1

«Не ходи по косогору, сапоги стопчешь!» – предупреждал острослов Козьма Прутков. Этот псевдоним долго скрывал имена четырех барчуков-литераторов девятнадцатого века. От нечего делать они бесились с жиру, фрондировали, надсмехались над государевой службой и служаками.

Сазонов никакого жира накопить не успел. Ходил туда-сюда, взад и вперед по жизненным косогорам. Истоптал не один десяток пар сапог, форменных башмаков и неформенных туфель… Подгоняемый начальством, обстоятельствами и личной «придурью», так старательно вытаптывал служебное «бездорожье», что порой и переобуться было некогда.

Осень девяносто шестого и всю зиму девяносто седьмого годов в отделе Сазонова велась работа по делу лейтенанта ГАИ Михаила Моторико.

К Сазонову поступила оперативная информация, что в ОВД закрытого военного городка Чехов-7 за взятки регистрируются нерастаможенные иномарки. Коллеги из МВД пообещали эту информацию проверить. Официальную проверку назначили на первое декабря. А накануне ночью в кабинете чеховского отделения ГАИ произошел пожар, и вся документация на зарегистрированные за несколько месяцев машины, как нарочно, оставленная инспектором Моторико на столе, сгорела. И проверять оказалось уже нечего.

По случаю пожара милицейское начальство назначило служебную проверку. Лейтенант милиции Моторико получил выговор за халатность в хранении документации. Однако несмотря на взыскание, его сразу перевели на инспекторскую должность в ГАИ закрытого военного городка Серпухов-15.

Вскоре до Сазонова дошла новая информация, что и там предприимчивый лейтенант регистрирует нерастаможенные автомобили, взимая за это с заинтересованных лиц от двух до четырех тысяч долларов США в зависимости от марки машины. Источник сообщал, что «крышует» его подполковник Александр Максименко из вышестоящего управления МВД, курирующего все закрытые военные городки.

Сазонов договорился с прокуратурой о совместной проверке поступившей информации. Назначили дату выезда в Серпухов-15. Но «протекло» вниз, и лейтенант Моторико решил уничтожить компрометирующую документацию. Он предложил исполняющему обязанности начальника ОВД Геннадию Глотову погрузить документы ГАИ в автомобиль, повезти их в вышестоящее управление МВД, а по дороге инсценировать угон машины, которую вместе с бумагами утопить. Источник сообщил Сазонову, что в тот же день в серпуховское ОВД пришла телефонограмма из вышестоящего управления о необходимости привезти туда документацию ГАИ. Как позднее выяснилось, телефонограмма была передана от имени дежурного, который в управлении даже не значился. Вероятнее всего, ее отправил в ОВД подполковник Максименко, давая своему подопечному Моторико официальную возможность осуществить план по уничтожению документов.

Однако руководитель ОВД Глотов от преступного плана, предложенного Моторико, отказался. Для сохранности документов он приставил к кабинету вооруженную охрану. Когда в военный городок прибыли Сазонов с оперативниками и сотрудники прокуратуры, Глотов немедленно доложил им о преступном замысле подчиненного. Прокуратура изъяла все документы о незаконной регистрации автомобилей.

В результате следственно-оперативных действий выяснилось, что подельниками Моторико и Максименко являлись отставной армейский офицер Владимир Зимницкий, в недавнем прошлом – заместитель начальника штаба воинской части и начальник ГАИ Серпухова-15 Фисюков. Зимницкий с помощью Фисюкова регистрировал на подставных лиц ввезенные в Россию по поддельным документам из Белоруссии не прошедшие таможенного оформления машины, а также автотранспорт, находящийся в розыске. При этом Зимницкий передавал Фисюкову взятки в размере от ста до пятисот долларов за каждый незаконно зарегистрированный автомобиль.

