Отвергнутый жених всё ещё продолжал контролировать качество плитки, возможно, надеясь, что ветер переменится и Лулу вернётся. Правда, нарушая данное ей обещание, он изыскивал любую возможность подняться в воздух, и по воскресеньям летал на маленьком аэродроме в Орли. Остальное время проходило в тесной конторской клетке, тянулось мучительно и однообразно. Денег решительно не хватало.

Чуткая мадам Сент-Экзюпери не сразу после разрыва с Луизой принялась напоминать сыну о долге перед своим именем. К тому же в кои-то веки в семье произошло радостное событие: младшая сестра Антуана Габриэль вышла замуж за молодого человека хорошего рода по имени Пьер д,Агей. Бракосочетание сестры, на котором Антуан присутствовал вместе с Шарлем Саллем, стало единственным светлым лучом в его серых буднях.

От скуки и отчаянья в 1924 году он сменил работу и устроился на завод по производству грузовиков. Может быть, неосознанно этот шаг стал попыткой дистанцироваться от Вильморенов. Предполагалось, что в перспективе потомок рыцарей-крестоносцев может стать служащим отдела продаж – попросту продавцом. Однако первые два месяца следовало посвятить ученичеству.

Целые дни Антуану приходилось проводить под грузовиком «в великолепном синем комбинезоне». Его заставляли вытаскивать каждую деталь мотора, который он разбирал, прежде чем закрепить её на месте. С трудом неуклюжие руки приучались к инструментам, но дело шло. «Я уже в состоянии полностью разобрать твой „ситроен“», – хвастался он Саллю, правда, не упоминая, что вряд ли сможет его собрать обратно. Грубоватый юмор рабочего окружения не раздражал так, как банальное разглагольствование обеспеченных мещан. Он ненавидел этот самодовольный класс. К тому же терпению способствовала временность его положения.

Он спешил успокоить матушку: «Мама, – писал Антуан, – вы не представляете, какие у меня отличные друзья. Добрые чувства ко мне охватили всех, как эпидемия. Бонви все время очень занимателен. Салль пишет самые нежные дружеские письма, я очень тронут. Сегонь – ангел. Семейство Соссин – мои ангелы-хранители, уж не говорю об Ивонне и Мапи».

В 1924 году Антуан вновь встретился с Марком Сабраном. Тот служил в Париже, а потом снова уехал в Марокко и оттуда писал другу о своей глубокой благодарности. «Я заставил Сабрана сделать огромные успехи», – объяснял Антуан маме и приводил выдержки из его письма: «Я хорошо понял все, что ты мне говорил. И то, чему ты меня учил, и то, что я смутно чувствовал сам, а ты мне объяснил, ведь ты умеешь думать и умеешь выразить свою мысль просто и ясно…» «…Когда я думаю, сколько ты для меня сделал хорошего, как я вырос благодаря тебе…» «Знал бы ты, как я тобой восхищаюсь, ведь ты столько работал и многого достиг…»

Скорее всего, друг отмечал достижения Антуана в интеллектуальном плане, поскольку в житейских делах похвалиться тому было нечем. Самая дешёвая комната в гостинице, самая простая одежда. Даже поездки в Сен-Морис оплачивались матушкой.

В немногое свободное время он не выпускал из рук пера и исписывал десятки страниц. Писал он в своей каморке ночами, но предпочитал работать в кафе. Многие листы его набросков носят логотипы местных ресторанчиков. Он сообщал друзьям, подругам и родственникам, что пишет рассказ за рассказом, новеллу за новеллой и даже начинает набрасывать «роман». Вероятно, адресатам своих писем он хотел доказать, что не только выполняет чёрную работу и бесконечно закручивает гайки, но и продвигается вперед в своём литературном творчестве.

