В 1927 году Дидье Дора назначил Антуана Сент-Экзюпери начальником промежуточного аэродрома Кап-Джуби на мысе одноимённого названия в Южном Марокко, рядом с испанским фортом. Это был «край земли, где сходятся вместе пустыня, небо и океан» – этот аэродром описан в «Южном почтовом».

В ту пору Франция была еще сильной колониальной державой со всеми вытекающими последствиями. Начальник одного из африканских аэродромов, Сент-Экзюпери волей или неволей делался в глазах покоренного народа представителем поработителей. Ситуация для него, проповедующего величие человеческого сердца, превозносящего уважение к личности, весьма щекотливая. Ему предстояло соединить, казалось бы, несоединимое: свои слова, мысли, идеи о тонкой связи человека с человеком с поступками администратора, подчиненного авиакомпании колонизаторов.

Этот период жизни для Сент-Экзюпери стал необычайно плодотворным: благодаря или вопреки одиночеству и аскетизму профессии человек и писатель обрели единство. Антуан искал и находил пути к обитателям пустыни, к вождям мирных и немирных племен, он завоевывал доверие аборигенов честностью, благородством, личной смелостью человека, способного принимать разумные решения не только в полете, но и на земле.

Французские территории граничили с испанскими, и Джуби использовался испанцами как исправительная тюрьма. Но в поисках общества Сент-Экс наладил контакты с испанскими офицерами. Испанцы, хотя и обязанные по политическим мотивам игнорировать французов, не имели ничего против появления нового соседа, человека благородной фамилии, вносящего свежую струю в их застоявшийся быт.

Более или менее изученное пространство заканчивалось у Агадира; дальше начинались пустыня и миражи. Большая часть этой страны не знала о существовании человека. Лишь в немногих местах её пересекали налаженные пути завернутых в синее погонщиков верблюдов. Не ведавшие о достижениях цивилизации, они приветствовали пролетавшие самолёты выстрелами из мушкетов и набрасывались на сбитых ими пилотов с верёвками и ножами. Пилоты знали, что, совершив вынужденную посадку, они станут добычей мавров.

Любознательный Антуан принялся исследовать дикую местность вокруг аэродрома. Он даже сделал попытку познакомиться с языком местных жителей. Подобного интереса никто из европейцев до него не проявлял, и по всей пустыне пошёл слух о желании «белого начальника» научиться говорить и писать по-арабски. Это примирило местные племена с французами, которых они и раньше уважали больше, чем высокомерных испанцев. Впрочем, и с испанцами Сент-Экс пытался установить добрососедские отношения, и почти в этом преуспел.

Уважительная дружба с жителями пустыни сильно пригодилась, когда пропал самолёт с инспектором Эдваром Серром и пилотом Марселем Рейном. Сент-Экзюпери обратился за помощью к своим марокканским друзьям с обещанием щедрой награды. Но и тогда потребовалось четыре месяца сложнейших переговоров, чтобы вызволить двух лётчиков, с которыми в плену обращались предельно жёстко, так что их жизнь висела на волоске.

Пустыня потрясла воображение Антуана настолько, что он, вняв, наконец, настойчивым просьбам друзей, принялся объединять отдельные рассказы, фрагменты и наброски в единое цельное произведение. «Ты искал в себе дар, – сказал Жан Мермоз. – Хватит искать, просто сядь за стол и опиши все, что ты видишь».

Но литературное творчество только отчасти удовлетворяло Антуана. Сердце жаждало любви. Кто же мог понять его, одарить нежностью, как не Рене де Соссин? Однако она не желала возвращаться к этой теме, они уже всё обсудили и всё решили. Наконец, у неё была своя жизнь, и, отбывая в Тулузу, Антуан имел возможность в этом убедиться: Рене спешила в театр, прощание вышло скомканным и оставило оскомину неудовлетворённости. Более того, в его редкие наезды в Париж девушка, как правило, оказывалась занята, недоступна. Он сердился, упрекал за безразличие, сквозящее в её письмах, за равнодушие, за холодность; садился писать и рвал письма, снова писал. Как обычно, они, кроме чудесного яркого слога, пестрели рисунками, выполненными цветными карандашами, но ему казалось, что отклик на них вынужден и скуп. «Я слишком смешон. Бессмысленно выклянчивать дружбу», – с горечью констатировал Антуан.