После отстранения Фисюкова от занимаемой должности Зимницкий объединился в преступную группу с Моторико, Максименко и с сотрудником автомагазина «Вираж» Зуевым. Через своих знакомых он подыскивал не прошедшие таможенного оформления автомобили, а также подставных лиц для оформления на них документов, как на владельцев этих машин. Затем гаишники, используя поддельные бланки паспортов транспортных средств, поддельные печати и штампы отделения ГАИ Серпухов-15, оформляли документы. В автомагазине «Вираж» документально проводились фиктивные сделки купли-продажи: выписывались справки-счета на имя подставного лица либо на реального гражданина, заплатившего Зимницкому деньги за приобретение автомобиля. Купленная иномарка уже официально регистрировалась в ГАИ по месту жительства ее нового владельца. А когда это отделение ГАИ направляло запрос в Серпухов-15 о том, законно ли иномарка стояла на учете, оттуда направлялся положительный ответ, скрепленный поддельной печатью. Эту печать изготовил бывший уголовник Кульков по прозвищу Самара, которого задержать так и не удалось: во время следствия он скрылся, и вскоре обнаружили его труп с признаками насильственной смерти…

Сазонова после дела Сатрапа, казалось бы, ничто уже не могло удивить. Но в деле Моторико поражали не только масштаб злоупотреблений и взяток в спецотделах милиции и спецпрокуратуре закрытых военных городков, а невиданный прежде цинизм подельников, готовых ради наживы преступить все нормы нравственности и права.

Совместно с Генеральной прокуратурой Сазонов добился запрета на регистрацию в ОВД закрытых военных городков только что прибывших из-за границы иномарок.

В ходе расследования дела Моторико выяснилась неблаговидная роль одного азербайджанца – следователя по особо важным делам или по-простому – «важняка» из спецпрокуратуры закрытого городка. Он торговал изъятыми машинами. Механизм преступления был прост: на руки водителю выдавалось постановление Генпрокуратуры о передаче автомобиля на ответственное хранение, якобы из-за отсутствия места для хранения вещдоков на штрафстоянке… Машина находилась в межнациональном розыске, но с этим постановлением могла спокойно перемещаться по стране и за ее пределами. Цена «бумаги» была немалой, и азербайджанец хорошо погрел руки.

Разоблачить его помог молодой следователь. В разговоре выяснилось, что он служил в пограничной маневренной группе в Афгане как раз в то время, когда эти группы как кадровик особого отдела округа курировал Сазонов.

В присутствии своего сотрудника Сазонов поинтересовался у следователя:

– Помнишь, как звали вашего опера?

– Помню. Майор Петров Иван Дмитриевич, – заученно отозвался следователь.

– А начальника особого отдела твоего отряда?

– Подполковник Сидоров Юрий Кузьмич.

– Молодец! Хорошая память… – похвалил Сазонов.

Выйдя из кабинета следователя, задал вопрос своему сотруднику:

– Ты что-нибудь понял, Саша?

– Никак нет, товарищ подполковник. Разве что вы здесь случайно однополчанина встретили…

– Эх, сразу видать, что ты срочную не служил! Иначе бы тут же допер, что солдат-срочник фамилию своего взводного и ротного запомнить не может. А если уж он знает по имени-отчеству опера и начальника особого отдела, то точно – наш агент. Значит, неоднократно встречался с кураторами на явках, где к особистам принято обращаться только по имени и отчеству… Уразумел? Этот следак – наш человек. Он когда-то дал КГБ подписку. Но по молодости лет еще не знает, что вербовать агентуру среди сотрудников его ведомства нам нельзя. Возможно, себя до сих пор нашим агентом считает. Ты это дело будешь дальше вести. Вот и работай с ним, как с агентом! Докладывай мне о результатах!

