурового отшельника, не наезжало с песнями и музыкой, как это бывало при старом леснике.

Лишь однажды заглянули вместе с инструктором райкома какие-то солидные люди в шикарных костюмах и шляпах, но, увидев холодок в глазах хозяина, походили туда-сюда по кордону и уехали.

Женщины? Хидиятов встречался с ними редко, разве что во время отпусков и служебных командировок. Даже в летнюю пору, когда полно вокруг цветов, ягод, грибов, женщину, разгуливающую без провожатых по лесу, не больно-то встретишь. А зимой – тем более. Правда, был случай, когда подобрал он в лесу закоченевшую от холода лыжницу, оказавшуюся прелестной голубоглазой девушкой, студенткой, приехавшей на каникулы к родственникам. Притащив заблудшую домой, растер ей тело спиртом, отогрел, накормил и, не имея возможности отвезти в деревушку, оставил на ночь у себя. Девушка оказалась не из робких, перебралась к нему ночью в теплую постель, не дав уснуть до утра…

Потом она приезжала к нему в гости, уговаривала уехать вместе в город, но он лишь посмеялся над этим предложением, проводил ее в дорогу и долго еще вспоминал тепло ее рук и глаза, светившиеся любовью и благодарностью…

Радиоконцерт между тем закончился, и мягкий, бархатный голос диктора уже вещал о ходе строительства какого-то крупного биохимического комбината. Вот уж чего не любил Хидиятов, так это подобные рекламы и сообщения. Говорят об этих промышленных монстрах с таким воодушевлением, будто строят новый дворец бракосочетания, и совсем не думают о природе, о людях, о будущем…

Он выключил приемник, и в избушке стало слышно, как время от времени шумят над крышей деревья, как бы напоминая об одиночестве, о беспредельной власти простиравшегося на многие километры леса.

И Хидиятова неведомо отчего вдруг охватило смутное чувство тоски и неясной тревоги, чувство, какое часто испытывал он в первые месяцы своего отшельничества, когда выла за окном пурга и темнота вокруг стояла такая, что хоть глаз выколи.

«Зря связался с этой печкой, лучше бы погулял по лесу», – думал он, непроизвольно барабаня пальцами по столу, пока взгляд его не упал на стоявшее в углу двуствольное ружье, валявшийся рядом на полу патронташ с охотничьими патронами.

Это ружье было выдано ему под расписку в качестве специнвентаря. Из-за него Хидиятову пришлось в спешном порядке вступать в охотничье общество, и хотя билетом охотничьим и ружьем он и заручился, но настоящим охотником так и не стал.

Встав, он бережно поднял ружье, держа его перед собой на полусогнутых руках, оглядел внимательно, как будто увидел впервые, и, проверив, не заряжено ли оно, прицелился, направив ствол в сторону окна. Ему показалось, что там, в темном квадрате стекла, отобразился его собственный контур, задрожал, закачался под мушкой и исчез, словно растворившись во мраке.

«Тьфу, черт! – сплюнул Хидиятов, опуская ружье. – И полезет же такое в голову. Вот что значит засиживаться дома и не видеть, что творится вокруг. А ведь, возможно, где-то…»

И, словно опережая ход его мыслей, в лесу, совсем рядом, раздался характерный звук, прокатился гулким эхом.

Хидиятов замер на минуту, прислушиваясь, не повторится ли выстрел. Но больше ничего не было слышно.

«Похоже, стреляли в районе Заячьей лощины, – подумал он, чувствуя, как нарастает в сердце тревога. – Неужели браконьеры? Давно не водилось их в этих краях. И ведь совсем рядом с кордоном. Вот нахалы…»

Лесник тщательно затушил печь, вынул из патронташа два патрона и, зарядив ружье, стал спешно одеваться.

Перед уходом он, сам не зная почему, подошел к старому, потускневшему от времени настенному зеркалу и на какую-то минуту замер, внимательно вглядываясь в свое отражение. На него смотрело смуглое, волевое лицо, обрамленное густой седеющей бородой и усами. Взгляд, как и прежде, прямой, открытый, но в больших светло-карих глазах, в их глубине – дымка – то ли нестерпимой грусти, то ли какой-то глухой обреченности…

Над лесом уже густели сумерки. Снег во дворе и на крышах сараев казался темно-синим, ели вокруг высились высокими зубчатыми силуэтами, и можно было бы подумать, что это не деревья, а острые скалы на берегу безбрежного моря, если бы они не шевелились и не покачивались на ветру.