Жан Мермоз

Но впечатлениями от сумасшедших полётов невозможно было не поделиться, и он писал Люси-Мари: «Я не предполагал, что самолёт в состоянии выдержать подобные удары, не развалившись на части».

Сердясь и обижаясь, он всё-таки снова обращался к Рене: «…Мне не вполне ясно, почему я пишу вам. Я испытываю громадную нужду в друге, которому можно поверить разные пустяки, случающиеся со мной. С кем поделиться? Не знаю уж, почему я выбрал именно вас. Вы такая чужая. Бумага отсылает мне обратно мои фразы. Теперь уж я не могу представить себе ваше лицо, склоненное над письмом, не могу делиться с вами своим солнцем, своим печеньем, своими мечтами. И вот я потихоньку пишу это письмо в надежде пробудить вас и не очень в это веря. Быть может, я пишу самому себе…»

И снова: «Вчера я был очень далеко. Так далеко, что я до сих пор чувствую себя где-то вне мира, чуть-чуть над жизнью, и я испытываю ко всем снисхождение. Никогда, даже в день, когда со мной произошел несчастный случай, я не был так уверен, что гибну. Я спускался с высоты трех тысяч метров, когда почувствовал встряску, – я подумал, произошла какая-то поломка – и мой самолет постепенно вышел из повиновения. На двух тысячах я потерял свободу управления. Мне казалось, что штопор неизбежен, и я написал на приборной доске: „Потеря управления. Выясните. Избежать падения невозможно“. Я не хотел, чтобы потом говорили, что я разбился из-за собственной небрежности. Эта мысль раздражала меня. С каким-то удивлением смотрел я на поля, где должен был разбиться. Совершенно новое чувство. Я ощущал, что бледнею, становлюсь буквально отполированным страхом. Безграничный, но не грустный страх. Новая, невыразимая мудрость.

Оказалось, что поломки нет, и мне удалось дотянуть до земли. Но до последнего момента я не верил в спасение. Когда я выпрыгнул из кабины, я не сказал ничего. Я был полон пренебрежения ко всему, и я думал, что меня никогда не поймут. Во всяком случае не поймут главного. …Несколько секунд я чувствовал во всей полноте блистательное спокойствие дня. Этого дня, крепко слаженного, словно дом, где я был у себя, где мне было хорошо и из которого меня могли выбросить.

Я вернулся, я был под защитой, я очень любил жизнь.

А вы не поймете этого, и никто не поймет. Но я хотел бы заставить кого-нибудь понять. Почему этим человеком оказались вы, хотя вам на все это наплевать? Вы останетесь ко всему этому безразличной».

Будни, на первый взгляд однообразные, на самом деле полные опасностей и риска, захватили Антуана. Собственно, опасности и риск и были повседневностью. Два пилота, доставляя почту, летели над африканским побережьем в непосредственной близости, готовые при необходимости прийти друг другу на выручку. Клочья морского тумана окутывали побережье – плоскость с голубыми пятнами воды и желтовато-коричневыми островками суши. Океан воды с одной стороны был столь же монотонным и бескрайним, как и океан песка – с другой.

Антуан с энтузиазмом делился впечатлениями с матушкой: «Дорогая мамочка. Что за монашескую жизнь я здесь веду!.. Полное отрешение от благ. Дощатая постель, тощий соломенный тюфяк, таз, кувшин с водой. Да еще безделушки: пишущая машинка и казенные бумаги. Настоящая монастырская келья! Самолеты прибывают целую неделю. Затем три дня перерыва. И когда они улетают, я чувствую себя словно наседка, у которой разбежались цыплята. Я тревожусь до тех пор, пока радио не принесет весть об их прибытии в следующий пункт – в тысяче километров отсюда. И каждый миг я готов лететь на поиски пропавшего цыпленка. В часы приливов море добирается до нас, и, когда по ночам я сижу, облокотившись на подоконник моего окошка с решеткой, оно плещет подо мной, словно я на лодке… Чувствую себя хорошо. Мамочка, ваш сын очень счастлив, он нашёл свое призвание».