Результат работы со следователем, бывшим пограничником, не замедлил сказаться – вороватого «важняка»-азербайджанца удалось посадить на скамью подсудимых вместе с другими мошенниками…

В Серпухове-15 Сазонов отличился еще в одном важном деле – провел операцию по устранению дыр в ограждении специальной территории. Для того чтобы первый раз попасть внутрь этого закрытого городка, ему, равно как и его подчиненным, пришлось пройти с десяток согласований, выписать несколько пропусков. И на КПП их досматривали, как иностранцев при прилете в международный аэропорт Шереметьево. Когда же стали по делу Моторико беседовать с жителями городка, вдруг выяснилось, что в заборах вокруг территории имеется с десяток дыр. Протоптаны настоящие козьи тропы, и проникнуть в городок, минуя КПП, не составляет никакого труда любому злоумышленнику, хоть пешком, хоть на велосипеде и даже на мотоцикле с коляской.

В Сазонове взыграл бывший пограничник. Он немедленно подготовил донесение в соответствующий главк МВД и в военную контрразведку. По окончании работы в городке с удовлетворением наблюдал, как засуетились местные отцы-командиры, устраняя подмеченные им недостатки.

Почти одновременно с передачей дела Моторико в суд Сазонов в мае девяносто седьмого года получил звание полковника и приглашение приехать на юбилей родного военно-политического училища в Курган.

Повидаться с бывшими однокашниками хотелось, и Сазонов решил выпросить у своего нового начальника краткий отпуск за свой счет.

Новый начальник генерал Накатов заслужил меткое прозвище «парадный генерал». Он много лет назад прибыл в органы – и сразу на руководящую должность по очередному партнабору. Как и положено партийному функционеру советской поры, Накатов во всех ситуациях сохранял величественное спокойствие и безапелляционность суждений.

Однажды, увидев летящего на всех парах по коридору Сазонова, он остановил его вопросом:

– Михаил Иванович, ты чего такой взъерошенный? Почему торопишься? Ты же начальник отдела. Тебе передвигаться надо степенно.

– Товарищ генерал, понимаете, куча проблем… – попытался отговориться Сазонов.

Накатов смерил его внимательным взглядом сверху вниз:

– Что за проблемы?

– Кадровые в основном…

– Ну, какие у тебя, Михаил Иванович, кадровые проблемы могут быть? Вот у меня – проблемы! Вчера прихожу, а в приемной ждет начальник направления из пятого отдела. Приглашаю его в кабинет, он выкатывает жалобу на своего коллегу, который накануне подал мне рапорт по тому же случаю, но с другой стороны… А суть конфликта в чем? Оба оказались на разборке двух преступных сообществ, которые «крышевали»: один – этих, другой – тех… А теперь жалуются друг на друга. Вот это проблема! А у тебя что?..

Тут Накатов прочитал длинную лекцию, как надо поступать руководителю, чтобы у него и волки были сыты и овцы целы.

К любому вопросу, особенно к кадровому, генерал подходил неторопливо, мог решать его месяцами, полагая, что представление для назначения на должность или к награде должно сначала отлежаться, как это было заведено на закате советских времен, и только потом реализовываться или отклоняться. Особой любовью Накатова являлось редактирование рапортов, пояснительных записок и писем, адресованных в разные структуры. Тут уж он был мастером на все руки – мягким карандашом безжалостно, как учитель русского языка, правил написанное, уделяя внимание и логике изложения, и построению предложений, и особенно знакам препинания. При этом Накатов так нажимал на карандаш, что никаким ластиком генеральские поправки не удалялись. После каждой такой редактуры авторам докладных приходилось метаться по всему управлению, обещая коллегам все, что угодно, за новый и весьма дефицитный служебный бланк.

Подойдя к Накатову за разрешением на поездку в Курган, Сазонов особо на успех не рассчитывал. Но новый начальник оказался в благодушном настроении и рапорт подписал быстро и без правок. Правда, с одной оговоркой:

– Добро, Михаил Иванович, поезжай на юбилей родного политического училища. Альма-матер – дело святое. Только сначала скатайся-ка ты в Мордовию, в Явас… Коллеги обратились к руководству с просьбой откомандировать тебя к ним для оказания помощи в вербовке одного заключенного. Они давно положили на него глаз. У тебя, по их данным, с этим потенциальным источником, налажен должный психологический контакт. Поезжай и помоги коллегам.

