Беспокойство заставило Сент-Экзюпери в конце августа 1939 года на океанском лайнере «Иль-де Франс» вернуться на родину. Смешавшись с толпой пассажиров и встречающих, в которой не было слышно ни радостных возгласов, ни смеха, Антуан сошёл на берег и поспешил на поезд Гавр – Париж.

1 сентября 1939 года началась Вторая мировая война. Во Франции была объявлена мобилизация, Германия усиленно готовилась к нападению на Францию. Быстрыми темпами восполнялись и наращивались военная техника и боеприпасы. Гитлер коварно вводил в заблуждение англо-французский альянс относительно своих намерений. По радио передавалась его речь, полная дружественности к Франции: «Я не воюю с французами. Я не собираюсь нападать», – заверял он.

Снова за штурвалом

Лётчик, капитан запаса Антуан де Сент-Экзюпери, был мобилизован. Но многочисленные катастрофы и издевательство над организмом не прошли даром: он был признан врачами негодным к несению летной службы. Его назначили инструктором молодых летчиков, хотя он рвался в небо. Всеми правдами и неправдами тридцатидевятилетний Сент-Экзюпери добился права летать и был зачислен в группу дальней разведки. Но самостоятельно, без посторонней помощи, он не мог надеть на себя парашют ввиду анкилоза[25] плеча. В первый раз он едва ускользнул от истребителей, во второй – сдал кислородный прибор, и ему пришлось спуститься на опасную для безоружного разведчика высоту, в третий – отказал один из моторов. Разведывательные полёты продолжались до перемирия Франции с Германией в 1940 году.

Тем временем Консуэло пребывала в смятении. «Моя мама, жившая в Сальвадоре, велела в телеграмме, чтобы я как можно быстрее бежала из Европы и вернулась домой как послушная маленькая девочка.

Я сообщила мужу об этой телеграмме. Впервые он умолял меня, плача как ребенок, оставаться во Франции, что бы ни случилось. Я не должна его покидать: если я уеду, он почувствует себя беззащитным и его подстрелят во время первого же боевого вылета, ведь он не будет больше дорожить жизнью».

Самоотверженная женщина осталась в «Ла Фейре».

Французы заняли позицию выжидания – это состояние получило название «Странной войны». Как и их союзники-англичане, они были уверены, что им удастся достичь компромисса с Германией, не вступая в открытые военные действия. Они магически верили в свою оборонительную «линию Мажино» (по имени военного министра) – чудо фортификационной мысли того времени протяженностью около 400 км – 5600 долговременных оборонительных укреплений, 70 бункеров, 500 артиллерийских и пехотных блоков, около 500 казематов, блиндажи и наблюдательные пункты. На её строительство ушли, по разным источникам, от 5 до 7 миллиардов франков. Укрывшись за «линией Мажино», французы безмятежно наблюдали за тем, как немецкая армия набирается новых сил. Но выжидательная политика обернулась для Франции поражением. «Странная война» закончилась 9 апреля 1940 года, когда Германия, умело дезинформировав французов, оккупировала Данию и Норвегию, а 10 мая вторглась в Бельгию и Голландию и ударила по северо-востоку Франции.

Миф о несокрушимости «линии Мажино» очень скоро был развенчан. Фашисты пробились сквозь густые заросли Арденн, через труднопроходимые горные отроги и ударили по слабо укрепленному участку линии. 10 июня 1940 года Италия, союзник Германии, объявила войну Франции, «рука, державшая кинжал, нанесла удар в спину соседа», – узнав об этом, сказал Франклин Рузвельт. Франция вынуждена была на севере оказывать сопротивление немецким войскам, а на юго-востоке отражать нападение их союзников, итальянской армии.

