Антуан возвратился во Францию в марте 1929 года не с пустыми руками: на плод своих душевных переживаний и ночных бдений роман «Южный почтовый» он возлагал большие надежды. И какой радостью для него было снова погрузиться в культурную и интеллектуальную жизнь Парижа! В салоне Ивоны де Лестранж его встретили необыкновенно радушно, круг знакомств значительно расширился за счёт новых лиц: литераторов, художников, людей искусства. Это были Бенжамэн Кремье, известный критик и эрудит, журналист Рене Деланж и многие другие, проходные лица в его биографии. Близким приятелем Антуана, несмотря на разницу в возрасте, стал Леон-Поль Фарг (1876–1947), исключительно одарённый человек, равно компетентный в литературе, музыке и живописи. Он принадлежал к столичным символистским кругам и являлся желанным гостем литературных салонов. Фарга ценили как тонкого летописца парижской жизни. Фарг и Сент-Экзюпери, познакомившиеся в 1930-е, нередко дискутировали о политике, искусстве и призвании человека, распивая перно на берегу Сены. Потом Сент-Экзюпери не раз вспоминал об ощущении «глубокой полноты жизни», которое приходило от разговоров с Фаргом, и дружбе, которая выше «банального совпадения идей». С Фаргом или Вертом?

Леон-Поль Фарг

Гастон Галлимар из «Нувель ревю франсэз» пользовался репутацией наиболее опытного парижского издателя, располагал первоклассной технической базой и к тому же, как и его отец, сам владел ценной коллекцией произведений искусства. Он был весьма впечатлён произведением, предложенным ему Антуаном, и по прочтении рукописи заключил с молодым писателем договор сразу на семь книг. Безусловно, протекция Ивоны де Лестранж имела значение, но ведь она не сработала, когда речь шла о «Манон».

Антуан был несказанно рад, он вовсе не был уверен, что сочинил что-то стоящее.

Критик Фернандес Рамой написал к «Южному почтовому» предисловие, проникнутое благожелательной иронией. Текст тем не менее привел Сент-Экзюпери в страшное раздражение: Фернандес превратил его в этакого неуклюжего нескладеху, и этот портрет мог скомпрометировать произведение начинающего автора. Друзья Антуана постарались дезавуировать этот опус.

Андре Бёкле, тоже известный критик и романист, по просьбе Жана Пруво написал другое, более позитивное и тёплое предисловие к роману. Позже рецензировал «Южный почтовый» и высоко оценил художественные достоинства известнейший критик того времени Эдмон Жалу. Правда, он сетовал на размытость, нечёткость описания романа героя с Женевьевой. Но это было ожидаемо: автор и сам не слишком отчётливо представлял личность героини. Безусловно, в ней очень много от Луизы де Вильморен. Но немало и от Рене де Соссин – Женевьева, как и она, старше героя на два года. В целом этот женский образ – собирательный. Даже осознание женщиной безысходности своей судьбы перекликается с душевными терзаниями танцовщицы Манон.

Обретённая известность обогащала круг общения молодого автора.

Начинающий лётчик-писатель, как создатель нашумевшего романа, был представлен прозаику и литературному критику Леону Верту (1878–1955). Сент-Экзюпери пожал руку старшему коллеге и заметил, что восхищается правдивостью его прозы. Короткая встреча быстро переросла в крепкую дружбу. Они находили большое удовольствие в обществе друг друга и постоянно встречались в Париже или в загородном доме Верта в Юрских горах[13]. Часто они громко хохотали, если только не ссорились по политическим и религиозным вопросам. Верт происходил из ортодоксальной иудейской семьи, но был атеистом. Сент-Экзюпери мечтал просветить его и обратить в христианство. Они постоянно спорили на эту тему.

Упоенный долгожданным успехом, Антуан отправился к родным в Агей. Там часто жила матушка, там ждала его любимая сестра Габриэль с малышами-племянниками – он всегда очень трепетно относился к детям. Наконец-то ему не требовалось утешение, он сам мог порадовать близких своей удачей. Действительно, ему было чем гордиться.

Теперь, на взлёте, следовало наконец остепениться и завести семью. Матушка была этим очень озабочена.