Хидиятов закрыл на засов ворота и, повесив ружье наперевес, направился широкими шагами к просеке, ведущей прямо к Заячьей лощине. Но не успел он пересечь поляну, как из глубины дороги донесся глухой рокот, заставивший его остановиться и прислушаться. Рокот все нарастал, и вскоре в разрезе просеки показались два дрожащих огонька, а еще через минуту на поляну выехал новенький, светлый уазик и, скрипнув тормозами, остановился в метрах пяти от Хидиятова, выключив двигатель и погасив фары.

Из машины выбрался кто-то грузный, тяжелый, выпрямился, расправил крутые плечи и шаткой походкой направился прямо к Хидиятову. За ним из кабины выскочил еще один человек, маленький, юркий, как мышь, и неуверенно зашагал вслед за первым – не торопясь, осторожно, как бы боясь нарушить выбранную дистанцию.

– О, аллах, глазам своим не верю! – услышал Хидиятов хорошо знакомый ему хриплый, развязный голос. – Встретиться здесь, в темном лесу, с самим, самим… И кто бы мог подумать!

Да, это был директор птицефабрики Шайхиев.

При приближении к Хидиятову Шайхиев запнулся обо что-то, потерял равновесие и навалился на него обеими руками, обдав неприятным водочным перегаром.

Хидиятов легким движением отстранил его.

Выглядел Шайхиев шикарно. Сшитая мастерски коричневая дубленка, такого же цвета норковая шапка «москвичка», невысокие затянутые кожаными ремешками меховые унты…

– Ну, здорово! – протянул он руку Хидиятову, изобразив на лице подобие приветливой улыбки. – Как ты поживаешь тут, не вконец еще одичал? Скучно, небось? Эх, зазря ты тогда… Сидел бы сейчас спокойно в своем кабинете и раздавал помощникам деловые бумаги, понимаешь…

– Здравствуйте! – сухо ответил Хидиятов, пожимая протянутую руку, и чуть поморщился: широкая ладонь Шайхиева была влажной и мягкой как тесто.

Почувствовав холодок, Шайхиев тотчас стер с лица улыбку и заговорил уже более официальным тоном, стараясь быть серьезным и сдержанным, хотя заплетающийся язык явно подводил его:

– Так, стало быть, ты все еще здесь… Так и не хочешь пойти и повиниться перед районным начальством. А зря, зря… Тебя бы наверняка простили… – Внезапно он повернулся и прокричал стоявшему чуть в стороне попутчику: – Эй, Ибраев, чего стоишь? Подойди, поздоровайся! Как-никак шеф твой бывший!

Тот приблизился, Хидиятов присмотрелся. Мать честная, да это же тот самый Ибраев, его давний знакомый, оперуполномоченный райотдела милиции! Вот уж кого он меньше всего желал видеть…

«Интересно, что им нужно здесь?» – подумал Хидиятов, молча и изучающе разглядывая незваных гостей.

Ибраев между тем с обидой посмотрел на него, тихо поздоровался, но руки не подал, видимо, по одним глазам бывшего прокурора определив, что тот скорее умрет, чем подаст свою.

В отличие от Шайхиева Ибраев был одет в старый потертый полушубок, невзрачную кроличью шапку-ушанку, давно не чищенные, посеревшие кирзовые сапоги. Штатного работника милиции в нем выдавали разве что аккуратно заправленные в голенища сапог серые с красными кантами брюки.

Все трое долго молчали.

– Ладно… – с важностью произнес, наконец, Шайхиев, видя, что встреча ни у кого из присутствующих не вызывает особого энтузиазма. – Вчера вот из столицы приехал, понимаешь, кандидатскую защищал. Обмывали там крепко, а сегодня вот решили прокатиться по лесу… А ты, я вижу, не рад встрече?

– Рад! – хмыкнул с досадой Ибраев. – Не видишь, с ружьем стоит наготове. Того и гляди пристрелит.

– Могу убрать, если боитесь, – с холодной усмешкой взглянул на него лесник и, сняв с груди ружье, перевесил на плечо. С той же усмешкой он повернулся к Шайхиеву. – А на какую тему была диссертация? Случаем, не из области охраны рыбных запасов республики?

– А ты злодей, злодей! – поняв намек, шутливо, но с мрачной улыбкой погрозил ему пальцем новоиспеченный кандидат наук. – Все не можешь забыть тот случай… А ведь кому-кому, а тебе-то следовало выбросить его из головы. Не к нужному делу, понимаешь, приложил тогда ты руку…

– Этого вашего преступления я никогда не забуду, – сказал, потупив взгляд, Хидиятов, и лицо его внезапно потемнело, стало хмурым.