Наконец, период ученичества окончился, и Антуан получил должность коммивояжёра. Он в одиночестве разъезжал по стране, рекламируя свой товар, и впитывал все оттенки жизни провинции. Его послания в это время, несмотря на браваду, – это записки потерпевшего кораблекрушение.

Матушка сочла своевременным осторожно напомнить сыну, что ему самое время заводить семью. Он вовсе не отказывался: «У меня маленькое, совсем маленькое желание жениться, я только не знаю на ком. И потом во мне таится огромный запас отцовской нежности». Он даже рисовал родным образ женщины, которую хотел бы видеть своей женой. «Я надеюсь встретить некую молодую девушку, симпатичную и интеллектуальную, полную обаяния и весёлую, не слишком строгую и преданную, но я не отыскал такую. И я продолжаю монотонно ухаживать за Колеттами, Полеттами и всякими Сюзи, Дейзи и Габи, этими образцами массовой продукции, и начинаю считать жизнь тоскливой уже через несколько часов. Все они – гостиные комнаты, не более того».

Однажды ему показалось, что этот не существующий в действительности, воображаемый идеал найден. Он воплотился в очаровательной девушке из хорошей семьи Люси-Мари Декор, проживавшей с родителями в Париже на улице Франциска Первого. Она оказалась сестрой невесты приятеля Антуана, и тот привёл его в дом Декоров. Длинноногая, стройная, с блестящими светлыми волосами и яркими синими глазами, она всегда радостно встречала нового знакомого, несмотря на пожатия плеч родных – что такого она нашла в этом угрюмом несуразном парне? Повторялась история с Лулу и Рене де Соссин. Как и с ними, сначала Антуан дичился, отмалчивался, вызывая недовольное недоумение домашних, но искреннее расположение Люси-Мари ломало лёд, и он уже готов был посвятить её в сокровенные тайны своей души. И она сумела сердцем постичь его суть, оценить его оригинальность, непохожесть на других.

В разлуке он ей писал, уславливался о встрече. Она всегда дожидалась его прихода, как бы поздно ни было. Заметив, что молодой человек не равнодушен к сыру – у него было особенное пристрастие к рокфору с желе из крыжовника – она готовила к его приходу сырную тарелку и с умилением наблюдала, как он уминает ломтик за ломтиком.

Когда семья Декор перебиралась в свой летний дом в 40 милях от Парижа, Антуан навещал девушку и там. Конечно, это был не Сен-Морис, но чудесный старый сад, россыпи цветов, лужайка у дальнего края дома, старые каштаны – вносили в душу умиротворение. А на улицу Франциска Первого он уже спешил как в родную гавань, уже порадовал матушку надеждой на близкое устройство своих сердечных дел, но внезапно всё рухнуло.

Как-то, явившись к Люси-Мари, он увидел её – какой ужас! – за шитьём! Не за фортепьяно, не за чтением античных философов, даже не поливающей цветы, а за таким пошлым, сугубо прозаическим занятием. Некоторые биографы даже усугубляют драматичность ситуации: «за штопкой носков»! Впрочем, вряд ли дочь весьма состоятельной семьи коротала время, штопая носки. Тем не менее обыденность ситуации разрушила возвышенность образа, который Антуан создал в своём воображении. Как он писал матушке (правда, по другому поводу): «Не переношу, если не нахожу того, чего ищу в ком-нибудь. Каждый раз, как я замечаю, что склад ума, казавшийся мне интересным, на самом деле лишь нехитро слаженный механизм, я испытываю разочарование и отвращение. И я начинаю сердиться на этого человека. Я отстраняюсь от многих персон и от многих людей – это сильнее меня». «Если я женюсь и затем обнаружу, что моей избраннице приятно эта разновидность мира [салонный интеллектуализм], я буду самым несчастным из мужчин».

По прошествии многих лет Сент-Экзюпери письмом благодарил Люси-Мари Декор за тепло тех вечеров, которые он, одинокий и неприкаянный, находил у её домашнего очага, в волнующей атмосфере светлых волос и ласковых синих глаз.