Луиза де Вильморен порвала с мужем и вернулась домой. Теперь она была матерью трёх прелестных дочерей. Когда Антуан снова увидел её, прошлое нахлынуло с такой силой, потрясение было так велико, что он почти лишился сознания. Чувства снова изливались и в признаниях, и в письмах. У неё в салоне происходили пробные чтения «Южного почтового». Но Луиза жила своей жизнью, у неё был человек, с которым она намеревалась связать судьбу. В апреле 1929 года Антуан писал: «…Я нуждаюсь в прощении, у меня захмелело сердце. Я сердит на себя, что не сумел удержать все в себе… И все же будь уверена, голубчик Лулу, что я никогда больше не буду говорить с тобой об этом. Я вовсе не хочу сказать, что забуду тебя – думаю не без грусти, что это невозможно. Но видеться с тобой я больше не буду, сама того не желая, ты причиняешь мне слишком много боли… Говорю тебе это без горечи, клянусь. Я досадую на любовь, похожую на затяжную болезнь, и не знаю, в самом деле, досадую или нет, потому что она лучшее, что у меня есть. Но встречи для меня опасны: покажется, что меня оделили капелькой нежности, и сердца не унять.

…И все-таки мне бы хотелось писать тебе время от времени – хотелось бы, чтобы ты отвечала. Уверен, ты тоже этого хочешь. Еще хочу почувствовать тебя надежным другом. Может, и ты хочешь этого? Меня ты можешь просить обо всем, ты знаешь. Любую жертву, в любую секунду. Я не пытаюсь уверить тебя, что это с моей стороны большой подарок, потому что я никогда тебе не понадоблюсь, но, быть может, это чуть меньше одиночества в миг, когда очень одиноко. И я всегда прощу тебе все, пусть ты даже делаешь мне очень больно. Поверь, и это я говорю без желания убедить тебя в собственном великодушии: если я омрачу твой образ, что у меня останется? Ты навсегда неприкосновенна.

…Я опять заживу кипучей жизнью и буду мало похож на слабого ребенка, которого ты знаешь… В эту ветхую одежду я ненадолго ряжусь, попав сюда. И снова поспешно мужаю, становясь немного варваром, немного завоевателем».

Иногда автор брал в нём верх над любовником. Он беспокоился: «…Но как узнать, что ты думаешь о написанном. Мне хотелось бы показать и то, что я написал для тебя. А вдруг ты рассердишься?»

Большая ошибка каждое признание Сент-Экзюпери понимать буквально, искать в каком-нибудь откровенном письме, чистосердечном, конечно, но написанном под влиянием минуты – ключ к тайным движениям его души. Ведь всякое письмо – плод обстоятельств, и содержание его в большой мере определяется адресатом.

«Не забывай меня слишком сильно», – позднее напишет он ей. Сам он не смог ее забыть. «Южный почтовый», который он назвал «беседой с феей зачарованного королевства», – не единственный роман о ней. Даже в «Маленьком принце» можно услышать «отзвук краха любви к Луизе».

Совсем иначе выглядят его письма к другой светской даме, Ивонне де Лестранж; ей он не рассказывал мелкие подробности своей жизни, скорее обсуждал с умным просвещённым собеседником отвлечённые вопросы: «Я понял, почему Платон ставит мужество на последнее место среди добродетелей – немного ярости, немного тщеславия, значительная доля упрямства и пошленькое спортивное удовлетворение. Никогда я не буду восхищаться человеком, который проявил только мужество».

Мадам Сент-Экзюпери, которая была в курсе и прошлых страданий, и теперешних переживаний сына, не знала, радоваться возвращению Лулу или тревожиться. Но она ли, другая – главное, что вся семья и Тонио в первую очередь была солидарна в признании необходимости его женитьбы.

Однако в тот момент это было задачей № 2; задачей же № 1 и обязанностью лётчика Сент-Экзюпери являлось прохождение обучения курсу управления гидропланом и навигации по звёздам в Колледже морской авиации в Бретани, в Бресте. Дело в том, что воздушное сообщение с Южной Америкой требовало ночных полётов. Дидье Дора полагал, что образование в области высшей математики, полученное в своё время Антуаном, гарантирует свободное освоение им практического курса.

Лейтенант Лионель Шассен, инструктор в колледже, надолго запомнил этого «неповоротливого с непослушными редкими волосами человека», который показался ему столь же неловким, как и массивным, «с носом как у Микки Мауса, со слегка выпирающими чёрными глазами и глянцевым лбом».

Началось с того, что Сент-Экзюпери явился на вводное занятие – скорее дружеское застолье – последним. Он поселился в меблированных комнатах и забыл, как оттуда добраться в казарму. Это сразу противопоставило его молодым дисциплинированным выпускникам Сен-Сира, составлявшим большинство обучающихся.

Но скоро лёд был сломан. Свободное время Сент-Экс и другие курсанты проводили в портовом кабачке среди матросов. Антуан был почти вдвое старше всех остальных слушателей, но его рассказы о полётах в африканской пустыне Кап-Джуби были настолько занимательны, что всегда собирали вокруг него заинтересованный молодняк. Курсанты прозвали его «Джуби» и прикрывали многочисленные промахи, столь свойственные ему из-за невнимательности.