– Преступление? – притворно изумился Шайхиев. – А ты знаешь, ведь я могу подать на тебя в суд. Я хоть юрфака не кончал, но с законами нашими знаком. Все же в партшколе учился когда-то… И книг перечитал на эту тему будь-будь. И знаю, раз суд оправдал человека, никто не имеет права называть его преступником. Никто!

– Есть еще суд совести, – сказал угрюмо Хидиятов. – И от него никуда не денешься. Если, конечно, стоит здесь вообще говорить о совести…

Шайхиев вздрогнул, чуть подался вперед, с ненавистью посмотрел на лесника. Казалось, еще секунда, и он набросится на него, готовый разорвать на куски. Но, встретив выдержанный взгляд, вдруг улыбнулся мягко, добродушно и заговорил тоном человека, не помнящего зла и готового на мировую:

– Ладно, будет тебе, понимаешь. Давай, открывай ворота и веди нас в дом. Там и поговорим обо всем. Закуска у тебя, надеюсь, найдется? А ты, Ибраев, сходи к машине и прихвати пару бутылок!

– Я пока еще не слышал приглашения! – демонстративно скрестил на груди руки милиционер. – Наоборот, одни только оскорбления…

– Какое еще тебе приглашение! – рявкнул директор и выматерился. – Здесь лес, и законы действуют лесные, понимаешь! Пришел человек – веди его в дом, отогрей, накорми. Разве не так, Хидиятов?

Он повернулся опять к Ибраеву.

– Ну, иди, иди, говорят!

– Подождите! – остановил Хидиятов направившегося было к машине оперуполномоченного. – Не до водки и закуски пока. Не видели, кто стрелял только что в Заячьей лощине?

– Кто стрелял? – переспросил Шайхиев, состроив на лице глуповатую улыбку и почесывая затылок. – Как кто стрелял? Мы стреляли! А что?

– Кто именно?

– Ну, я… я… – смеясь, ткнул себя в грудь большим пальцем Шайхиев. – А ты что допрос тут устраиваешь? Ну, ехали по дороге, зайчишка из леса выскочил. Ему бы обратно, а он несется, понимаешь, по ходу машины как угорелый. Ну, я, недолго думая, приоткрыл окошко – и хлоп его из ружья. Первым же выстрелом… Не веришь? Сходи, посмотри, вон он, зайчишка в машине лежит.

– Идемте! – потребовал лесник, направляясь к автомобилю. Парочка, переглядываясь и недовольно ворча, последовала за ним.

Открыв дверцу уазика, Хидиятов поздоровался с сидевшим там шофером, худощавым, угрюмым пареньком, почти не реагировавшим на его появление, и посветил карманным фонариком. Внизу между передними и задними сиденьями, вытянув лапки, и вправду лежал подстреленный заяц, довольно упитанный и крупный, лежал, чуть оскалившись, и можно было подумать, что он не убит, а просто притворился мертвым и посмеивается тихонько над недогадливостью людей, поверивших в его смерть, если бы не красные, кровяные помарки на спине и мордочке.

Тут же под сиденьем находилось охотничье ружье.

Какое-то время Хидиятов неподвижно смотрел на убитого зайца, как бы не зная, что предпринять, пока, наконец, не выпрямился и не промолвил спокойно и твердо:

– Вот что, вы знаете, это заповедная зона, охота здесь запрещена. То, что вы сделали, называется браконьерством. Так что придется составлять акт!

– Ты что, шутишь? – рассмеялся Шайхиев.

Вместо ответа Хидиятов снял с плеча ружье, прислонил его к капоту и залез в машину, расположившись поудобнее рядом с водителем. Он вынул ручку, бумагу и, положив на колени планшет, принялся неторопливо писать.

Шайхиев, взявшись рукой за край приоткрытой дверцы, смотрел на него хмельными выпученными глазами, и невозможно было понять, чего в них больше – возмущения или удивления.

– Вот тварь! Вот бумажная крыса! – Подскочив к машине, он затрясся весь, забил в грудь кулаками. – Убью, паскуда!

Шайхиев с затаенной улыбкой наблюдал за тем и другим. Затем, отойдя чуть назад, он постоял немного в раздумье и вдруг с силой пнул ногой по колесу, как бы проверяя ее на прочность, отчего машина дрогнула; ружье лесника соскользнуло с капота и упало наземь.

Казалось, это не произвело на Хидиятова никакого впечатления.