«Наверное, Иенг Манго заупрямился и опять сотрудничать отказывается… Ведь почти два года уже сидит», – подумал Сазонов.

Он отправился в ИТК для иностранных граждан для встречи со своим старым знакомцем из Камбоджи, за которым несколько лет назад гонялся по Москве, занимаясь делом «оборотней». Сазонов когда-то обещал Манго, что в колонии его обязательно навестит и поставит сотрудничество с органами на официальную и долговременное основу.

«Вот и сдержу данное слово!» – обрадовался он стечению обстоятельств. Вопреки либералам, внедряющим в общественное сознание домыслы о бесчеловечной специфике деятельности спецслужб, в которой лишь цель оправдывает средства, Сазонов следовал наказам старых чекистов, видел в своих подопечных прежде всего людей и всегда старался данные им обещания выполнять.

В Мордовии на станции Зубова Поляна Сазонова встретил майор Угрюмов – куратор Майкла по ИТК, крепыш со смешно торчащими ушами.

По дороге в Явас – центр легендарного ДубравЛага, он неустанно благодарил «московского гостя» за доставшийся им «источник», с которым они сразу же установили тесный контакт и теперь успешно сотрудничают, решая неотложные оперативные задачи.

– А меня тогда зачем дернули, если у вас все на мази? – недоуменно спросил Сазонов. – Неужели что-то перепроверить надо?

Сазонов знал, что такие проверки иногда проводятся при помощи оперативного сотрудника, нашедшего источника информации, особенно если возникает подозрение, что агент повел двойную игру. Мысль об этом промелькнула у него, но все тревоги тут же развеял майор с угрюмой фамилией и с улыбкой изложил подлинную причину вызова.

– Мы, товарищ полковник, когда искали повод, чтобы вас пригласить, примерно так и написали для руководства. Ну, а если по чесноку, Манго очень просил устроить ему встречу с вами… Недели не проходило, чтобы он мне о вас не напомнил. Вот, мы в виде поощрения и решили вас к нам вызвать… Да и самим захотелось с вами лично познакомиться и простое чекистское «спасибо» сказать за такого ценного кадра! Хотя… – тут Угрюмов немного замялся, – и свою корысть тоже имеем: просим посодействовать, чтобы Майкл у нас свой срок «дочалился» и его за границу не экстрадировали…

– Ну, вы и деятели, – не зная, сердиться или радоваться тому, что только что услышал, пробормотал Сазонов. – Ладно, с отменой экстрадиции помогу…

Встреча с Манго и последующие неофициальные мероприятия с коллегами прошли по высшему разряду.

Майкл обрадовался Сазонову, как родному, и тут же подтвердил свои обязательства и впредь работать с Конторой. Более того, он искренне и многократно благодарил Сазонова, что тот вырвал его из рук преступных земляков, которые неизбежно привели бы его к гибели и «нравственной деградации». Профессорский сынок, именно так и сказал.

Явасовские оперативники тоже оказались на высоте: «дастархан» накрыли по высшему разряду и поделились с Сазоновым интересными историями из своей жизни, которые слушать не переслушать, лишь бы водка не кончалась. А водка, и местная самогонка, и дагестанский коньяк лились рекой… И в обратный путь гостеприимные хозяева тормозком с едой и напитками снабдили. Усадили Сазонова в вагон СВ если и без духового оркестра, то с таким пиететом и благими напутствиями, с какими провожают доброго друга…

Словом, поездка в Мордовию получилась чем-то вроде преддверия юбилейных торжеств в Кургане, куда по прибытии из командировки вылетел Сазонов.

2

Большой транспортный Ил-76, выделенный Федеральной пограничной службой для доставки из Москвы выпускников КВВПАУ разных лет, совершил мягкую посадку.

Курган встретил прибывших теплым дождем-спринтером и по-особенному ярким майским солнцем.