Премьер-министр Поль Рейно произнёс по радио речь: «Мы будем защищать Париж, драться за каждый квартал, каждый дом…» и тут же вместе с правительством эвакуировался в Бордо. На набережной д'Орсэ жгли архивы Министерства иностранных дел. Париж был объявлен открытым городом. 14 июня немцы вошли в столицу; Франция капитулировала. Поль Рейно, намеревавшийся продолжать борьбу, вынужден был уступить власть маршалу Филиппу Петену, а тот приказал немедленно начать переговоры с германским командованием о заключении перемирия. Именно тогда впервые прозвучало слово «сотрудничество» (фр. collaboration) именно в смысле сотрудничества с врагом, что породило понятие «коллаборационизм».

В мире бесконечных политических предательств Антуану было неуютно. Особенно он переживал за родных. «Мамочка, – писал он, – чем дольше тянется война и чем больше от нее угрозы и опасностей для будущего, тем сильней во мне тревога за тех, о ком я обязан заботиться… Бедняжка Консуэло… так одинока, и мне ее бесконечно жаль. Если она вдруг решит укрыться на юге, примите ее, мама, из любви ко мне, как дочь».

Капитуляция и последующая оккупация разделили Францию – в географическом, политическом, гражданском плане. Генерал де Голль, провозглашавший из Лондона: «Франция проиграла сражение, но не проиграла войну», был тогда вопиющим в пустыне. Одни ожидали «национальную революцию», другие уходили в подполье, третьи шли служить немцам. Коллаборационизм в глазах большого числа французов был оправдан тем соображением, что раз все пропало, следует опираться на маршала Петена, сформировавшего правительство в Виши – городе-курорте на юге Франции. Маршал надеялся выторговать у немцев приемлемые, не очень тяжелые условия мира.

Позиция Сент-Экзюпери, имевшего большой вес в общественном мнении Франции, была весьма важна для всех политических соперников. Но он пока не определился.

Франция вовсе не была слабой и беззащитной: её ВВС включали в себя около 3300 самолётов, 1275 из которых являлись новейшими боевыми машинами. С военного аэродрома «Тулуза – Монтодран» военные лётчики в мае 1940 года совершали разведывательные и боевые вылеты.

Оккупированный Париж

Немцы уже стояли на Сене. Опасность заставляла ответственного Антуана эвакуировать Консуэло на сравнительно безопасный юг. Он добрался до «Ла Фейре» как раз в тот момент, когда горничные его жены заканчивали загрузку небольшого подаренного им «пежо» причудливыми туалетами, мехами и шляпками Консуэло. Сама она прижимала к груди шкатулку с драгоценностями. Грубо вырвав ларец из рук сопротивлявшейся и сквернословящей женщины, Антуан закопал его в саду, а автомобиль загрузил бочками с бензином. Таким образом ему удалось доставить жену в безопасный По. Почему По? Консуэло рассказывала, что муж объяснял это так: «В По на бронированных грузовиках вывозят золотой запас Франции. Ты поедешь следом за одним из этих грузовиков и всю дорогу будешь держаться за ним, потому что немцы ни за что не станут бомбить золото Франции. Они хорошо информированы и знают, что его перевозят в надежное место. Так они будут знать, где его искать после переговоров. В их интересах сохранить золото».

Сам Сент-Экзюпери лишился своего имущества, в том числе верного «сото» и, уже безлошадный, на поезде добрался до Марселя. Оттуда было рукой подать до Агея, где его ожидала встреча с матушкой, сестрой и всеми близкими. Агей давно стал для Антуана родным домом, ему здесь свободно дышалось, легко писалось – было хорошо. Совсем рядом, что немаловажно, нашла убежище от фашистов Нелли де Вогюэ с братьями её мужа. Недавно было найдено и опубликовано письмо к Нелли, в котором Антуан писал: «Я – давно импотент не только в жизни, но и в литературе. И только твои усилия делают меня мужчиной, пусть даже ненадолго. А писать я могу только тогда, когда ощущаю себя мужчиной. Молю тебя, оставайся в моей жизни…»

Может быть, именно в этих словах разгадка творчества Сент-Экзюпери – слова и тексты рождались благодаря душевному непокою, лирическому волнению сердца.

Скоро к небольшому обществу присоединился муж Нелли, морской офицер (бывший однокашник Антуана), недавно встречавшийся с де Голлем и обрисовавший генерала исключительно чёрными красками.