Однако на своём жизненном пути он имел дело не только с благородными девушками. Антуан страдал, пытался найти отвлечение в обычной повседневной жизни, искал забвения в случайных связях. Он близко познакомился с миром дансингов, жиголо и прожигателей жизни, женщин, сделавших своё тело инструментом для добывания денег. Одиночество его было столь нестерпимым, что и они иногда были необходимы ему. Но даже «из такого сора» выросла новелла «Манон, танцовщица»[11] – его первый крупный литературный опыт, первое законченное произведение, не изданное при жизни и считавшееся утерянным.

Милая девушка Манон работает наёмной танцовщицей в дансинге. Платят копейки, чтобы свести концы с концами, приходится оказывать партнёрам услуги определённого рода. Это даётся ей нелегко. Встреча с немолодым мужчиной, утомленным своим бессмысленным существованием, даёт ей надежду на освобождение, но надежда напрасна. Девушка обречена оставаться вещью, которую можно купить. После неудачной попытки покончить жизнь самоубийством, которая привела к перелому ноги, Манон заканчивает смирным вышиванием у окна: «Она снова склоняется над вышиванием, и в нем вкус вечности, оно делает возможным невозможное бегство, с ним остаются наедине, когда жизнь безысходна. Нельзя же все время плакать: смиряешься».

В письме к Рене де Соссин он с большим нетерпением требует, чтобы она высказала свое мнение об «этом рассказе», которым он так гордится, и подводит итог: «Он (рассказ) должен тебе понравиться, если нет, то я никогда не буду больше писать».

Его повседневная жизнь была тусклой и однообразной. Зато внутренняя – переполнялась чувствами и бурлила, как в плавильном котле. Он так и объяснял матушке: «Я в самом деле люблю вас, мамочка, всей душой. Надо простить мне, что я не весь на поверхности, а глубоко внутри. Я такой, каким могу быть, и это иногда даже немного тяжело. Очень мало людей, с которыми я по-настоящему откровенен и которые хоть капельку знают меня. Вы действительно единственная, которой я даю больше всего от себя и которая немного знает нутро этого болтливого, поверхностного типа, которого я предлагаю… потому что было бы почти отсутствием достоинства предлагать себя каждому. Целую вас, мама, от всего сердца».

Взрослея, он чувствовал потребность возвращения в среду, с которой был связан общностью происхождения, взглядов, вкусов. Тем более что число друзей юных лет трагически сокращалось. Марк Сабран скончался в Марокко в сентябре 1926 года, а через несколько месяцев, 11 мая 1927 года, умер от брюшного тифа Луи де Бонви, который служил офицером в Марракеше.

Атмосферу, необходимую начинающему писателю, он находил в салоне Ивонн де Лестранж; ее дом всегда был открыт для Антуана; сюда он стремился из провинциального городка Монлюсона, где располагалась его база продавца грузовиков. У кузины он встречал людей искусства, литературы, издателей. Близкие приятели Ивонн Андре Жид (1869–1951) и Гастон Галлимер (1881–1975) создали издательскую компанию «Нувель ревю франсез» («НРФ»), куда Ивонн намеревалась пристроить первые опусы кузена. Их общий друг Жан Пруво, писатель и критик, главный редактор журнала «Навир д’аржан» («Серебряный корабль»), принадлежащего известной издательнице Адриенне Монье, «этой пряхе, которая прядет нить чужой славы», подпал под обаяние личности и таланта молодого человека. Заметив в нем энергию и кураж, Пруво заказал начинающему писателю текст о полетах. Эта возможность окрылила Антуана. Кроме того, поверив в дар молодого неуклюжего, застенчивого великана, Пруво предпринимал определённые усилия для опубликования «Манон». Он показал черновик признанному мэтру французского экзистенциализма Андре Жиду (1869–1951), проповеднику индивидуальной свободы, в том числе свободы от условностей и предрассудков. Отзыв классика не сохранился, и по неизвестным причинам «Манон» опубликована не была. Тем не менее Пруво принадлежит заслуга издания первого произведения начинающего автора: рассказа «Военный лётчик» или «Авиатор» (1926), по-видимому, фрагмента из первой версии «Южного почтового» – «Бегства Жана Берниса». На этот раз Андре Жид (будущий лауреат Нобелевской премии по литературе) пришел в восторг. Он сам отнес рассказ для ознакомления главному редактору «НРФ», чтобы фрагменты, предваряя публикацию книги, появились в журнале Адриенны.