Организаторы юбилейных торжеств, в подавляющем большинстве – бывшие выпускники училища, осевшие в разных учреждениях от правительства региона до военкомата, радушно встретили однокашников. Ослепительно блестела медь военного оркестра, выстроенного на летном поле у трапа самолета. Гулко бухали литавры, пронзительно звенели трубы. После объятий и громогласных приветствий гостей усадили в «икарус» и в сопровождении машины ГАИ с сиреной и мигалкой повезли на Увал.

В этом поселке раньше располагалось единственное в Вооруженных силах СССР авиационное военно-политическое училище, а ныне базировалось училище пограничной авиации.

Сазонов несколько лет жизни носил пограничную фуражку с авиационными крылышками и надеялся встретить в училище кого-нибудь из бывших сослуживцев.

Разглядывая в окно автобуса пейзажи Кургана и его окрестностей, Сазонов впал в некоторую, не свойственную ему, задумчивость. Размышляя о прошлом, он сделал неожиданный вывод, что в молодости силы души человека нацелены на будущее. Будущее питается надеждами и мечтами. Они основаны на воображаемой возможности обретения счастья. Глупая молодость терзается от того, что счастье кажется ей недостижимым и таким далеким. Она не знает, что именно надежды и мечты и составляют счастье юных лет.

Сазонов вдруг совершенно отчетливо ощутил себя снова двадцатилетним. Разве не подлинное счастье, когда мысли твои окрылены, быстротечны, легко сменяют одна другую, становятся все более и более отвлеченными, вздымаются выше и выше, унося тебя в метафизических рассуждениях в области необъятные и недостижимые, а потому загадочные и многообещающие.

Зрелость, умудренная ошибками и неудачами, куда осторожней, критичней и приземленней, если не сказать – мрачнее… Мечты в эту пору уже мало что сулят, скорее предупреждают и осаживают…

Впрочем, в этот день ни о чем мрачном Сазонову думать не хотелось. Даже прошлые проблемы казались ему теперь чем-то вроде веселого приключения.

Вспомнилось, как пришлось выкручиваться на медкомиссии с прохождением офтальмолога. Сазонов, как выяснилось в девятом классе, когда проверяли допризывников, различает не все цвета радуги. В обычной жизни он и не замечал этого. Но медкомиссию в военное училище с диагнозом дальтонизм явно пройти бы не смог… Помогла солдатская смекалка и взаимовыручка. Комиссию по зрению за Сазонова прошел другой абитуриент, а он за него сдал зачет по физподготовке. И только на четвертом курсе при прохождении выпускной медкомиссии обнаружилось, что старший сержант и замкомвзвода Сазонов – дальтоник. Тут уж ему бы точно не избежать отчисления, если бы не комбат Туляков – любитель строевых песен.

По-волжски окая, полковник сердито спросил тогда:

– Товарищ Сазонов, почему обманули комиссию?

Сазонов с дрожью в голосе, вполне объяснимой возможностью скорого отчисления, вытаращил на Тулякова свои, не различающие некоторые цвета радуги, глаза и оттарабанил громко, как барабан в училищном оркестре:

– Очень хотел Родине служить, товарищ полковник! С детства мечтал стать советским офицером. Готов служить, преодолевая природный недостаток!

– Эко, готов он служить… А как ты, товарищ старший сержант, сумел на втором курсе сдать на водительские права? – хитровато прищурился полковник, неожиданно переходя на «ты».

Сазонов чистосердечно признался:

– Так ведь и дурак запомнит, где на светофоре какой цвет расположен…

Туляков окинул Сазонова оценивающим взглядом, как будто видел его впервые:

– Ладно, иди учись дальше, старший сержант! Песни у тебя во взводе уж больно хорошие! Только эту вашу «Курсанточку» пойте за территорией училища.