Во время одной из аварийных посадок Антуан оказался один на один с пустыней. Охраняя мешки с почтой, он мог рассчитывать только на помощь друзей. У него имелись два пистолета, три банки говяжьей тушёнки и несколько литров воды в радиаторе. Вокруг – пески и тишина. Вскоре она была нарушена гулом самолёта Гийоме, кружащего в поисках товарища. Почту перегрузили на его борт, а не поместившиеся мешки с письмами остался охранять Антуан. Он занял оборонительную позицию среди дюн, готовый защищать свой груз до последнего патрона; но никто не появился. Какую же радость испытал Сент-Экзюпери, когда к концу дня за ним вернулся Гийоме!

К этому времени относится великое событие: возобновление переписки с Луизой. Он снова каялся и винил себя за ребячество, за то, что не смог ей «соответствовать». «Я был ребенком, вы были женщиной. Ваше сердце, ваша доброта были сердцем и добротой взрослой женщины. Вы склонились ко мне, это было чудесно, но не могло длиться долго. Я не раз перечитывал свои письма и понял, до какой степени они ребяческие. Я был ослепленным мальчишкой. Конечно, вам этого было недостаточно. У меня нет фальшивого самомнения, и поэтому я всегда „пристрастен к вам“ и могу к вам тянуться поверх самого себя».

Возвращаясь к старому спору о полётах, он рассказывал о теперешней жизни почтового лётчика: «Я вернулся в авиацию, но на других условиях. Существует линия авиапочты Тулуза – Дакар, и скоро будет Тулуза – Южная Америка с остановкой в Дакаре. Часть этой линии – примерно две тысячи километров – проходит над непокоренными землями Африки. Случались катастрофы, летчиков убивали. Воодушевления не было. Дело шло неважно. Мне поручили заняться этой линией. Не только водить самолеты, но и постараться наладить отношения с арабами и, если представится возможность, с племенами в пустыне, несмотря на риск. Я почувствовал, что богат, раз могу столько отдавать. И еще – я узнал здесь товарищество, которое куда крепче любой салонной дружбы. Мы летаем на двух самолетах. Если поломка вынуждает одного приземлиться, приземляется и второй, чтобы помочь и выручить.

О товарище, что летит от тебя в ста метрах, ты знаешь: он не пожалеет жизни ради того, чтобы тебе помочь. Отдаст все, что у него есть – солнце, радость, воспоминания, – без пафоса и фразы. Из порядочности. И ты поступишь точно так же. Это ведь здорово, правда?» – писал он в феврале 1927 года из Дакара.

Дидье Дора, насквозь видящий своих пилотов, уже составил о Сент-Эксе мнение: «Быть может, он не отличался особым чутьем, талантом, с которым управлял машиной Мермоз, но, летая с ним, вы чувствовали, что он ведёт самолёт разумом, мозгом, точно и рассчитано, как истый математик». Занятия с преподавателями высшей математикой, о которых наставнику рассказывал Антуан, произвели на Дора сильное впечатление.

Сент-Экзюпери совсем освоился в отряде лётчиков, стал своим этим суровым рисковым мужчинам. С Антуаном чувствовали себя легко и свободно самые разные люди: ему были интересны все, и к каждому он находил свой ключ. Авиаторы получали удовольствие от его блестящих рассказов и его неожиданно необычайно ловкого владения игральными картами. Он постоянно совершенствовал мастерство и стал настоящим виртуозом. Вместе с тем друзья отмечали его некоторую заторможенность в отношении механических объектов – источников опасности, например двигателя. Более того, он часто забывал захлопнуть дверцу, убрать шасси, подключал пустой бензобак и садился не на те дорожки. Но его выручало исключительное внутреннее чутье, помогавшее спастись даже в самых безвыходных ситуациях.

