Солнце еще пряталось за верхушками елей, рассеивая по небу бледное розоватое сияние, когда Ахмеров с Мироновым, наскоро позавтракав, вышли из дома и направились в Старую Слободу – самую окраинную часть села, где проживала Васильева.

Вчера, возвращаясь с машинного двора, они зашли в опорный пункт. У участкового оказался совершенно новый комплект следственного портфеля, который пришелся Ахмерову весьма кстати – уезжая, он прихватил с собой лишь старенький фотоаппарат, и то по привычке, на всякий случай. Кто знал, что давнее дело примет столь неожиданный оборот? Так что теперь они были при всех регалиях.

Прошедшая ночь выдалась беспокойной. Ахмеров долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Окно в чулане не давало покоя. И сейчас все его мысли тоже кружили вокруг него.

По пути зашли за Исянамановым. Затем Миронов пригласил понятых, и все вместе двинулись к дому Васильевой.

Миновав высокие тесовые ворота, они ступили на широкий, еще мокрый от талого снега, двор. Навстречу невесть откуда выбежала большая вислоухая собака. Она виляла хвостом и лаяла, негромко и нехотя, скорее по обязанности.

– Бонька, не балуй! – голосом старого знакомого приказал ей Исянаманов, и собака, послушно опустив голову, поковыляла к сараям.

Ахмеров сразу обратил внимание на пристрой, который увеличивал длину дома более чем на треть, и отличался свежестью бревен да следами законопаченной пакли. Двор уходил под уклон, к надворным постройкам, поэтому задняя часть пристроя несколько возвышалась над землей, держась на массивных деревянных опорах. Пристрой, как он виделся сейчас Ахмерову, имел со стороны входа одно окно с резными ставнями. Значит, окошко, о котором говорил Исянаманов, находится сбоку или скорее всего с противоположной стороны, где по схеме располагается яблоневый сад.

Впрочем, размышлять уже было некогда. Открылась дверь – и на крыльце появилась хозяйка. Одетая просто, по-домашнему, в черном шерстяном свитере поверх серой юбки, она привлекала и своей красотой, и гордой величественной осанкой.

Чуть удивленно и строго оглядела сначала своих односельчан, потом, заметив следователя и догадавшись о целях этого нежданного визита, сказала, обращаясь к Ахмерову:

– Здравствуйте! Вы ко мне?

– Извините, Полина Ивановна, что без предупреждения и так рано, – поспешил объясниться Ахмеров, – требуется осмотреть ваше жилище или, по крайней мере, часть его. Надеюсь, вы не станете возражать?

– Нет, нет… Пожалуйста… – чуть улыбнувшись, Васильева как-то по-детски пожала плечами. Голос ее сразу изменился, стал сдавленным и хриплым: – Можете делать все, что нужно. Проходите…

Она шагнула к двери, но вдруг закрыла глаза и слегка пошатнулась.

Ахмеров тотчас подхватил ее под локоть.

– Что с вами? Вам плохо? – встревожился он.

– Нет, нет. Ничего. Не беспокойтесь… – Она вдруг встряхнула головой и, обернувшись назад, громко сказала: – Ну, чего вы стоите? – Алексей Николаевич, дядя Мубарак! Заходите, заходите же, наконец!

Когда все зашли в сени, хозяйка включила свет и открыла дверь в комнату.

– Проходите, пожалуйста.

– Полина Ивановна, не спешите, – коротким жестом остановил ее следователь. – Прежде нам хотелось бы посмотреть чулан.

– Чулан? – удивилась Васильева. – Ну, как вам угодно. Вот он, пожалуйста.

Она подошла к дощатой перегородке, отсекающей почти половину сеней, и потянула на себя маленькую металлическую ручку. Едва заметная дверь открылась. Участники осмотра очутились в небольшой уютной комнатке без потолка. Пахло мукой, луком и другими продуктами. Три ящика и два небольших бочонка занимали на полу немного места. Вдоль стен там и тут аккуратно разместились на полочках коробки, пакеты, свертки.

Чулан освещался дневным светом, падавшим из квадратного окошка, того самого, что уже со вчерашнего дня занимало воображение следователя. Впрочем, оно оказалось самой обыкновенной форточкой, удобно вмонтированной в бревенчатую стену. В этом месте стена была свободной, а на полу сиротливо лежало лишь старое металлическое корыто, которое Миронов предусмотрительно отодвинул в сторону – чтобы не мешало.