Популярная среди курсантов песня о поцелуях под липкою с молодой девушкой была вполне целомудренной и называлась «Студенточка». Но комбат все песни переиначивал на свой лад. У него даже «Прощание славянки» именовалось: «Прощайте, славяне». Для Тулякова «Студенточка» была как красная тряпка для быка. Он не однажды выговаривал Сазонову, запрещая ее исполнять во время вечерней прогулки. Вечерняя прогулка – это проход строем по плацу, как правило, с исполнением строевых песен. Когда комбат заступал ответственным по училищу, Сазонов его требование выполнял неукоснительно. Но в его отсутствие разрешал взводу петь любимую песню. Но когда встал вопрос об исключении из училища, он был готов и вовсе «Студенточку» удалить из взводного репертуара, только бы остаться.

Волею Тулякова его не отчислили. Впрочем, Сазонов мог вылететь из КВВПАУ еще однажды, после того как его рота на последнем курсе объявила голодовку. Командиры-единоначальники стали сразу же искать крайних, и одним из них вполне мог оказаться Сазонов.

Происшествие явилось данью глупой мальчишеской традиции. В военно-политическом училище таких «забав» было немало, скажем, раскрашивание самолета на постаменте на выезде из Увала или подбрасывание серебряных монет при прохождении выпускников по плацу, которые потом старательно собирали первокурсники… Но это уже в дни выпуска. А во время последнего года учебы очередной четвертый курс однажды обязательно отказывался от приема пищи, находя для этого маломальский повод: будь то несправедливое наказание кого-то из сокурсников, завышенные требования ротных командиров, задержка с увольнением в город и тому подобное.

Обыкновенно четверокурсники отказывались от ужина. Делалось это публично, по прибытии в училищную столовую. Она славилась отвратительными блюдами, вызывающими приступы гастрита, осклизлыми алюминиевыми тарелками и ложками, отмыть которые от въевшегося жира напрасно старался очередной наряд.

«Голодовка! Четвертый курс объявил голодовку!» – весть об этом немедленно разносилась по училищу. В столовую вызывался дежурный по училищу, а курсанты демонстративно возвращались в казарму.

Естественно, о событиях такого рода следовал оперативный доклад генералу. И начиналась кутерьма: в казарму прибывали училищные начальники, отказников начинали пугать, уговаривать, убеждать… В конце концов проблема, послужившая поводом для протеста, разрешалась в пользу «голодающих», и жизнь в училище возвращалась на круги своя. Но именно с этого момента четвертый курс получал признание у младших однокашников: курсантов выпускного курса узнавали в лицо, пропускали без очереди в буфете, безоговорочно принимали от них замечания по форме одежды и поведению…

Однокурсники Сазонова взбунтовались из-за того, что командир роты задержал увольнение в город в субботу, сначала отправив всех на самоподготовку, а после объявил, что идти подчиненным в увольнение голодными позволить не может. И приказал вести роту на ужин в полном составе. Это тоже было нарушение установившегося правила: обычно уходящих в увольнение не задерживали, и на ужин в курсантскую столовую шли только те, кто оставался в казарме…

С первокурсниками или второкурсниками еще можно было проделывать нечто подобное. Но с почти офицерами, как сами себя уже воспринимали четверокурсники, такое не прокатывало. Еще месяц назад они стажировались в должностях командиров взводов, на себе испытали, что такое руководить, отдавать приказы, добиваться их исполнения, почувствовали себя людьми ответственными и в какой-то степени независимыми и уважаемыми… И вдруг такое солдафонское отношение со стороны любимого ротного командира…

Последствия сказались незамедлительно. На ужине рота почти в полном составе отказалась от приема пищи. За исключением тех, кто в это время был в карауле, и заместителя командира третьего взвода старшего сержанта Сазонова.

От занесения в разряд зачинщиков «голодовки» и исключенных затем из училища Сазонова спасло то самое несчастье, без которого и счастья не бывает.

Перед самым построением на ужин его вызвал в канцелярию командир роты майор Высоковский. Майора любили и побаивались. Невысокого роста, плотно скроенный и всегда подтянутый, он был довольно остер на язык. Если кого пропесочит перед строем, то обязательно превратит этот воспитательный процесс в анекдот, да так изощренно, что потом весь год однокурсники будут в пропесоченного пальцем тыкать. Но при всем этом своим ротным курсанты гордились, считая его строгим, но справедливым.

