Мне штурмовик Сергей Далибанда прислал СМС:
«Поговорите с „Самохой“. Он с нами был в Очеретино».
Я послал Сергею:
«Он твой земляк?»
В ответ пришло: «Да».
Хотя, когда 16 августа я разговаривал с «Самохой», такой у него позывной, а на самом деле он Тимофей Самохин, он земляком оказался в смысле того, что волжанин. Он родом из Волгограда, который на реке Волге, как и родина Сергея Саратов.
Я спросил:
– А ты откуда Сергея (Далибанду) знаешь?
– В бой вместе ходил…
Я, как обычно, перешел к корням моего собеседника.
– Родился в Волгограде, – отвечал Тимофей, – а воспитывался в интернате. Есть за городом Урюпинском станица Тепикинская. Рядом с Хопром…
– На Хопре часто бываю. Заповедная река… – заметил я.
– Вырос в ста метрах от реки. Туда попал в шесть лет. Там 9 классов окончил…
– Извини, а что так получилось?
– Родители пили, лишили родительских прав…
– А у вас сестра, брат?
– Есть брат двоюродный и сестра родная. Не так давно нашлась.
– Извини, тебя в интернат, а что не оставили у дедушки, у бабушки?
– Никого нет у меня, ни бабушек, ни дедушек…
Вроде в стране все наладилось, а в семейном плане все оставалось по-прежнему: кто-то пил, кто-то гулял, дети оставались побоку, и за их спасение бралось государство, помещая их в дома малюток, в детские дома, в интернаты. И от этого не могло избавиться ни одно общество.
– Получается, ты по макаренковской системе прошел…
– Честно сказать, – говорил Самохин, – я спартанскую школу прошел.
– Недалеко от Урюпинска есть Богучар, там интернат для сирот. В нем когда-то гимназистом учился Михаил Шолохов, – невольно произнес я. И тут же:
– Чего стоит его рассказ «Судьба человека»…
Про испытания солдата Андрея Соколова, героя этого рассказа.
Самохин:
– Знаю, знаю, наслышан о таком писателе…
– Интернат в Богучаре громадина, а у вас в Тепикинской…
– У нас небольшой, на пятьдесят человек. Там же маленькая станица, казаки. Ну и она небольшая. Там домов сто пятьдесят на то время было. Может, поменьше. Небольшая станица, там я и вырос. Там природа…
– Если маленькая станица, это же не город, там особо не разбежишься, там учиться надо, делом заниматься.
– Ну и конечно, учился, да и хулиганили. Не без этого, росли, как говорится, беспризорники.
– Папы, мамы, дома своего – нет.
Тимофей:
– Жизнь была веселая.
– А в каком смысле?
– Даже не знаю, выразить как…
– Городской интернат, понятно, там много домов… Выбрали дом, в форточку залезли. – Я намекал на «шалости» беспризорников. – А тут маленькая станица. Все на виду. Вот если между собой, там кулачки.
– Не без этого. А так деревня на деревню ходили… У нас около интерната церковь старая, заброшенная. Ей два века. Ее сейчас восстанавливают. Тоже помогали. Она прямо рядом. А так и в войнушку играли постоянно. Но такой мечты не было, чтобы воевать, а в войнушку играли. В лесу лазили постоянно. У нас землянки там были, копали. Учили нас многому…
– А кого-нибудь запомнил из интернатовских учителей?
– Много кого, директора, завуча. Воспитателей, учителей. Сейчас, правда, не общаюсь, связь плохая, а так я общался, когда был на воле.
– Вот 9 классов в интернате и как дальше?
– Я в ПУ-30 пошел, это в Волгограде, Советский район. Там 10-й и 11-й классы окончил. Подрался с нерусским, одним словом. Он сказал мне плохое слово: то, что «я твою маму…», как говорится.
– Понятно.
– А я-то вырос, понимаете…
– Фактически без мамы, больной вопрос…
Оскорбил память матери, какая бы она ни была, все равно мать.
– Да, я его избил, а он умер в больнице.