Антуан разрывался между «роскошью человеческого общения» и желанием погрузиться в создание своего нового произведения: он писал философскую притчу «Цитадель». Но для её завершения нужны были годы, если не десятилетия. А обстоятельства требовали принятия решений – на чьей он стороне. Ведь у писателя было имя, которое всем партиям не терпелось поэксплуатировать.

Шарль де Голль

Несколько раз Сент-Экзюпери ездил в Виши, но с каждой поездкой всё более разочаровывался в политике вишистского правительства. Но и де Голль в стремлении не только добиться победы над Германией, но и политической власти во Франции, не был ему близок. Поэтому писатель не принял ни непримиримости генерала де Голля, ни соглашательства маршала Петена. Внимательно оглядевшись, он нашёл только одного союзника Франции и спасителя мира – Соединённые Штаты Америки.

С возмущением писатель узнал о своём неожиданном назначении в «Национальный совет» правительства Виши; его даже заранее не поставили об этом в известность.

Он продолжал летать, хотя, грузный и неповоротливый, плохо годился в лётчики тех лёгких самолётиков, которые водил. Пилотируя высотный разведчик «Блох», он снова наслаждался скоростью и свободой. За знаменитый полёт над горящим Аррасом, положенный в основу повести «Военный лётчик», писатель получил орден Военного креста с пальмами. Скорбь и ярость вызвал у него вид замка Агей, лежащего в развалинах.

И, как в сказке, пришла телеграмма от его нью-йоркских издателей с приглашением получить гонорар за книгу «Ветер, песок и звёзды». Было продано четверть миллиона экземпляров, книга получила Национальную премию, так что автора ожидала существенная сумма.

На его решение уехать в США сильно повлияла встреча с Леоном Вертом. Тот, опасаясь проявлений антисемитизма, укрылся в Сен-Аморе близ Тура, в загородном доме своей жены. Им повезло, что дом оказался в свободной зоне. А на оккупированной территории уже начались преследования евреев: запреты на работу, специальные разрешения на передвижения и пр. Верт настойчиво уговаривал друга отправиться в США, чтобы объяснить американцам, насколько большое значение имеет сопротивление фашизму для всего мира, а не только для Европы.

И другой друг Антуана, Шарль Салль, дал ему такой же совет.

Теперь дело было за малым: получить от правительства Виши разрешение на выезд, которое, как ни странно, было сравнительно быстро дано. Не исключено, что и здесь помогла Нелли де Вогюэ.

Перед отъездом он приехал попрощаться с матушкой в деревушку, где она нашла пристанище после разрушения Агея. В качестве прощального подарка он оставил ей портативное радио – чтобы она знала, что творится в мире. Мари де Сент-Экзюпери взяла подарок, сдерживая слёзы, и сердце подсказало ей острой болью, что, вероятно, она больше не увидит своего любимого Тонио.

Эта встреча матери с сыном стала последней.

Дорога в Штаты проходила через знакомые Антуану места: Марсель, Алжир, Рабат, Касабланка. Везде он узнавал своё прошлое; всюду встречал приятелей и хороших знакомых. Из Танжера путь скитальца лежал в Лисабон, откуда судно должно было доставить его в Америку.

Казалось бы, цель близка, можно успокоиться, отдохнуть. Но сомнения в правильности своего решения не отпускали писателя. «Редко видел я людей, находящихся в таком нетвёрдом состоянии духа», – вспоминал один видевший его в это время знакомый.

Особенный надлом чувств вызвало настигшее Антуана известие о гибели его самого душевного друга Анри Гийоме. После объявления войны с Германией тот просил, чтобы его направили в воздушную боевую часть в качестве охотника за вражескими самолётами. Он родился в Шампани, восточной провинции, сильно пострадавшей «от швабов» во время Первой мировой войны. Лётчик писал президенту Air France: «Вы понимаете мое нетерпение, мой генерал, потому что я с Востока». Но ему было отказано из-за его возраста (37 лет) и отсутствия опыта в военных операциях. Тем не менее Гийоме сумел пробиться в авиационные войска.