Жан Пруво

С этого времени обоих писателей – признанного и начинающего – связывала уважительная приязнь.

Публикация в «Серебряном корабле» явилась настоящим триумфом для молодого писателя. Однако это нисколько не изменило к лучшему его жизнь. Антуан по-прежнему ютился в заштатном отеле в Монлюсоне и выслушивал сетования хозяев фирмы на неумение рекламировать такой замечательный товар. Действительно, за пятнадцать месяцев Антуан сумел продать только один грузовик – он не был создан для продажи грузовиков.

Его единственным желанием было возвращение в небо.

Помощь пришла, откуда он её не ждал. Спасителем явился благоволивший ему помощник директора школы Боссюэ аббат Сюдур; он не упускал из вида своих выпускников. Хороший знакомый Сюдура занимал пост генерального директора авиакомпании «Латакоэр», и аббат рекомендовал ему лётчика-писателя. При встрече на директора произвели прекрасное впечатление как скромность Сент-Экзюпери, так и его страстное желание летать. «Он не мог догадаться, – впоследствии рассказывал директор, – какое доставил мне удовольствие – мне, которого так часто одолевали пресыщенные авиаторы, желающие перейти на тёпленькое местечко!»

«Латакоэр» являлся почтовой компанией. На протяжении всего XX века авиапочта служила основным средством доставки корреспонденции и посылок. В отсутствие мобильных телефонов, интернета и других широко распространённых в наши дни средств связи авиапочта играла огромную роль в личностной коммуникации. Компания имела своё отделение в Париже, но главный офис располагался в Тулузе.

Не мешкая, Антуан отправился на юг. Он уезжал не только от одиночества и неустроенности. Он оставлял на севере горе и отчаянье от смерти старшей сестры Мари-Мадлен, от нервного истощения матушки, от угрозы вынужденной продажи фамильного замка. Утрата Сен-Мориса стала бы тяжёлым ударом: для многих поколений его предков он служил надежным оплотом, оставался самодовлеющим, самоценным, вдалеке от суеты и от чужой жизни. Семья, главой которой он считался, осталась бы бесприютной.

К счастью, в этот раз продажи удалось избежать.

Настоящее угнетало, но будущее манило его полётами.

Дидье Дора, директор тулузского филиала авиакомпании «Латакоэр», представлял собой тип бесстрашного лётчика, прошедшего Первую мировую войну вместе со своим самолётом. После битвы при Марне он единственный из 64 пилотов остался живым – но не невредимым. Одна вражеская пуля задела череп, другая раздробила три пальца на правой руке. Сослуживец и друг Дора, владелец «Латакоэра», пригласил героя возглавить тулузский филиал компании, и под его твёрдой рукой она из скопления отвязных авантюристов стала превращаться в серьёзное, ответственное почтовое предприятие. Он был поборником коллективизма при условии, что коллективом руководил бы он сам. Именно Дора стал подлинным создателем почтовых авиалиний. Он прокладывал воздушные пути до Кап-Джуби в Африке к подножию Кордильер в Южной Америке. Воля Дидье Дора создавала и линии, и самих пилотов; о нем складывались легенды.