Церковь в станице Тепикинской
– 111-я часть 4-я, – назвал я статью Уголовного кодекса. – Тяжкие телесные, повлекшие смерть…
– Да. И все, и понесло меня. Дали реальный срок. Мне уже 19 лет было…
– А папы, мамы не было уже?
– Да.
– А где ты жил?
– Я, как сирота, стоял на очередь на квартиру…
– Да, есть такой закон. И тебе дали?
– Нет, потому что я постоянно сидел. Не успевал. Не было не то что времени, освобожусь, начинаю как, ну, решать проблемы, вопросы, чтобы дальше как-то жить, а не получается. Одному трудно. Руки помощи ни от кого не ждешь, потому что сейчас жизнь такая. И люди такие пошли. Я настолько человек понимающий. Я в жизни прошел многое, и я знаю, умею разбираться в людях и в психологии, потому что и то меня воспитало, и это. Закалило очень. И как бы одному трудно, а на кого-то положиться нельзя. Если только как товарищи какие-то, то да. А так особо нету. Сложности всегда получались, пришлось совершать какие-то преступления. И я крал, чтобы как-то дальше жить. Работал, не без этого. А работать, денег не хватало. Сейчас жизнь такая, все недешево.
– Вот у тебя первая 111-я, 4-я, а потом что, кражи?
– Ну да. Я сидел и в Волгограде, и в Удмуртии, и в Саратове последний раз.
– А сколько раз у тебя было ходок, сколько раз пришлось глотнуть?
– Восемь или девять.
– Ого! А ты с какого года?
– С 1990-го.
– Вот ты отбывал очередной срок и решил на СВО?
Тимофей:
– Ну до того, как меня посадили, я еще на воле был, отмечался по надзору, и меня посещали такие мысли. Как-то на все это смотрю и по телевизору, и так все происходит. Что творится, это тоже как бы неприятно. И как бы выкинул это из головы. Ну, хватает, пусть воюют люди, чё. А посадили, я подготавливался уже полгода. Мысленно. Накапливалось это: новости, новости смотрел, что происходит, как наши мрут. Нужны пацаны там. Ну я и собрался, пошел, подписал контракт.
– А где ты подписал?
– В Саратове. В колонии 13. В этом году в апреле.
– И дальше? Можно детальнее. Впечатления…
Тимофей Самохин:
– Когда подписал контракт, нас на самолете. Полетели. Какие-то впечатления, что-то внутри перевернулось. Когда прилетели, нас повезли. Потом переодевали. Ехали на «Уралах». Сидели, ночевали в блиндажах. Потом еще какой-то путь ночью. Одним словом, думаешь: куда? Чего? Как говорится, неожиданно все, было как-то волнительно. Потом приехали в расположение, нам сказали: сначала обучение, и потом только пойдете воевать. Ну, проходили обучение. Конечно, трудно давалось. Я в армии не служил, а представление в голове имею и его реализую. Я как бы такой человек сам по себе, что вижу, я быстро это схватываю. Так мне в жизни далось, может, даром, может, нет, не знаю, как это передать словами. Ну и как бы обучали там. Как оружие держать, как позиции занимать, ну все такое. Как гранаты кидать. Все это было очень впечатлительно. Ну а потом обучение закончилось.
– Учили долго?
– 21 день.
– А комбат «Шторма» «Макс» учил тебя? – вспомнил командира батальона «Шторм».
– Да-да. Он у нас комбат. Он хороший человек. Дай Бог, чтобы таких было побольше. Вот с такими и не страшно идти в бой. И он много дает, чтобы человек научился, чтобы преодолевал все страхи всякие, ну все такое. Потому что это не все легко, как хотелось бы. У кого-то представление, он сюда едет, думает, как в детстве поиграть в войнушку. На самом деле это все по-другому. Они потом уже боятся и бегут. Это просто надо реально осознавать.