27 ноября 1940 года, когда он летел над Средиземным морем, примерно в 90 километрах от африканского побережья, его «Фарман», легко узнаваемый по оранжевым «полосам перемирия», нанесёнными немцами, был атакован итальянским охотником. Радиостанция Туниса приняла последние сигналы, посланные радистом самолёта: «Нас обстреляли! Самолет в огне! SOS!..»

Paris-Soir от 2 декабря с печалью провозгласила: «Франция, потеряв Анри Гийоме, теряет своего величайшего пилота». Исчезновение Гийоме стало трагической вехой и в жизни Антуана, который с тех пор всегда говорил, что у него больше нет друзей. «…Теперь все они умерли, – писал он Нелли де Вогюэ, – и мне не с кем больше делиться рассказами. Вот он я, беззубый старик, сам с собой пережёвывающий воспоминания… Если ты знаешь так мало моих друзей, это потому лишь, что все они умерли…» И завершал свой крик души: «Скажи, если мне нужно вернуться, и я сразу же вернусь».

По-видимому, таких слов не последовало, потому что 31 декабря 1940 года пароход «Сибони» доставил писателя в Нью-Йорк.

После прибытия в Соединенные Штаты Сент-Экзюпери добавил дефис к своей фамилии заявив, что его раздражает, когда американцы обращаются к нему «мистер Экзюпери».

А что же Консуэло? Конечно, она не пропала, но пришлось претерпеть лишения, как и другим беженцам. Сначала она прибилась к молодёжной артистической компании, затем поселилась с какими-то военными, оставшимися после перемирия не у дел. Все голодали и отчаянно нуждались в самом необходимом. Однако Консуэло, как и прежде, пользовалась большим успехом и даже получила, по её словам, несколько предложений руки и сердца. Отправляясь в Америку, Антуан намеревался проститься с женой. Она всем рассказала о том, что её знаменитый муж приехал за ней, чтобы забрать в Нью-Йорк. Но Антуан только довольно холодно попрощался, оставив её на произвол судьбы в разорённой стране. Женщина была на грани потери рассудка. «Некий майор, внезапно растроганный моей хрупкостью, моим безумием, потрясенный невероятной любовью, которая разрывала мне сердце, хотел спасти меня… Я спросила его, как я очутилась в поле, потому что сама ничего об этом не помнила. Он рассказал, как принес меня сюда, спящую, на руках, вымыл мне голову, заставил меня выпить чистой воды и пел мне песни, пока я снова не забылась спокойным сном».

Сент-Экзюпери тоже не страдал в одиночестве. Он не только выступал по радио с воззваниями к молодым американцам и эмигрантам из Франции, призывая сплотиться против фашизма; он являлся признанным авторитетом во многих областях: был известен своими полётами, не менее знаменит книгами, обаятелен, имел графский титул – ему были всюду рады, везде прислушивались к его мнению. 14 января 1941 года на авторском обеде в отеле Astor, в присутствии около полутора тысяч человек, он с опозданием получил свою Национальную книжную премию за книгу «Ветер, песок и звезды», присуждённую годом ранее, когда он с отчаяньем наблюдал за уничтожением французской армии.

Несмотря на признание, Антуан пребывал в депрессии и страдал от отсутствия понимающей близкой души. Америка ему не нравилась, здоровье было подорвано, шла война, и он тосковал по любимым родственникам. В этом состоянии он решил вызвать в Нью-Йорк Консуэло. Она с готовностью отправилась в Америку после невероятных приключений в Южной Франции, которые позже описала в своих «Мемуарах» и в книге «Оппед» – «В царстве скал». Действительно ли она пережила описанное или книга стала безвкусным плодом её буйного воображения, неизвестно.