Дидьье Дора

В воспоминаниях Дора рассказал, что Сент-Экзюпери обладал «мягким голосом, скромными манерами, задумчиво-сосредоточенной маской на лице». Из его ответов на прощупывающие вопросы Дора сделал вывод, что «молодой человек наделён чертами, необходимыми настоящему лётчику». Когда позже Антуан в Ливийской пустыне налетел на косогор, Дора ни секунды не верил, что этот его пилот мог погибнуть.

Однако путь в небо лежал через механические мастерские. Антуан знал, что его ждёт, и был готов. Он приобрёл некоторый опыт, разбирая моторы грузовиков, он очень старался, но было очевидно, что механика – не его призвание. И если в Советской России любили подчеркнуть безудержное стремление Сент-Экзюпери к сборке-разборке самолётных моторов, то это было лишь данью времени и месту. Он рассматривал работу механика как необходимое зло и рвался в полёт.

Перевозка почты охватывала маршруты между Францией, Испанией и Северной Африкой и вовсе не напоминала увеселительную прогулку, напротив, была делом сложным и опасным. Оборудование оставалось примитивным, компасы регулярно портились, хоть сколько-нибудь надёжные метеорологические прогнозы отсутствовали. Не зря Дора предупреждал своих лётчиков: «Помните, что под этим морем облаков начинается вечность». Незадолго до прихода в компанию Антуана один из почтовых самолётов вместе с пилотом исчез в море недалеко от Перпиньяна. Другой лётчик сгорел заживо во время крушения самолёта где-то в скалах между Валенсией и Аликанте. Вынужденные посадки в опасных местах рассматривались как обычное дело. Дора заставил Антуана – уже опытного лётчика – «пройтись по азбуке» лётного дела. Он разглядел в молодом пилоте нечто, позволяющее надеяться на него, как на себя самого.

Экзюпери начал путь лётчика, когда каждый пилот считался героем уже за то, что поднимался в небо. Ремесло нилота, открывающего новые трассы над пустынями, в безлюдных горах, над штормящим океаном, ставило Экзюпери в особое положение и, казалось бы, давало ему моральное право глядеть на людей, копошащихся в будничном однообразии, с высоты своей исключительности. Но он никогда не считал свои умения безукоризненными и пользовался любой возможностью усовершенствовать лётные навыки.

И вот желанный миг настал. После нескольких коротких тренировочных полётов Дора доверил Антуану совершить первый рейс до Касабланки.

Разумеется, молодой лётчик тут же порадовал матушку и, конечно, написал Рене де Соссин: «…Знаешь ли ты, какая замечательная вещь – авиация? Здесь всё совсем не похоже на игру, и мне это нравится. И это не спорт, какой был в Ле-Бурже, но нечто иное, нечто необъяснимое, подобно своего рода войне. Здорово наблюдать, как почта взлетает в серый рассвет, под дождём! Вот ночная смена, когда клюёшь носом, борясь со сном, туман над Пиренеями, по радио сообщили о шторме, надвигающемся из Испании, который и разбудит пилота. И наконец взлёт, когда всё исчезает в пыли, а он там, наверху, остаётся один на один со своими проблемами».

В «Латакоэре» Антуан встретил друзей на всю жизнь.

Светловолосый синеглазый Анри Гийоме (1902–1940) впервые полетел в 1921 году и получил лицензию военного пилота 15 октября следующего года. Коренастый крестьянский сын из Шампани, рано потерявший родителей и воспитанный старшим братом, он «излучал доверие, как лампа излучает свет», – писал Сент-Экзюпери позже. Вот загадка неожиданных сближений: замкнутый, живущий внутренней жизнью аристократ и распахнутый настежь, бесхитростный селянин. Воплощенная сложность и естественная простота. Он пришёл в компанию на полтора года раньше Антуана, и сразу взял новичка под опеку, подарив так необходимое ему душевное тепло. Он рассказывал молодому пилоту о подстерегающих опасностях: о горном пике, укрывшемся в облаках; о змее-реке, ползущей в траве и незаметной с воздуха; об обрыве, который поджидает на краю поляны, подходящей для посадки. Благодаря ему молодой пилот по-другому увидел карту, лежавшую у него на колене. Эти уроки были неоценимы. «Когда мне нужно принять важное решение, я спрашиваю себя: а что сделал бы в этом случае Гийоме?» – позже признавался Экзюпери. Это в первую очередь о нём он говорил: «Товарищи лишь те, кто единой связкой, как альпинисты, совершают восхождение на одну и ту же вершину, – так они и обретают друг друга».