– А что тебе запомнилось? Ведь нужно подготовиться к очень трудному делу. Сверхтрудному…
– Да, это трудно. И не легко. Первые пять-шесть дней все трудно давалось. А потом благодаря тому, чему нас учили, методике, все нам очень помогает. Мы и действуем благодаря всем этим навыкам, и выживаем благодаря им. Слушаем и выполняем приказы…
– А дыхалка как? – Я имел в виду здоровье. – Там же бежать, ползти, прыгать…
– Я с интерната занимаюсь спортом. Я хотя и курю, но занимаюсь спортом. Мне даже не мешает то, что курю. Как бы нормально все. И телосложение. На выносливость, нормально все.
Я спрашивал:
– Вот 21 день отучились и поехали… Куда? Зачем?
– Поехали на задание. На Очеретино. Это поселок. Выдавливать врага. Хотя он не враг нам, а враг – это НАТО. Мы все понимаем прекрасно, что задурманили голову таким же славянам.
– Назовем их: противник.
– Противник. Оттуда выдавливать. Чтобы занимать позиции, продвигаться. Ну, с предупреждениями: «Сдавайтесь!» Вот наш взвод, мы выходили и говорили: мол, будьте любезны, сдайте оружие. Потому что у вас есть дети, есть родные. Подумайте о них, если хотите жить. Сдайтесь, вам ничего не будет. Вас просто посадят, а потом разберутся. Вас убивать, пытать не будут. Задумайтесь о родных своих и о близких.
– А как вы это говорили, в рупор…
– Нет! Просто громко. Потому что когда находились метрах в тридцати, мы слышали друг друга. И они нас слышали.
– А бои?
– Если честно сказать, мы воюем больше не с людьми, а с технологиями. Это камикадзе, дроны, арта – артиллерия, которая нас постоянно долбит. Выживаемость, можно сказать, из-за этого не особая, но преимущества есть, если ты подготовился и ты знаешь, как двигаться в бою. И как это все происходит. Если человек не адаптировался к этому, ему сложно, и он погибает. А если он адаптировался, то он может, идет и воюет. Мы, да, занимали позиции…
– Как занимали, там же не дураки сидят…
– Конечно, нет… Это надо в лесу продираться. Врага давить надо. То бишь идти на него то ли с какой-то стороны, как лучше. Ну, позицию ты видишь, и ты выбираешь, как ее захватить. Мы же идем не одни, идем отделением, взводом. И делаем, как нас учили. Мы это выполняем, но то, чему нас учили, это пригодилось не в полной практике, чему учили, а с этой практики что-то мы берем. Чтобы в бою, как пример, нам это помогло. А уже по месту, по факту выполняем задание так, как мы видим.
– Какое у вас было первое задание?
Самохин:
– Первая задача… Было как бы опасно. Первое задание: надо было пройти по одной лесополосе. На врага шли. И сначала нам надо было перебраться через железную дорогу.
Я не стал поправлять: «на противника».
Тимофей:
– На другую лесополосу. Там другой враг, чтобы его выдавить оттуда. И то бишь, когда мы шли вперед по одной лесополосе, в нас стреляли из пулемета. То бишь враг, одним словом. Мы отбивались, стреляли, ну и как бы по очереди смогли перейти железную дорогу. Она с насыпью, с бугром. А на другой стороне тоже враг был. Я первый, потом за мной брат по оружию, потом третий брат по оружию. Продвинулись туда, а потом все остальные за нами.
– Вот ты рельсы перемахнул, а там внизу противник… Можно прямо в лапы ему угодить.