Пребывание в Бресте томило, Антуан скучал и как будто не очень понимал, что ему необходимо для того, чтобы избавиться от томления. Он жил ожиданием выхода своей книги, и наконец счастье настало: «Южный почтовый» вышел в свет.

Всегда доброжелательная кузина Ивонна де Лестранж собирала для него впечатления, произведённые его творением в литературной среде, и посылала ему печатные отзывы. Общая картина сложилась для молодого писателя весьма благоприятно. Такой строгий ценитель, как Андре Жид, обнаружил в произведении массу достоинств: новый круг проблем, индивидуальный взгляд на мир, оригинальность изложения, ни с чем не сравнимый писательский голос. Да и кто, кроме Антуана, мог так представить тему полётов и в целом авиации, бурно развивающейся в эти годы.

Антуан де Сент-Экзюпери в 1920-е гг.

Ученье отвлекало от приятных вещей и давалось легко в части теории, но во время полётов он уходил в себя и часто попадал впросак, о чем тоже вспоминал Лионель Шассен.

Несмотря на огромный круг новых забот и интересов, Сент-Экзюпери никогда не забывал малую родину. Он хотел знать обо всём, что там происходило, и заказал конторе газетных вырезок подборку любых упоминаний о его родных. С огромной радостью он узнал, что одна из картин мадам Сент-Экзюпери куплена и помещена в художественную галерею Лиона.

«Я так счастлив, моя знаменитая мамочка, – писал он, – что город Лион приобрел вашу картину! Вот это семья!

Надеюсь, дорогая мамочка, вы все же чувствуете небольшое удовлетворение и своим сыном, и собой. Не пройдет и трех недель, как я увижу вас. Для меня это будет такая радость!

Читали вы статью самого знаменитого критика Эдмона Жалу? Если вы не разделяете его мнения, скажите мне».

Как многие талантливые люди, поглощённые внутренней жизнью, Антуан отличался рассеянностью, многое забывал, ненароком портил навигационные инструменты. Однажды он забыл опустить хвост гидросамолёта и чуть не утопил гидроплан. В итоге после нескольких месяцев занятий курсант Сент-Экзюпери закончил обучение девятым из одиннадцати, едва не провалив экзамен вовсе. Но благодаря полученному диплому он смог несколькими годами позже стать лётчиком-испытателем самолётов-амфибий.

Дора отправил повысившего квалификацию сотрудника в Тулузу осваивать новые монопланы. Перед отъездом Антуан успел повидаться с семьёй в Агее, вдоволь наговориться о матушкином и своём успехах и достижениях. Замок Агей, представлявший собой бывший форт, располагался в тихой бухточке и выдавался далеко в море, как гигантский нос корабля. Огромная терраса, украшенная рододендронами и геранью, плыла над чистейшей голубизной Средиземного моря. Несколько веков представители рода жили и умирали в Агее. Семейство избегало светских развлечений, а рыбацкие лодки и моторки приближались к замку не более чем на километр. Всю окрестную местность населяли их близкие и дальние родственники и преданные слуги.

Однако, несмотря на приятность всё новых обсуждений семейных триумфов, важнейшей по-прежнему оставалась единственная тема: необходимость жениться.

Пока же главной невестой его жизни была Луиза. Он писал ей: «Мне совершенно необходимо тебе написать. Хотя словами мне сказать тебе нечего. Это слишком глубоко во мне, слишком переплелось со мной. И смута так велика, что ее не передать никакими словами.

Но, несмотря ни на что, мне необходимо поговорить с тобой. Не потому, что я надеюсь на понимание. Скорее я предпринимаю попытку, обреченную на провал. Слова. Так подбрасывают в воздух почтовых голубей, не зная, долетят ли. Но знаешь, может, посыл значим сам по себе, и он более значим, чем получение. Тебе я отдал всего себя. И теперь, может быть, по собственной воле повторно иду в рабство.

Тебе измениться невозможно. Я сказал тебе, что не понимаю, но я понимаю все, понимаю, – когда ты становишься ближе, когда отдаляешься, когда приходишь ко мне, когда отправляешь меня в изгнание. Ты переменчивая погода, а я все пытаюсь погреть старые раны на солнышке.

Не стесняй себя ни в чем, я прекрасно вижу то главное, что ведет тебя. Ты хочешь, чтобы тебя собрали. Мне трудно выразить тебя словами: жатва, собирающая сама себя. Я думаю о языке, это всегда сотворение мира, который мне кажется самым правдивым.