– Бродяга! Сторожевой пес! Мразь болотная! – все кипятился оперуполномоченный, бегая взад и вперед возле машины. – Актом пугать нас вздумал, мать твою…

Словно не слыша разносившихся по лесу ругательств, лесник молча и невозмутимо продолжал работу и, только закончив ее, слегка побледневший вышел из машины, протянул составленный акт Шайхиеву.

– Вот подпишите, пожалуйста!

Взяв акт, Шайхиев повертел его, как бы разглядывая с любопытством, рассмеялся, неожиданно завернул назад руку, несколько раз выразительно провел бумагой ниже спины.

– Вот, вот на что годится твой акт, приятель! Получай! – Скомкав лист, он бросил его прямо в лицо Хидиятову.

Лесник отшатнулся, побледнел еще больше и, нагнувшись, подобрал ружье.

– Машину с убитым зайцем и оружием вам придется оставить у меня во дворе. Утром разберемся… – проговорил он это подавленным, но тем же упрямым, твердым голосом.

Шайхиев снова рассмеялся и сказал, обращаясь к Ибраеву и небрежно указывая пальцем на лесника:

– Ты слышишь? Он хочет арестовать машину. Мою машину! Встречал ты где-нибудь еще такого нахалюгу?

– Дерьмо собачье! Скотина! – опять забил себя в грудь кулаками милиционер, наскакивая на Хидиятова. – Ты меня тогда еще чуть не довел до инфаркта – и сейчас издеваешься! Да я сам тебя первый арестую! Как хулигана! Как взяточника! Скажи, разве не требовал ты от нас только что пятьсот рублей, чтобы не составлять акта, а? Требовал, признайся! Нас здесь трое свидетелей, все подтвердим!

Хидиятов посмотрел на него, улыбнулся и покачал головой.

– А вы, оперуполномоченный, оказывается, не только бездельник, но еще и шантажист, провокатор. Впрочем, это было видно еще тогда…

– Старший оперуполномоченный! – возмущенно поправил его Ибраев.

– Выходит, вас еще и в должности повысили? Поздравляю! Вы так далеко пойдете. Не иначе, дослужитесь до начальника милиции. И тем не менее уазик придется оставить во дворе…

Он хотел подойти ближе к машине, чтобы дать распоряжение шоферу, но Шайхиев преградил ему дорогу. И хотя он выглядел уже совершенно трезвым, кулаки его нервно сжимались, в глазах – лишь злость. Казалось, на этот раз схватки уже не миновать, но Хидиятов мгновенно отпрянул назад, снял сплеча ружье и жестко предупредил, глядя задире прямо в глаза:

– Только давайте без глупостей! Я не боюсь вас! И помните, за все рано или поздно придется расплачиваться…

Предупреждение, как ни странно, подействовало.

– Ну, ты… понимаешь… – выдавил директор из себя и, вздохнув, смягчился. – Ладно, не трону тебя на этот раз. Но помни, сойдутся еще наши дороги… А пока можешь убираться, нам тоже ехать надо. И заруби себе на носу, не ты здесь хозяин, а я!

Оба стали садиться в машину.

– Нет, постойте! – пытался остановить их лесник. – Я вас не отпускал! Немедленно загоните уазик во двор!

– Да пошел ты… – ругнулся Ибраев, с силой захлопывая за собой дверцу.

Заурчал двигатель, засветились фары, и машина рванула с места, поехала, виляя из стороны в сторону, по скользкой, покрытой снегом и грязью дороге в направлении просеки.

В первые секунды Хидиятов стоял растерянно, не зная, что делать. Еще ни разу ему не приходилось бывать в подобных ситуациях. Он видел, как машина метр за метром удаляется от него. И тут его бросило в жар.

Мгновенно пронеслись перед глазами озеро, безжизненное, грязно-зеленое, с плавающими вверх брюхом рыбешками; иссохшие, морщинистые старики, проклинающие Шайхиева; жалкое, с покорной улыбкой лицо судьи; странная, взволнованная женщина в распахнутом плаще, бросающая ему в лицо полные горького укора слова; жена, сжавшаяся в комочек и тихо плачущая на диване…

Нестерпимой болью пронзила мысль, что удирающий сейчас от него Шайхиев – это не просто Шайхиев, что стоит за ним целая армия таких же самодовольных сытых властителей, фанфаронов, отпетых хамов, уверовавших в полную свою безнаказанность, способных красть, лгать, рушить человеческие жизни, и что он, бывший прокурор, прошедший через беды и унижения, не должен сейчас уступить, дать уйти этому разбойнику, разорителю, позволить и дальше творить зло и беззаконие.