Анри Гийоме и Антуан де Сент-Экзюпери

Здесь же Экзюпери повезло познакомиться с резким и жёстким на вид, но на самом деле тонко чувствующим легендарным французским летчиком Жаном Мермозом (1901–1936). Он выделялся среди других авиаторов своим упорством. Вот у кого можно было поучиться лётному мастерству! Впечатлительный, тревожный и твердый, собранный, упорный (впоследствии он пятьдесят три раза подряд пытался поднять в воздух перегруженный гидросамолет и поднял его) – таков был второй друг Сент-Экса (как ласково стали звать Антуана товарищи). Именно Мермоз во время отпуска в августе 1925 года случайно встретил на террасе парижского кафе отчаявшегося Анри Гийоме, демобилизованного больше года назад и так и не нашедшего себе места в жизни. Мермоз пригласил Гийоме присоединиться к нему в компании «Латакоэр».

В 1925 году аэроклуб Франции наградил Мермоза медалью за самое длительное пребывание в воздухе. Позже, в июле 1929 года, он стал первым пилотом, сумевшим пересечь Анды, а 12–13 мая 1930 года выполнил первый аэропочтовый перелет между Францией и Южной Америкой. Для Антуана, пока еще путавшегося в своих противоречиях, Мермоз быстро и надолго стал образцом. Их многое сближало: так же, как Антуан, Мермоз благоговел перед своей матушкой; так же любил животных – приобрёл обезьянку и преданно за ней ухаживал; оба товарища старались приручить пустынных газелей. Мермоз был первым и всегда восхищенным слушателем многих опытов начинающего писателя.

Молодые люди сразу сблизились в пустыне и не переставали с радостью встречаться во всех уголках мира, куда бы их ни забросили обстоятельства. О Мермозе Сент-Экзюпери позже скажет: «К тебе я могу зайти, не наряжаясь в какую-либо форму, без необходимости затвердить какой-либо коран или отказаться от чего бы то ни было из моего внутреннего мира. С тобой я не должен оправдываться, произносить защитительных речей, мне тебе нечего доказывать; с тобой я снова нахожу покой».

Антуан подружился и с семьёй одного пилота, который охотно принимал его в своем красивом доме, а в саду за крепким забором жили две маленькие львицы. Антуану было приятно возиться со зверёнышами, иногда он забирал с собой в кабину мехового «второго пилота». Конечно, этим он нарушал все правила безопасности, но не мог противиться искушению. Однажды он запер маленькую львицу в своем гостиничном номере, а она, «очарованная свободой», убежала и навела панику в районе гостиницы. Ещё бы – львица пошла гулять по городу! Сколько было криков и суматохи! К счастью, малышку отловили, и Антуан благополучно доставил её назад.

И если тоска и одиночество заставляли Антуана исписывать страницы писем родным и близким, обретение лётных навыков, общество друзей, согласие с самим собой давали стимул к литературному творчеству. Всё окружающее, воспоминания и впечатления, соединялось в его мыслях, приобретало законченную форму, уточнялось, шлифовалось и выплескивалось на бумагу.

Его интенсивная внутренняя жизнь пока что расходится с внешней, и в угловатом лысеющем молодом человеке с несколько детским лицом трудно было разглядеть будущего выдающегося писателя.

И тем не менее в песках рождалась его первая повесть «Courier Sud».