Муж встретил Консуэло очень холодно, после годовой разлуки в нём ничто не встрепенулось; им было не о чём говорить. Его интересовало только одно: не давала ли она интервью прессе. Он находился в исключительно уязвимом положении: его осуждали и голлисты, и вишисты, и он боялся, что супруга, с её «языком гадюки» ляпнет что-нибудь неуместное. Антуан сразу изложил ей свои устоявшиеся взгляды на их брак: «Вы моя жена, моя дорогая жена, я дорожу вами каждую секунду своей жизни. Надо, чтобы вы смогли понять меня, как мать понимает сына. Мне нужна именно такая любовь».

Чтобы обеспечить себе относительный покой, Сент-Экзюпери поселил жену вдали от его собственной квартиры, не сознавая, как это жестоко.

Хедда Стерни

Его окружал целый букет красивых женщин, среди которых он не только глазами, но интуитивно выбрал довольно известную художницу румынско-еврейского происхождения, принадлежавшую к кругам сюрреалистов, Хедду Стерни (1910–2011). Самодостаточная, независимая она демонстрировала огромную артистическую и личную целостность и тем привлекла писателя. Однако «…после свидания с Антуаном я бежала ко второму любовнику, чтобы, наконец, утолить свою страсть. Но отказаться от встреч с Сент-Эксом не могла». Позже именно художница посоветовала ему использовать собственные рисунки для иллюстрации книги «Маленький принц».

В киношных кругах он снова повстречался с Анабеллой – Анн-Мари из прогремевшего фильма. Встреча с очаровательной женщиной, как всегда, стала мощным созидательным стимулом: разрозненные мысли обрели единство, цельность и в декабре 1941 года он начал писать повесть «Военный лётчик», призванную вдохновить французов на освобождение родины от захватчиков. Он уже знал, что и как поведает неравнодушным читателям, как высечет в их душе искру понимания, сопереживания… Но подводило здоровье: бессонные ночи, чревоугодие, неумеренные возлияния в компании приятелей привели к холециститу. Сент-Экзюпери был госпитализирован и перенес болезненные процедуры по умиротворению желчного пузыря. Анабелла сидела у его постели и старалась отвлечь от нестерпимых приступов боли[26].

Весной 1942 года подлечившийся писатель по приглашению канадского издателя Бернара Валикетта отправился в Монреаль. Он намеревался прочитать лекцию о своем участии в войне, защищая против многочисленных полемических выпадов главную мысль: необходимость объединения всех прогрессивных сил Франции. Предполагалось, что он пробудет в Канаде два дня, однако возникли неполадки с обратной визой. Это задержало писателя в Монреале на полтора месяца. Он жил в гостинице Виндзор, куда к нему приехала Консуэло, поначалу оставшаяся в Нью-Йорке.

В этот унылый и тревожный период ожидания Антуан взялся за перо. Но взывал он не к Анабелле, даже не к Нелли де Вогюэ: сейчас избранницей его сердца стала женщина особенная – Наталья Павловна Романова (1905–1981), известная как Натали Палей (Пэле). Внучка императора Александра II, дочь младшего брата царя Александра III великого князя Павла от его морганатического брака с Ольгой Валерьяновной Пистолькорс (урожд. Карнович). В 1915 году Ольга и её дети получили от Николая II княжеский титул Палей.

Отец и брат Наташи единственно за принадлежность к дому Романовых были заключены большевиками в Петропавловскую крепость. Двенадцатилетняя княжна, носившая отцу передачи, подверглась глумлению охраны и групповому изнасилованию. Её отца расстреляли во дворе Петропавловской крепости, а брата Владимира живым сбросили в шахту в Алапаевске вместе с другими Романовыми. «Моя юность омыта кровью революции», – впоследствии говорила Натали.