–Ну я передвигался, а с передвижением упал, ползу, вижу молчание. Огня нет. Я вскочил, шагов пять пробежал, упал, ползу. То бишь такими действиями, как нас учили. И я если слышу враг только начинает открывать огонь, мы тоже в ту сторону начинаем открывать огонь. Но смотря какая позиция. Есть открытое пространство, ну, где мы перебегали, было открыто. И также дроны летали, камикадзе, это все могли скинуть на нас в любое время. Но нам надо было действовать быстро. Выполнять эту задачу. Мы ее выполняли так, как видели обстановку. Зашли в лесополосу, продвинулись. Рассредоточились. И пошли на позиции врага. Как в шахматном порядке. Только чуть по-другому. Оттуда стрельба. Перестрелка. Летела арта, обстреливала. У нас одного затрехсотило (ранило.– Прим. авт.). Он на растяжке подорвался. Потом другого затрехсотило, то бишь арта. И того опять затрехсотило, кто на растяжке подорвался. Он тяжело был ранен. У него легкое пробито. Мы заняли позиции. И сели в блиндажах и сидим. Там трупы (противника) в блиндажах, но еще старые трупы. И сидели четыре дня, а нас артой просто посыпало. «Баба Яга» постоянно скидывала снаряды. Было страшно. Но то бишь на следующий день эвакуировали, мы им помощь оказали. Как нас здесь учили.
– 300-м?
– Да, одному тяжело раненному помощь и другому. Их эвакуировали, а сами сидели на позиции. Мы их просто вывозили, потому что была густая лесополоса. А лес стал просто лысый после того, как нас долбили, не прекращая, артой… Другие нам на смену пришли, и мы откатились на отдых.
– Что представляла эта позиция?
– Обычные блиндажи. А блиндажи, это что. Землянка. Там под пулемет окно. Бревнами накат. Землянка хорошая. Нас бомбили, но не разбился (накат из бревен) он. Выдержал. Там три блиндажа было, два пулеметных и один как штабной… Ну потом мы откатились на «ноль». У нас отдых… Потом мы ночью опять на задание. Также идешь, также бомбят. Камикадзе летают, скидывают. Ты идешь по лесу, не так страшно. Мы дошли до одной точки, откуда нам надо перебраться на другую, чтобы занять позицию.
– Через железную дорогу?
– Да. Только мы шли врагу вовнутрь. Мы зашли вовнутрь к врагу по одну сторону. Мы перешли на другую сторону, продвинулись вперед на семьсот пятьдесят метров вдоль железной дороги. С одной стороны – враги, впереди – враги. Мы окопались, чтобы хотя бы сесть, спрятаться, если чего. Окопались как могли, но нас артой, артой сначала. Потом начался бой. Нас просто взяли в окружение. Ну, и еле выбрались… Ну как. У нас даже кончились патроны. У меня осталось полрожка патронов, кроме гранат. Мне и моему товарищу жизнь спасли гранаты. Они пригодились очень, я не пожалел… Бой шел у нас часа четыре. С небольшим интервалом перерыва. Ну и то бишь они начали накатывать на нас. А мы в петле, ну, в окружении. Мы стреляли, стреляли, мне прилетела, похоже, «полька».
– Бесшумная польская мина…
– Да. Рядом со мной мой товарищ, царство небесное, двухсотый. «Полька» перед нами взорвалась. Мы лежали втроем в полуметре друг от друга на занятой позиции. Она взорвалась, сначала ничего. Потом вторая рядом же почти. Товарища моего, ну, брата по оружию, его контузило так. Он орал, орал, у него разрыв сердца. Меня контузило просто. Третьего тоже контузило. Ну я его (второго) раз, туда, где мы копали, окапывались. Арта летит. Взрывается, а я тащу товарища, я думал, он еще жив. Туда, в землянку, где мы выкопали. Я быстро снял с него бронежилет, послушал сердце, а оно не бьется. И тут прилетает рядом со мной мне прямо в спину. Но благодаря рюкзаку, он спас мне жизнь. У меня осколки. Я выскочил, у меня сильная контузия, шел бой, а я бежал. Где пули летят, а я бежал, орал. Просто, когда меня контузило. Это мне рассказывал командир взвода моего. Просто как меня еще не застрелили. Я упал потом, а смотрю, на меня ствол. Ну, автомат. А это мой товарищ. А я контуженный. Я в себя пришел, он: «Позывной». Я ему говорю: «Самоха». Он: «А это я „Дес“». Я говорю: «Я понял, братан, это я». И мы лежим, а пулемет с двадцати метров в нашу сторону садит. Ночью видно прямо, красные…
– Это ночь?