Антуан не мог не испытать себя в сафари. Он подстрелил значительное число шакалов и кабана. В конце концов он столкнулся нос к носу с царём пустыни – львом, выстрелил и ранил животное, но его винчестер дал осечку. Раненый зверь отступил. Потом охотник корил себя, описывая в письме Люси-Мари этот случай: «…Он побрёл прочь, как какая-то корова. Из-за раны он не мог бежать».

Сочиняя письма к Луизе, он описывал не только события и действия, но и раздумья. «Меня сочли сумасшедшим, когда я уехал. Но, Лулу, нужно жить так, как думаешь. Люди зачастую развлекаются, думая или споря. Размышления для них безопасная забава, поскольку никак не влияют на поступки и образ жизни. Меня собирались женить, хотели, чтобы я женился на богатой наследнице и жил мирной, утешительной жизнью.

Хотя и здесь, голубчик, у меня иной раз случаются приступы отчаянной меланхолии: ведь женщина – это такая нежность. А я в один прекрасный день начну стареть, да и мое ремесло быстро нас изнашивает: я могу переломаться, изуродоваться, попасть в плен к маврам. В общем, иногда меня охватывает яростное желание быть счастливым. Именно так: яростное. И если я встречаю очень красивую женщину, щемит сердце.

Может, вам захочется написать мне, голубчик?»

Наполненности его существования хватило бы на несколько жизней: каждодневный лётный труд, друзья-лётчики; в пустыне он приручал газелей и песчаных лисиц; это тоже наполняло его дни смыслом. На эти быстро обрывавшиеся опыты он позже намекал в труде всей жизни «Цитадели»: «…A тот жил напрасной надеждой вложить частицу себя в маленького зверька, воображая, будто любовью можно его вскормить, вылепить, придать ему новые черты… но тут напрасно ждать душевного обмена, ведь когда лисица, гонимая инстинктом, убегает от человека, она ничего не передает от него пустыне, и пустыня не становится богаче».

А ещё были письма: матушке, сёстрам, единственной Лулу, ускользающей Рене, другим подругам сердца:

«Вы меня приручили – и я сразу стал таким кротким. Собственно, так приятно дать себя приручить! Но вы мне будете стоить много грустных дней, и я делаю большую ошибку.

Говорю это, Ринетта, без всякой горечи, но все эти вещи имеют для меня куда большее значение, чем для вас. Несправедливо, что за самую обычную грусть я расплачиваюсь какой-то болью. Грусть – это даже мило. Но вы не научились этого понимать», – эти сетования отправлены Рене де Соссин, но могли бы быть адресованы и Луизе де Вильморен.

Переживания Антуана далеко не бесплодны. Из обид, разочарований, сердечных мук рождались мысли, слова, фразы. И сама пустыня, величественная, загадочная и жестокая, заставляла задуматься о месте человека на планете.

А какие в пустыне были звёзды! Антуан писал Шарлю Саллю: «Я каждый раз проделываю над Сахарой 2000 километров туда и 2000 километров обратно. Представляешь – песок, везде один песок… Пустыня мне всегда напоминает огромную открытую дверь, которой я не видел нигде в другом месте. Если бы ты видел, какие тут звезды, такие оголенные, такие круглые». Многие из них Антуан не видел прежде и не знал их названий. Следя за бесшумным падением трёх крупных звёзд, он загадал желания. Главное из них – обрести любовь.

Ночь – особое время. «Ночью всё мне кажется таким хрупким – и то, что связывает меня со всеми, кого я люблю… Ночью я неженка и жалею самого себя», – снова открывался он Рене. «Достаточно закрыть глаза, бархатная ночь пустыни наполняется видениями дома, куда можно вернуться». Но именно ночью он исписывает страницы, торопясь доверить бумаге пришедшие мысли. В этом кипении размышлений, чувств и дел рождалась первая самая романтическая книга Сент-Экзюпери. Впоследствии многие считали её излишне личной. Но только излив своё разочарование, обиду и тоску, он надеялся освободиться. И временами это удавалось: «Выпрыгнув из кабины самолета, я вдруг открыл, как я молод. Мне захотелось растянуться на траве и зевать изо всех сил – это очень приятно – и потягиваться, что не менее приятно. Здешнее солнце дало расцвести самым невнятным моим мечтам. У меня была тысяча причин чувствовать себя счастливым».