Ольга Палей с двумя дочерями сумела бежать через Финляндию в Швецию, затем перебралась в Париж, где укрывались многие друзья и родственники. У семьи был собственный особняк в Булони и небольшой капитал, оставленный предусмотрительным Павлом Александровичем. Булонский дом княгиня продала, заменив скромным домиком в Париже. Но скоро жить стало не на что. Наташа приняла решение стать манекенщицей. В то время профессия считалась «низкой», и княгиня-мать пришла в ужас, полагая, что этим дочь разрушит свою жизнь. Но красота, изысканность и безупречные манеры девушки выгодно выделяли её из сонма эффектных простеньких «звёздочек». Дизайнер, кутюрье и основатель модного Дома Люсьен Лелонг не только сделал Натали ведущей манекенщицей, но и предложил стать его женой. В высших кругах русской эмиграции брак княжны с Лелонгом безусловно осуждали, но зато все великие фотографы своего времени бились за право запечатлеть на плёнке её прелестное лицо; она задумчиво смотрела на злопыхателей с обложек всех модных журналов. Мадам Лелонг продвигала одежду самых престижных модных домов Парижа – в то время демонстрации происходили не на подиуме, а на дому у какой-нибудь светской дамы; приглашались её приятели и знакомые. Популярность Натали возрастала с каждым днём. Ее супруг посвящал ей свои новые коллекции, а парижский бомонд подражал ее умению безупречно вести себя в любых обстоятельствах.

Заработки дочери позволили её матери не думать о хлебе насущном, а написать и опубликовать книгу воспоминаний о жизни в России в 1916–1919 годах («Souvenirs de Russie»).

Н.П. Палей

Дружба Натали с харизматическими мужчинами нетрадиционной ориентации (Люсьен Лелонг, Серж Лифарь, Жан Кокто, Джон Чепмен Уилсон и др.) объяснялась психологической травмой, полученной в ранней юности. Она отнюдь не стремилась к сексу, а предпочитала сентиментальные платонические отношения. Выдающиеся представители авангардного искусства в свою очередь дорожили возможностью продемонстрировать близость с ослепительно красивой женщиной.

Э.М. Ремарк писал о ней в дневнике: «Наташа П. Красивое лицо, серые глаза, стройная, как подросток. Несколько слов, флирт, нежная кожа лица и губ… Красивое, чистое, сосредоточенное лицо, длинное тело – египетская кошка. Вначале возникает ощущение, будто ты влюбился в пуму…»

Драматическая история Натали Палей заслуживает отдельного рассказа, но для нас интерес представляет её роль в жизни Антуана.

Точных сведений об их знакомстве не сохранилось. По-видимому, он встретил загадочную русскую княжну в 1941 году в Нью-Йорке на съемках «Южного почтового». Их сразу потянуло друг к другу. Впоследствии Натали признавала, что у нее были ночи любви с Сент-Экзюпери, но с ним гораздо интереснее было разговаривать: «Мы могли часами лежать в постели, пить шампанское. Он так интересно рассказывал о своих полетах, что, казалось, летишь вместе с ним. Ах, эти „полеты“ с Тони были ничуть не хуже, чем секс с более искушенным мужчиной».

Антуан в Монреале очень нервничал, опасаясь, что его могут не пустить в Америку. Выздоравливая после очередного приступа холецистита, который он купировал белладонной, писатель создал цикл из семи писем любимой. Эти письма достойны того, чтобы занять почётное место в его литературном наследии – настолько они очаровательны и одухотворены. Нельзя пройти мимо и не процитировать из них хотя бы некоторые, особенно проникновенные места.

Письмо 1: Сделай так, чтобы я любил. Станьте мне необходимой, как свет.

Письмо 2: Сразу скажу тебе правду: у меня было много любовных историй, если только можно назвать их любовными. Но я никогда не предавал значимых слов. Никогда не говорил просто так: «люблю», «любимая», лишь бы увлечь или удержать. Никогда не смешивал любовь и наслаждение. Я даже бывал жесток, отказывая в значимых словах. Они срывались с губ три раза в жизни. Если меня переполняла нежность, я говорил: «я полон нежности», но не говорил «люблю»…. Я сказал тебе «любимая», потому что это правда. Не сомневаюсь, что больше никогда и никому не скажу этого. Озарения сердца редки. Я встретил любовь, может быть, последнюю.