„Под сенью вечно летящих голубей…“ Вот так мне нужно было бы говорить с тобой, чтобы что-то сказать, опасная моя любовь.

Иногда сердце во мне хмелеет, начинает потихонечку закипать. В горле щекотно от смеха. Я чувствую, счастье переполняет меня, но боюсь его заметить. Осторожно поднимаю глаза и поглядываю на свое счастье. Присаживаюсь поближе к ослепительному солнцу, подставляю спину, греюсь. Млею, как ящерка: я так долго спал…

Но как опасна моя беспечность: по твоему лицу пробежала тень.

Твое лицо.

Потерянная мной колония.

Как-то раз ты назвала меня „слабым ребенком“… Думаю, я и есть ребенок. Не умею строить, не умею владеть. Боюсь, что не узнаю свой дом.

…Вот эту фразу, светлую и безнадежную, я люблю больше всего на свете. „Мое короткое жаркое грустное и блаженное лето“.

Я верил, что оно вернется.

Вот. А мне много не надо. Скромный завтрак поздним утром в день отъезда.

Вот. После этой минуты нежности говорю себе: вот он, мой скромный завтрак.

Моя единственная любовь.

Я знаю, что прожить со мной жизнь невозможно. Я слабее домов, деревьев, всего, что построено. Гораздо слабее. И я так предусмотрительно увел подальше от всего этого своего Берниса. Лучше ли то, что я дал ему взамен? Он врезался в звезду.

Этого слабого ребенка я оставил на плато в Сахаре, вы такого не видали, оно похоже на огромный стан под звездами. Звездами, падающими вниз.

Но все начинается сначала. Узнаю счастье, узнаю весну и свою тоску.

Узнаю слова, которые хочу сказать.

Испуг разбуженного ребенка, он испугался раньше, проснулся и вспомнил об испуге.

Любимая моя, не пугайтесь: я разговариваю сам с собой. Любовь много больше меня. Мне нужно ее рассказать».

В летнем, удручающе пустом Париже Антуан рассчитывал встретиться со старым другом Анри де Сегонем, к этому времени уже занявшим пост председателя Парижского отделения альпийского клуба Франции и высокогорной секции того же клуба. Бывший шалопай совершил множество опасных восхождений и сейчас готовился к покорению почти отвесной северной стены Эгюий дю План в Альпах. Не застал Антуан и никого из знакомых женщин, все разъехались из раскалённого Парижа поближе к природе. В это время он часто писал Люси-Мари Декор, которая тоже была далеко, проводила лето на Ривьере: «Я бродил по Парижу, полному меланхолии…»

Конечно, он не только предавался грусти. Писатель встретился с Гастоном Галлимаром и представил ему несколько страниц рукописи новой книги. Издатель казался удовлетворённым и убеждал работать усерднее.

Но настало время отправляться к месту службы в Южную Америку. В Бордо, откуда Антуан отплывал на пароходе, Ивонна де Лестранж пришла на пирс, чтобы сказать ему полное любви «прощай». Он целовал руки кузины, горячо благодарил её, родную по крови и такую близкую душой, и в этот час действительно был готов пожертвовать ради неё всем…

Но мыслями молодой человек был уже далеко.

Морская стихия, океан чрезвычайно привлекали его. Акулы и летающие рыбы, живо выпрыгивающие из воды вокруг судна, подтверждали, что он действительно покидает Францию. Часами он простаивал на палубе, не в силах оторваться от величественной картины: невообразимо огромная масса воды, непостоянная и изменчивая, меняла цвет от светло-голубого до василькового, потом постепенно омрачалась на глубинах и становилась темно-синей, почти фиолетовой. Море было родным солнцу, луне и ветру. Для них оно пламенело днём и сверкало ночью, отвечало на шёпот ветра крупной зыбью, а то и резким ударом волны… Сколько тайн хранило оно в своих глубинах, сколько отважных сердец успокоилось под тяжёлыми прохладными волнами!

Море осталось первой любовью Антуана. Непостижимая, фантастическая океанская необъятность соединялась с бесконечностью воздушного пространства – второй его большой любви. Но они никогда не соперничали между собой, а чудесно дополняли друг друга.

Впечатления рвались наружу, и, как всегда, Антуану было необходимо их выплеснуть, поделиться своим восторгом, преклонением перед величественной природой с родственной душой, одинаково с ним чувствующей. В те дни он надеялся найти понимание у Люси-Мари Декор, но что-то не сложилось.

Впоследствии Сент-Экзюпери не раз пересекал океан, но никогда больше, занятый развлечениями, работой и людьми, он не испытывал такого единения с водной стихией – как будто провидел своё будущее.