– А вертушку-то, оказывается, Сергей все-таки забыл сделать, – улыбающимися глазами Ахмеров поглядел на Исянаманова, тот стоял в углу с видом восточного мудреца, который о многом догадывается, но предпочитает хранить гробовое молчание.

Потянувшись к форточке, Ахмеров пощупал загнутый книзу гвоздь, который служил запором, и, вцепившись за обвязку, дернул ее на себя. Форточка открылась, таинственно скрипнув петлями. В чулан ворвалась струя свежего воздуха.

– Ну вот, – произнес довольно следователь, стряхивая пыль с ладоней, – форточка открывается просто, даже проще, чем тот ларчик…

– Я же говорил тебе, юлдаш! – обрадованно закивал головой Исянаманов, вдруг нарушив обет молчания. – У Мубарак мозга еще свежий!

– С вами трудно спорить, Мубарак-ага, – поддержал старика Ахмеров и незаметно подмигнул участковому, который страдальчески поджимал губы, чтобы не рассмеяться.

Васильева стояла возле двери, сложив на груди руки и чуть опустив голову. Происходящее, казалось, совсем не занимало ее, и угадать, о чем она думает, было невозможно.

Понятые – седоволосый меланхолически настроенный мужчина и молодая востроглазая девушка – внимательно следили за движениями следователя, боясь что-либо упустить, словно бы им предстояло потом проделать все это самим, если их спросят.

Ахмеров извлек из портфеля измерительную линейку и, привстав на цыпочки, потянулся к форточке. Сорок сантиметров в длину и двадцать шесть в высоту. Да, взрослому человеку здесь, пожалуй, не пролезть…

Он повернулся к Васильевой и, сосредоточенно прищурив глаза, спросил:

– А что, Полина Ивановна, вы все время держали форточку так вот, в прикрытом состоянии?

– Нет, почему же? Раньше форточка закрывалась наглухо и ее придерживал гвоздик. Сергей собирался сделать вертушку или завертку, но потом, видать, забыл. Свет падал сквозь стекла – мне и ладно. А однажды, это было уже после смерти мужа, я пролила керосин. Запах, знаете, стоял невыносимый. Тогда я просто повернула гвоздик в сторону и открыла форточку, чтобы проветрить чулан.

Васильева рассказывала, все более задумываясь и произнося слова медленно и отчетливо, словно догадывалась, к чему ведет следователь.

– А потом я часто открывала ее. Поверну гвоздик – и готово. Чуланчик проветривала. Иногда ягоды, грибы сушила…

– И, надо полагать, нередко оставляли форточку открытой или приоткрытой?

– Возможно. – Васильева пожала плечами и опять с какой-то детской наивностью улыбнулась. – Недели две назад открывала, хотела впустить в дом весну. И вот сами видите… забыла завернуть гвоздик.

– А не могло быть так, Полина Ивановна, что перед последним посещением Уваровой форточка была именно в таком положении?

– Как знать? – лишь развела она руками.

Миронов, который уже стоял наготове с фотоаппаратом, воспользовавшись наступившей паузой, спросил:

– Можно фотографировать, Ахмет Шарипович?

– Да, пожалуйста, – кивнул ему следователь. – Делай пока детальные снимки. Сейчас мы освободим помещение. – Он опять повернулся к Васильевой. – А теперь вспомните, Полина Ивановна, вот что… Обязательно вспомните. Не говорили вы тогда Уваровой о своей поездке на сессию райсовета?

– Нет, этого я ей не говорила. Вы… Вы, вероятно, хотите спросить, знала ли Уварова о моей поездке в райцентр?

– Именно это!

– Конечно же знала… – В голосе ее теперь выдавалось волнение. – Ведь она в тот день тоже ездила в райцентр. Мы ехали с нею вместе. В одном поезде, я хотела сказать!

– Вот как?

– Да. Уварову несколько раз вызывали в нарсуд, чтобы вручить… – Она замялась, неловко кусая губы.

– Обвинительное заключение? – подсказал следователь.

– Да, да, обвинительное заключение! Уварова сначала все отнекивалась, ссылаясь на болезнь. А в тот день, видно, решилась…

– Интересно, на каком же поезде она возвратилась домой? Вам это, случаем, неизвестно?

– Наверное, на вечернем. Днем в половине второго она еще была в райцентре. Я видела ее в столовой.

– «На вечернем»… – задумался Ахмеров. – Этот поезд последний, если не ошибаюсь. Вы на него опоздали. Стало быть, Уварова знала, что ночью вас не будет дома?