«Южный почтовый»

Счастливый человек Сент-Экзюпери наконец закончил первый роман «Южный почтовый». Он начинается необычно, словами: «…Почтовый вылетает Тулузы…» Роман многопланов, к изложению и рефлексии надо сначала привыкнуть, но сюжет его незамысловат. Сильной стороной писателя оказалось умение описывать предельное напряжение физических сил человека в единоборстве со стихиями. Экзюпери стал мастером описания драматических эпизодов мужественной битвы воздухоплавателя за жизнь.

Главный герой Жак Бернис, пилот почтовой компании, встречает в Париже подругу детства – Женевьеву Эрлен. Когда-то судьба развела их, но память о яркой юношеской привязанности жива. Муж Женевьевы человек посредственный, он не понимает жену; ее ребенок умирает. Чтобы забыться, она решает уехать с Бернисом, которого не переставала любить. Но тот неожиданно для себя понимает, что их отношения – печальный тупик. Горе убивает женщину; она умирает. Бернис вместе с автором продолжает искать сокровище, в котором заключён смысл его жизни. Сначала он надеялся найти его в любви к Женевьеве – неудача.

О Женевьеве, главной героине, он писал: «Это была женщина, которая отлично понимала суть профессии женщины – заставлять мужчин менять аллюр».

Романтическая линия сюжета местами кажется лишней и, скорее, препятствует свободному выражению мыслей, волновавших автора. Позднее тот вместе с Бернисом надеется обрести смысл существования в Боге, в соборе Парижской Богоматери, куда зашел, чувствуя себя таким несчастным – но и эта надежда обманула его. Быть может, смысл жизни в полезной деятельности? И Бернис посвящает себя делу: развозит почту, даря успокоение и надежду многим людям. Он летает над пустыней, населённой враждебными племенами, над бурными морями, опасными горными вершинами. Каждый полёт – игра со смертью. Однако рассказ о перевозке авиапочты довольно лаконичен – взлетел, летел, при посадке разбился. Однажды автор находит тело Берниса: летчика сразили пули арабов. Но почта спасена – она придёт в установленный срок.

Роман кончается, как и начинался: «Почта благополучно доставлена в Дакар»[12].

Краткий пересказ совсем не передаёт впечатления, возникающего при чтении романа. А оно создаётся и остаётся надолго.

В нём уже звучат многие важные содержательные мотивы – мотив человеческих связей, соединяющих рассказчика с его другом Жаком Бернисом, мысль о порядке, который человек вносит в мир своей деятельностью. Повествование – и это, пожалуй, самое ценное – полно непринужденных описаний множества эпизодов летной жизни Антуана, наплывов воспоминаний о детстве, доме, милых ему людях и встречах, раздумий вслух, свободного течения ассоциаций. «Жак Бернис распахнул дверь и, не спускаясь с веранды, смотрел в парк. Зеленые купы деревьев неподвижно застыли в мирной синеве вечера. Ему показалось, он любуется подводным царством. Деревья утонули в потемках. Он вообразил едва освещенные купы затонувшими кораблями. Парк был священен, как священно звездное небо. Вспомнилась молитва, которую он когда-то очень любил: „Господи! Пошли людям своим неизреченную благодать. Пошли покой, и да пребудет благодать в нем вечной“. Что такое „неизреченная благодать“? Он ощущал ее сейчас, здесь, именно в этом мирке, таком хрупком, но обладающем прежней, не слабеющей с годами властью. „Где ты хочешь приземлиться и осесть, голубчик?“ Вот на этой скамейке. Под липами он снова станет таким, каким был когда-то, ощутит весомость сотни условностей, и они помогут ему самому обрести весомость».

Автор «Южного почтового» дарит Бернису свой окончившийся неудачей поиск прошлого: «Боюсь, что не узнаю свой дом. Старину Берниса, своего приятеля, я отправил умирать в пустыню, потому что дома он так и не нашел».