Он вскинул ружье, призвал на помощь всю свою былую сноровку, спортивный опыт и выстрелил, целясь в правое заднее колесо удаляющейся автомашины.

Вслед за выстрелом он услышал хлопок, увидел, как полетели от колеса в сторону куски резины, как сразу машина осела набок и остановилась, не доезжая просеки. Распахнулась дверца. Он увидел, как наружу высунулся Ибраев, повернулся к нему, держа что-то в руке, и застыл в напряженной позе. И последнее, что он увидел – была яркая вспышка. В тот же миг что-то больно ударило его в грудь, обожгло, и он, теряя сознание, провалился в кромешную тьму, поглотившую и разум его, и тело…

С пистолетом в руке Ибраев подбежал к лежавшему на снегу Хидиятову. Он упал на колени и стал судорожно трясти его, тяжело дыша и бормоча что-то себе под нос.

К нему вразвалку подошел Шайхиев.

– О, аллах! Я убил его, убил! – завопил оперуполномоченный на весь лес, отчаянно ударяя себя в грудь кулаками. – Убил! Убил! Теперь меня самого поставят к стенке!

– Что, и вправду мертв? – чуть испуганно осведомился директор. Он внимательно и с опаской взглянул на лежавшего неподвижно лесника. – Да, похоже, ты прав. Кровь пробивается слева. Видно, в самое сердце ему влепил…

– Теперь меня самого расстреляют! О, аллах, как же это получилось! И сам не заметил, как нажал на курок! – плакал жалобно Ибраев, вытирая лицо рукой, в которой все еще находился пистолет. Он с ненавистью глянул на Шайхиева. – А ведь все из-за тебя, из-за тебя!

– Ну, ты, гнида, будешь мне еще тут!.. – гаркнул на него босс, недобро сверкнув в темноте глазами. – Еще неизвестно, кто больше зубы на него точил, понимаешь… И не забудь, благодаря кому ты стал старшим оперуполномоченным и вообще остался работать в милиции… Посмотри лучше, есть ли в ружье второй патрон. Да спрячь подальше свою пушку!

Ибраев послушно засунул пистолет во внутренний боковой карман полушубка и, склонившись над телом, осторожно осмотрел ружье. Через некоторое время он утвердительно кивнул головой.

Шайхиев чуть довольно улыбнулся.

– Есть? Очень хорошо! Значит, запомни, один выстрел он сделал в машину, другой пытался сделать в тебя, когда ты высунулся из кабины, но ты успел его опередить, понял? Лучшего случая для необходимой обороны и не сыскать…

– А ты подтвердишь? – неуверенно спросил Ибраев, глядя на него жалобными, мокрыми от слез глазами.

– Под любой присягой!

– А он? – кивнул милиционер на шофера, тоже вышедшего из машины и в оцепенении с испугом смотревшего на труп.

– Он? – переспросил грозно директор и, повернувшись к водителю, прокричал: – Эй, Самат, Ибраев спрашивает, подтвердишь ли ты, если вызовут к следователю, что Хидиятов первым стрелял по машине? А Ибраев выстрелил, защищаясь, в ответ, когда Хидиятов хотел стрельнуть в него и убить? Ну?

– А чего же… – сник шофер под его уничтожающим взглядом… – Чего же не подтвердить, если так все и было…

– Вот видишь! – сказал Шайхиев, бросив горделивый взгляд на Ибраева. – Мы на все готовы! А уж остальное зависит от тебя и твоей твердости… Вот что, оставайся-ка ты пока здесь. Видишь, там акт валяется, который я бросил ему в лицо? Уничтожь его. И зайчишку убитого унеси подальше. Нет, лучше забрось в сарай к нему, пусть не думают, что он был больно честным и безгрешным… Мы с Саматом выйдем на дорогу и попробуем поймать попутную машину, надо вызвать милицию. Это сейчас в наших интересах. А ты… ты жди нас здесь, никуда не уходи. – Он кивнул с усмешкой на убитого. – Смотрите, не раздеритесь еще…

И лишь когда они отошли от Ибраева на приличное расстояние и тот не мог их услышать, директор сказал строго, обращаясь к шагавшему в угрюмом молчании шоферу:

– Если что, зайчишку подстрелил Ибраев… Ты сидел за рулем, я тоже был спиной к нему, и мы оба ничего не видели, понял? Будем еще впутываться в это дело из-за какой-то милицейской швали… Главное, спектакль удался. Убит прокурор, убил его оперуполномоченный. Вот пусть теперь и разбираются сами между собой!