Но и добрый конь оступается. На этот раз ротный стал строгать Сазонова совершенно несправедливо, поверив жалобе на него, поступившей от лейтенанта Пастуховича. Лейтенант только что выпустился из командного училища, по возрасту оказался младше Сазонова и шарахался от собственной тени. Не зная, как правильно построить отношения со своими подчиненными, пытался завоевать уважение к себе непомерной требовательностью. То устроит проверку содержимого курсантских тумбочек, то за якобы плохую заправку постелей или за плохо, по его мнению, почищенный автомат, лишит своего замкомвзвода увольнения в город, где его ждали молодая жена и дочь. И главное, взводный постоянно плакался ротному, что Сазонов и командиры отделений его не уважают, ни во что не ставят, над его командами насмехаются…

По поводу очередного поклепа Пастуховича и устроил Сазонову выволочку Высоковский. Ротный грохотал на всю канцелярию, все больше распаляясь от собственных слов. Сазонов стоял навытяжку, с трудом сдерживаясь, чтоб не надерзить в ответ. Чем закончилась бы экзекуция, неясно, но в канцелярию неожиданно вошел начальник кафедры научного коммунизма подполковник Амбаров, дежуривший по училищу. Он хорошо знал Сазонова по занятиям в кружке молодого лектора-международника и даже дал ему рекомендацию для вступления в члены КПСС. Появился Амбаров в канцелярии как спасательный круг. Бабушка Сазонова в подобных случаях говорила просто – Бог его привел.

Подполковник мгновенно оценил ситуацию и попросил ротного отпустить Сазонова, а сам остался с Высоковским наедине. Сазонов вышел из канцелярии, когда рота строилась для выдвижения на ужин. Сазонов попросил у старшины разрешения на ужин не ходить, сославшись на отсутствие аппетита после полученного нагоняя. Старшина понимающе кивнул и разрешил остаться в казарме.

Это обстоятельство сыграло Сазонову на руку, когда начались разбирательства по поводу отказа роты от приема пищи. Окажись он в столовой в том раздраженном состоянии, в каком тогда пребывал, точно попал бы в число зачинщиков массового проявления негативных эмоций. А так – все обошлось для него без последствий. «Алиби» подтвердили и старшина роты, и подполковник Амбаров, который, выйдя от ротного, заговорил с Сазоновым и подбодрил его. К тому же и взвод Сазонова как раз в это время находился в карауле…

Но кому-то из сокурсников не повезло. Правда, в первую очередь отчислили тех, у кого оказались «хвосты» по прошлой сессии, но в документах по недомыслию указали, что поводом послужил отказ от приема пищи. Информация об этом дошла до политуправления ВВС: родители отчисленных стали писать жалобы во все инстанции, и понаехали в Курган разные проверяющие и комиссии изо всех ведомств. За исключение кому-то из старших начальников досталось на орехи: четверокурсников из училища имел право исключить только главком ВВС. Воистину: судьба – это совокупность глупостей, которые человек устраивает себе в большинстве случаев сам.

…Встреча с однокашниками запомнилась построением на плацу, общением с постаревшими преподавателями и ротным Высоковским, которого все приехавшие выпускники благодарили за школу жизни и особенно за опыт командования подразделением и умение выстраивать отношения с личным составом. Романтикой прошлого повеяло от ночевки в родной казарме, где многие из прибывших так и не уснули до утра, предаваясь курсантским воспоминаниям и злоупотреблению привезенными с собою запасами горячительного.