Рядовой Самохин
– Да, ночью у нас бой. А у него патронов тоже мало. Я говорю: «Лежи, голову… Прижмись». Я полез, достал гранату аккуратно, чтобы руку не поднять, чтобы не ранило, отдернул чеку и жду, когда он прекратит. Он прекращает огонь, я кидаю туда гранату. Я его, короче, убил вместе с его помощником. И все, я встал, смотрю: не стреляют. Ну, хана ему. Ну, короче, мы выбежали. Убежали из этого окружения. И заняли позицию на окраине. Чтобы их, наоборот, подавить. Мы сидели, уже не стреляли. Тишина. Наши тоже повыскочили, ну, так по окраине. И уже рассветает, а я слышу звуки: мы сидим с ним в кустах. Дроны летают. И слышу, кто-то разговаривает. А я по голосу узнал своего сослуживца. Я кричу ему. Он: «Это кто?» Я говорю: «Это я, „Самоха“». Он: «Это я, „Зевс“». Я раз, и побежал к нему. Ну, мы забежали в лесополосу нашу. Вскоре нам на помощь еще подкатились. Уже утро раннее. Начали продвигаться вперед, а там столько трупов, но не наших. Мы положили много народу. И там 300-е… А я раненый, у меня осколок в руке под лопаткой, где ключица. И контуженый. Меня рвет, мне плохо. Вообще половину слов не понимаю. Нам (и еще раненому) сказали: откатывайтесь. То бишь эвакуируйтесь и в больницу. Ну вот мы откатились и в больницу. И все.
– Ты сейчас в больнице? – спросил я.
– Не, я уже из больницы выписался.
– Сколько ты там пробыл?
– Две недели.
– Контузия. Голова…
Тимофей:
– Мне говорят: «Побочка будет через полгода где-то. Мы не знаем, как ты себя поведешь». Ну, когда погода плохая, меня тошнит. Состояние вообще не мое. Я не знаю, что делать. Ну, плохо очень.
– А госпиталь где?
– В Донецке…
– А сейчас ты где?
– Я также сейчас пока не на боевых заданиях, но скоро буду на боевых, потому что я пока реабилитацию прохожу небольшую.
– Где тренировались? Не на передке же.
– Ну да.
– То есть этот бой ночью он страшный был…
– Мы думали: все. Не выживем.
– Тем более их сколько…
– Нас было семь человек. А их пятнадцать спереди, те, что зашли, и сзади восемь. Их было в два раза больше, и у них было два пулеметчика, а у нас один. И там были не хохлы, а поляки. Наемники.
– Я сколько пишу, поляки то там, то тут… А почему ты решил, что поляки?
Самохин:
– А там, когда в плен взяли, они сказали, что на этой позиции половина поляков. И я у одного 300-го спросил: «Кто ты?» Он сказал: «Поляк». Ну, они должны, наоборот, за мир, а они вот. Да там не только они, там и негры.
– Ты негров видел?
– Я нет. А пацаны на этой стороне, где мы воевали, видели… У них женщины даже есть. Да, вот когда мы там были, брали наши в плен. По ходу одна снайперша была. И полячка, между прочим.
– Снайперов как определяли: мозоль на пальце.
Тимофей:
– И на глазу. То бишь от…
– Оптического прицела… – понял я.
– И на локтях мозоли, ну как синяки. Ну не мозоли, но темные.
– У тебя опыт, пусть и криминальный, тебе на СВО пригодился? Один сидит целыми днями за компьютером, другой науку грызет, ты его в окоп кинь, он не знает, что делать. А ты все в острых ситуациях, по лезвию ходил и тебе…
Самохин:
– Мне легко (на СВО). Я говорю, по жизни я прошел много чего. И меня ничем не удивишь. Вот честно сказать, меня уже ничем, даже после того, что я прошел. Я и сейчас рвусь туда. И меня уже не удивишь, но и страха как бы нету. Присутствует маленький, я как бы живой человек. Но не такой страх, как был первый раз.
– Чтобы ты меня понял мои вопросы: кражи у тебя какие были?