– Стало быть, так, – промолвила она рассеянно.

В это время щелкнул фотоаппарат – чулан осветила яркая вспышка. Васильева вздрогнула, непроизвольно втянула голову в плечи.

– Пойдемте-ка и взглянем на эту форточку с наружной стороны, – предложил следователь, и все, кроме Миронова, покинули чулан.

От земли до форточки было метра два с половиною. Это наводило на мысль о лестнице. Впрочем, лестница оказалась тут же, рядом. Она лежала у забора, прислоненная к нему боковиной, и, судя по тому, что нижняя часть ее вросла в землю, давно уже никем не использовалась.

Осмотрев ее внимательно и ничего не обнаружив, следователь вернулся к пристрою. Огляделся: яблоневый сад, угрюмый, почерневший, стоял без признаков весеннего оживления. Лишь на ветках стеклянными бусинами висели водяные капли. За садом находился огород, от которого вдаль тянулась узенькая тропинка. У небольшой извилистой речки она сворачивала и берегом уходила к центру села. Где-то там находился дом Уваровой…

Ахмеров еще раз окинул взглядом садовую калитку, лестницу, что лежала возле забора, тропинку и, обращаясь к Васильевой, спросил:

– По этой тропке только вы ходите или еще кто-нибудь?

– Все ходят. И я, и соседи, – тихо прозвучало в ответ. – Речка-то, хоть и маленькая, а глубокая. Воду можно брать, белье полоскать. Иногда и на работу ходим отсюда. Спокойнее здесь как-то. Ни машин, ни пыли.

– Понятно.

Появился Миронов с фотоаппаратом.

– Все в порядке, Ахмет Шарипович, – сказал, подходя к следователю. – Снял во всех ракурсах. И дом заодно щелкнул. – Он показал глазами на форточку. – С этой стороны тоже будем снимать?

Ахмеров молча кивнул.

Участковый повесил фотоаппарат на сук яблони и, увидев лестницу, быстро направился к ней. Исянаманов поспешил на помощь. Вдвоем они отнесли лестницу к дому и приставили ее к стене, где находилась форточка. Затем Миронов взял фотоаппарат и ловко взобрался вверх по ступенькам.

Сделав два-три снимка, он вдруг застыл в неподвижности, уставившись на низ форточки.

– Что там у тебя? – спросил следователь, с любопытством подняв голову и пытаясь разглядеть, что привлекло участкового.

– Тряпочка, – послышалось сверху.

– Что, что? – не понял Ахмеров.

– Лоскуток в расщелине. Зацепился за край сучка… Я сейчас. – Фотоаппарат в руках участкового защелкал снова. Только после этого Миронов с осторожностью извлек из щели, что проходила под рамой, свою находку.

– Ну вот и все, – сказал он, спускаясь.

Это действительно был лоскуток. Обычный тряпичный лоскуток клинообразной формы, по краям висели бахромой разорванные нити. Одна сторона его была выгоревшей, зато другая почти сохранила свой прежний серый цвет.

– Любопытно… – вскинул брови следователь. – Кто же мог оставить его там? – Он повернулся к Васильевой. – Как вы думаете, Полина Ивановна?

– Представления не имею, – в недоумении произнесла та.

– Ну ладно, – задумчиво сказал следователь. – Теперь я попросил бы всех вернуться туда, откуда мы начинали…

По пути в чулан следователь заглянул в прихожую.

– Это и есть тот сундук? – спросил он Васильеву, окидывая оценивающим взглядом наполовину прикрытый самодельным ковриком большой старинный сундук, на котором стояла облаченная в горбатый деревянный футляр не менее старинная швейная машина.

– Да, я храню все вещи в память о родителях, – смущенно ответила Васильева, почувствовав, очевидно, некоторую неловкость за эти застрявшие в доме предметы.

– В день того самого посещения Уваровой здесь все было так, как сейчас?

Васильева изучающе оглядела прихожую.

– Пожалуй, так. И сундук, и машина. Вот только здесь находился стул, на котором сидела Уварова.

– Хорошо, поставьте, пожалуйста, сюда стул так, как он стоял в тот раз.

Когда просьба была исполнена, следователь пригласил всех в чулан.

– Сейчас мы проведем небольшой следственный эксперимент, – известил он. – Будет он довольно прост. Вам, Полина Ивановна, придется повторить все свои действия точь-в-точь, как это было при посещении Уваровой. Ну, а вас, – Ахмеров обернулся к девушке-понятой, – я попросил бы вот о чем. Когда Полина Ивановна наберет в чашку муки, вы зайдете вслед за нею в прихожую, сядете на стул и, как только она исчезнет на кухне, откроете сундук и положите вниз под вещи вот эту спичечную коробку. Хорошо?