Правда, в романе много излишних «красивостей» вроде «звёздной пыли» или «позолоченной луны», но Экзюпери создал новый, очень своеобразный и насыщенный тип произведения, сочетавшего профессиональное видение летчика с душевными переживаниями молодого человека, с глубоким проникновением в суть человеческого существования.

Необычен и нов стиль повествования – многие события даются в ретроспективе, понимаются только через телеграммы между городами.

Сент-Экзюпери видел разницу между своими первыми литературными потугами и новым произведением. Ивонне де Лестранж он писал: «(Андре) Жид должен был счесть „Манон“ страшной глупостью. Как же теперь от меня это все далеко!»

Тринадцать месяцев, проведённых в пустыне, стали источником незабываемого опыта. Как с другой планеты приходили письма друзей. Шарль Салль сообщал о своей женитьбе – новое напоминание, что Антуан одинок. Но он объяснял другу свою если не избранность, то непохожесть: «Моя великая меланхолия происходит от иного взгляда на жизнь, отчасти похожего на взгляд „джентльмена удачи“, аскета, нищего искателя приключений. Я больше не уверен, что могу быть счастлив. Усилия, направленные на то, чтобы стать счастливым, расхолаживают меня. Затягивает бездействие! Никогда более месяца не могу наслаждаться запахом жизни… Я вкусил от запретного плода».

Письмо разочарованного человека… Но была привязанность друзей-пилотов, почтение скупых на проявление чувств марокканцев, уважение гордых испанских офицеров… Это дорогого стоило.

Наградой за самоотверженность во время службы в Марокко стал орден Почётного легиона, принадлежность к которому является во Франции высшим знаком отличия, почёта и официального признания особых заслуг. Орден представляет собой организацию, призванную объединить наиболее достойных граждан Республики.

Лётное начальство посчитало Сент-Экзюпери достойным войти в когорту лучших людей. Дидье Дора в представлении Антуана писал «…Пилот редкой смелости, отличный мастер своего дела, проявлял замечательное хладнокровие и редкую самоотверженность, провел несколько блестящих операций. Неоднократно летал над наиболее опасными районами, разыскивая взятых в плен враждебными племенами летчиков. Спас раненый экипаж испанского самолета, едва не попавший в руки мавров. Без колебаний переносил суровые условия жизни в пустыне, постоянно рискуя жизнью…»

Это была изнуряющая, но полная приключений осень. «Никогда не садился я так часто в пустыне Сахара, не слышал столь большого количества летящих пуль, – писал он матушке, – и всё же иногда я мечтаю существовать там, где есть скатерть, фрукты, прогулки под липами, возможно, жена, где человек дружелюбно приветствует людей вместо стрельбы, где не теряешь свой путь на скорости 200 километров в час в тумане, где человек прогуливается по белому гравию, а не по бесконечному песку».

Памятник почтовой станции и Антуану де Сент-Экзюпери в Марокко

Почтовых лётчиков не обходили болезни: лихорадки, переносимые москитами, расстройства, вызванные однообразной некачественной пищей, простуды, подхваченные на ледяной высоте. Не избежал этого и Сент-Экзюпери. В Африке, при тогдашнем развитии медицины, его организм, по сути, самостоятельно победил болезнь, хотя Антуан и исхудал, как скелет. Летом 1927 года, пролежав несколько недель в больнице в Дакаре с лихорадкой Денге, он приехал выздоравливать в Агей, к сестре Габриель, где продолжил работу над книгой.

Но долг звал, и Сент-Экзюпери с неохотой отправился в Кап-Джуби. К этому времени там уже не было его друзей Гийоме и Мермоза – они отправились служить за океан, в Южную Америку.

Он пытался чем-то занять себя. «Я воспитываю лисёнка-фенека, – зовется также лисой-одиночкой, – писал он сестре. – Он меньше кошки, и у него огромные уши. Он очарователен. К сожалению, он дик, как хищный зверь, и рычит, как лев».

Но пустыня утомила. Весьма кстати пришло известие из Тулузы от Дидье Дора о переводе Сент-Экса в Аргентину. Для оформления этого перемещения следовало сначала прибыть в Париж.