– Квартирные…
– Вот квартира. Тут нужно не то что ухо держать востро, а задницей чувствовать, взять не взять, успеешь не успеешь, то есть ты себя тренировал…
– О, это да! Тут не просто так, я хочу сказать.
– То есть ты натренирован на острую ситуацию.
– Я жил всегда на иголках. Я человек такой, я же говорил, прошел не то, что там, но прошел. Закал очень сильный.
– Поэтому и в окопе ты себя чувствуешь по-другому. То какой-нибудь интеллигент в очках высунет морду и не знает, что делать. А ты как черт вертишься…
– Вот я буду чувствовать себя там на позиции, как вы говорите, – сказал и прикололся: – Я буду сидеть на позиции с сигаретой в зубах, с автоматом в руках… И воевать…
– Что по ночам снится?
– Честно, я даже забыл. Мне уже давно ничего не снится. Мне кажется, во мне уже умерло многое.
– Тебе тридцать с небольшим…
– Тридцать четыре.
– А мне за семьдесят…
– А я повзрослел рано.
– Ты сказал, что сестренка нашла…
– Ну да. Через двоюродного брата.
– Она старше?
– Да, старше.
– Тебя в один интернат, ее в другой отправили…
– Да. Долго не пересекались.
– И когда она нашла?
– Я еще в колонии был… И теперь общаюсь.
– Вот! Кровь-то одна… А как у нее жизнь сложилась?
– Все хорошо у нее, я даже рад. Она в детском садике работает, у меня и племяш там…
– У тебя есть и человеческий смысл…
– Конечно, жить! Выжить… А так видишь, если взять мой жизненный путь, это очень даже сильно.
– Твоя жизнь – это же наш опыт. В каком виде, это другой вопрос. Но все это история нашей страны. Тем более ты на таких задачах, на которые не каждый способен.
– Не каждый…
– Некоторые ведь не выдерживают, убегают. Там 500-е.
Самохин:
– Я вообще не понимаю, что за внутренний мир у них. И как он ими руководит. И как он им подсказывает. Что так себя ведут. Ну, я думаю, у каждого человека своя жизнь, свое я. Я придерживаюсь того, что, пусть живут и поступают так, как им угодно. Это их жизненное я. Многое в жизни знаю и это все выразить не могу. Оно внутри есть все очень понимающее, а выразить слов не нахожу…
– У тебя острота жизни с ее переживаниями совсем другая…
Мы говорили.
– Звание у тебя? – спросил я.
– Рядовой…
– Ты «Русского» видел?
Боец «Шторма».
– Один раз.
– Генералом был, а сейчас рядовым и на СВО.
Тимофей:
– Кому как судьба предначертана, так и будет. Этого не избежать. Как бы ни говорили: не надо полагаться на такие вещи. На самом деле это так и есть.
– СВО закончится. Твои планы?
Самохин:
– Дай бог буду живой, буду служить. А когда все это закончится, буду жизнь свою обустраивать. У меня есть племяш, у меня есть сестра. Планы свои, общие во внутреннем моем мире.
– Ты же училище кончал, есть профессия…
– Да я много чего могу, строитель… Меня жизнь научила много чему. Я за что ни возьмусь, то, как говорят, «была какашка, а стало конфетка».
– Руки есть…
– И голова есть, – ответил боец. – А вы писать будете…
– Да, комбат ваш «Макс» сказал: ты про ребят напиши…
– Честно сказать, все зависит от нас. Потому что мы продвигаем это все. Мы идем вперед.
– Кто-то за деньги, а кто-то…
Самохин:
– Я не из-за денег пошел…
– Меня утомляет реклама: на каждом углу: вот тебе деньги, иди служи… По радио. На телевидении… Это как-то…
– Согласен…
– У вас есть добровольцы?
– В моем взводе что-то не встречал…
– Все с «биографией»…
– Да…
– Но зато ваш комбат Герой ДНР…
– Мы продвигаемся очень успешно…
– Удачи… И домой вернуться живыми…
17 августа 2024 года