Девушка охотно кивнула головой, не в меру довольная, что ее участие в этом важном мероприятии теперь уже выходит за рамки пассивного наблюдения.

– Но прежде, Полина Ивановна, – продолжал следователь, – покажите нам, где стояла Уварова, когда вы набирали муку.

– Вот на этом самом месте, где я и стою, – отозвалась Васильева, на лице ее тоже появилось любопытство.

Кивком головы следователь попросил понятую занять указанное место и спросил:

– Вам хорошо видно, в каком положении находится гвоздик на форточке?

– Да, – сразу ответила та. – Гвоздь сейчас повернут шляпкой книзу.

– Хорошо. Начнем наш эксперимент.

Как было условлено, Васильева набрала в чашку муки и, выйдя из чулана, направилась в прихожую. Девушка последовала за ней в прихожую, села на стул. По знаку Ахмерова встала, подошла к сундуку и начала открывать крышку. Сделать это сразу не удалось – мешала швейная машина. Она быстро убрала ее и успела лишь взяться за накладку сундука, как Ахмеров скомандовал: «Стоп!» Васильева уже выходила обратно из кухни.

– Ну что ж! Остается составить протокол, – довольным тоном заключил следователь.

Когда понятые ушли, Васильева, которая во время оформления задумчиво сидела на краю сундука, подняла голову:

– Вы думаете, кто-то проник в дом через форточку? – осторожно спросила у следователя.

– Да, – подтвердил ее догадку Ахмеров.

– Кто же? Уварова?

– Не думаю.

– Но вы сами видите, взрослому это не под силу.

– Почему вы полагаете, что это сделал именно взрослый? – пожал плечами Ахмеров. – В форточку мог полезть и ребенок!

– Ребенок? Да что вы говорите? – поднялась с места Васильева. Какое-то время она стояла в оцепенении и вдруг ахнула, схватившись руками за щеки. – Да неужели? Боже мой…

Покинув усадьбу Васильевой, Миронов и Ахмеров присели на скамейку возле ее ворот, чтобы немного передохнуть, собраться с мыслями.

Оба щурились от яркого солнечного света, давно уже победившего тихую робость утра и осветившего сизо-голубое небо и все вокруг сиянием чудного весеннего дня.

– Сдается мне, Ахмет Шарипович, что дело твое близится к концу, – с улыбкой посмотрел на следователя Миронов, догадавшийся, о чем сейчас тот думает.

– Типун тебе на язык! – добродушно отбил Ахмеров. – Вот так же однажды мне сказал инспектор уголовного розыска, когда я заканчивал дело об умышленном убийстве, а потом пришлось продлевать срок следствия еще на два месяца…

– Ну, то было убийство, а здесь дело, как мне кажется, чисто символическое. Ни крови, ни сбежавшего злодея.

– Символическое, говоришь. Может быть, и верно. Но сколько взглядов к нему приковано? Один Давлетбаев чего стоит! Так что не будем терять времени, участковый. Держим курс в центр села.

Оба встали. Миронов тронул следователя за локоть.

– Тебе сейчас будет нужен…

– Совершенно верно, Алексей! Мне будет нужен Володя Кожемякин, сын Николая Кожемякина, то бишь внучек покойной Уваровой. В каком классе он учится, кстати?

– В пятом. Значит, в школу?

Едва они успели сделать несколько шагов, как услышали взволнованный окрик:

– Юлдаш Ахмет! Юлдаш Лешка! Куда пошел? Погоди!

Со стороны дома, размахивая руками, бежал Исянаманов. С ходу спросил:

– Как думаешь, юлдаш, кто залезал окошко Полинке?

Скрывать от старика смысла не имело. Тем более он мог высказать свое предположение.

– Должно быть, сын Кожемякиных, – сухо ответ следователь, обратив на Исянаманова взгляд, ожидающий ответного слова.

– Ага! – хитро улыбнулся старик. – Я тоже так задумывал. Володька – сукин сын. Только не говорил тебе тогда. Думал, зачем буду язык болтать, раз сам не видал.

– Ну, эту версию надо еще проверить, Мубарак-ага. Иногда все оказывается гораздо сложнее, чем предполагаешь.

Тепло поблагодарив старика за помощь, Ахмеров и Миронов поторопились в школу.