Письмо 3. …Мне так хочется любить вас. Сейчас я совершенно спокоен, необыкновенно мил и лежу на подушке совершенно ручной – но недавно, мечтая о тебе, страшно злился на заточение. Бессонные ночи долги. А когда ты один, не гаснет и желание. Вот и воображаешь, воображаешь, а что – я тебе никогда не скажу. Я в плену твоего естества, и ты щедра ко мне. Я умираю от жажды. Но опять начались боли, и этим вечером я совершенно безгрешен, я сама нежность. А как хорошо было бы чувствовать твою руку у себя на лбу. Удивительно хорошо, любовь моя.

Письмо 4. Любовь моя, поверьте, что на самом деле я попрошу у вас совсем не утешения, а сердечного покоя, без которого не могу ни жить, ни творить. И еще света, молочного и медового, которым вся вы светитесь: расстегнешь ваше платье – и сразу рассвет. Рассвет, моя радость, моя любовь, мне необходимо насытиться вами. Знаешь… желание, оно не уснуло. Кроткий малыш на подушке – картинка весьма обманчивая. Мои помыслы не так уж невинны. Стоит тебе положить руку мне на лоб, как я схвачу ее, и ты попалась. Будь настороже – я хитер и коварен. Лежу с закрытыми глазами, чтобы придать тебе смелости, но на самом деле я их только прикрыл и сквозь ресницы наблюдаю за тобой… Если ты подойдешь к постели слишком близко, я обхвачу тебя обеими руками, словно дерево, и не упущу сладких плодов. Мне так нужна ложбинка у твоего плеча, я прижмусь к ней щекой. Нужна твоя грудь, чтобы вить любовь.

Письмо 5. Любовь моя, моя любимая, я обрел благодаря тебе покой. Обрел в тебе кров. Обрел доверие, а теперь терзаю ожиданием. Причиняю боль, выматываю. Меня нет с тобой день за днем, я нарушаю все свои обещания, хоть и не по своей воле. Я заслуживаю, чтобы ты обо мне забыла. Заслуживаю, чтобы больше не ждала. Заслуживаю одиночества. А я, хоть и не могу пересечь без визы границу, люблю тебя с каждым днем сильнее. С каждым днем становлюсь несчастнее. Разучился даже тебе писать. Жестоко увидеть рай и тут же потерять. Очень устал. Антуан.

Я люблю тебя слишком сильно, сомнений нет. Страдаю всем существом. Я болен от ожидания. Ты мне нужна. Необходима. Как воздух. Как дневной свет. Умоляю вас, когда мы увидимся, обнимите меня. Убаюкайте. Успокойте. Помогите. …Умоляю, любите меня, когда я вернусь.

Письмо 6. … Моя жена. Вышло так, что в мое отсутствие она распечатала твою телеграмму, подписанную полным именем. Я не сразу узнал об этом. А когда узнал, почувствовал себя виноватым. Не по отношению к ней (мы давно живем врозь). Я виноват перед тобой. Невыносимо, если вдруг из-за меня поползут компрометирующие слухи. Я едва ли уговорю ее молчать, тем более при таких обстоятельствах.

Письмо 7. Я так остро чувствовал твою любовь вопреки всей нескладице жизни, что не могу из-за недоразумения – если оно было – принять твое молчание… Прошлое письмо не отличалось ясностью и в другом отношении. Речь не шла о необходимости опасаться «моего дома». В «моем доме» вот уже четыре года мы живем каждый своей жизнью. После злосчастного происшествия с телеграммой – а оно не было даже следствием нескромности – я страшно мучился.

Если не позвонишь, я останусь со своим недоумением, но никогда больше не потревожу тебя (не подумай, что «я удаляюсь, преисполненный собственного достоинства», ты можешь увидеться со мной, когда захочешь, просто я больше не буду тебя тревожить).

Причина недоумения проста: честное слово, я понимаю, что жить со мной невозможно (я себя знаю), но во всех остальных отношениях я не сделал ни единого движения, не сказал ни единого слова, за которое мог бы краснеть.

Ещё одно романтическое чувство, давшее мощный стимул творчеству писателя.