Современной российской реальностью на Сазонова пахнуло от известия, что борт, на котором они прилетели из Москвы и который должен был отвезти их обратно, на дни юбилея отогнали на запасной аэродром в Омск. Сделали это из-за возможной угрозы теракта – не каждый день столько полковников и генералов из разных ведомств в одном самолете вместе собирается…

На торжественном ужине, в одном из ресторанов Кургана, где собрались выпускники 1978 года, каждый кратко рассказывал о себе и о своих достижениях, если таковые имелись. Но это почти никому не удалось, так как очередного рассказчика перебивали новыми здравицами в честь училища и командиров, во здравие преподавателей и процветание российской армии.

О себе Сазонов никому и ничего не говорил, помня, что его ведомство публичности не любит, но каким-то непонятным образом некоторые сокурсники разузнали, где он служит, и относились к нему с подчеркнутым уважением. Выяснилось, что это Баляскин, бывший сержант из соседней роты, а ныне отставной подполковник, пустил слух, что Сазонов – птица высокого полета: служит на Лубянке и стоит на генеральской должности, вот-вот лампасы получит…

Сазонов собрался Баляскина найти и отчитать за бестолковый, никому не нужный треп. А он сам тут как тут, нарисовался навеселе и с неожиданным предложением:

– Послушай, Миша… – панибратски начал, но тут же, спохватившись, перешел на имя-отчество Баляскин. – …Михаил Иванович, а давай создадим с тобой клуб выдающихся людей нашего выпуска! Дай мне свой номер мобильного телефона, я тебя в список включу… – помахал Баляскин перед его носом салфеткой, на которой вкривь и вкось было написано несколько фамилий и телефонных номеров.

Сазонов поморщился, но все же поинтересовался:

– Зачем какой-то клуб? Мы и так – однокашники. Считай, все в одном клубе бывших кваповцев пожизненно состоим…

Баляскин хихикнул, отчего его толстое лицо приобрело вид подгоревшего блина:

– Все да не все, Михаил Иванович… А если и состоим, то в разных клубах… Одни, как майорами уволились, так только военруками в школах и могут подрабатывать… А другие… – Тут он мечтательно закатил свои маленькие оплывшие глазки и продолжал: – Вон, Коля Дмитров стал большим начальником в кадрах ВВС, ты – будущий генерал на Лубянке, Мишка Крикунов – в администрации Тверской области сидит на хлебной должности, а Витька Шумков – шишка в Газпроме… Если объединимся, то любой вопрос для нас решить будет, как два пальца об асфальт… Понимаешь, какие перспективы тогда откроются?

Сазонов кивнул, решив про себя номер телефона бывшему сержанту не давать, ибо увиделось ему в желании Баляскина объединить успешных сокурсников в отдельное сообщество что-то неискреннее и нечистоплотное. Померещился ему в этой инициативе Баляскина, еще в училище слывшего хитрованом и пройдохой, тайный умысел – выступая в роли координатора услуг по взаимопомощи бывших однокашников, погреть на этом руки, иначе говоря, провернуть при помощи «приподнявшихся» товарищей свои личные корыстные делишки.

Он хотел отойти от назойливого Баляскина, но тот удержал его за рукав пиджака:

– Михаил Иванович, а давай я тебя сведу сейчас с Валерой Пронем, из нашей, седьмой роты… Вон, он за тем столом сидит, в сером костюме… – он ткнул пальцем куда-то в сторону. – Да ты должен его помнить: Валерка сержантом был, как мы с тобой… А сейчас возглавляет афганское общество в Москве… Ты вроде тоже бывал за «речкой»? – блеснул в очередной раз осведомленностью Баляскин.

– Доводилось… – пробормотал Сазонов.

3

В Афганистане Сазонов бывал многократно.

Военнослужащие сухопутных войск служили в ДРА по два года, армейские авиаторы – по году. А офицеры и прапорщики пограничной авиации вылетали на загранобъект Гульхана несколько раз в году. Загранобъектом называлась вертолетная площадка у афганского кишлака. Экипажи, сменяя друг друга, за годы афганской войны успевали провести в боевых условиях ничуть не меньше, чем коллеги из ВВС, и даже догоняли по боевой выслуге мотострелков и танкистов. Пограничники действовали только в стокилометровой зоне от советско-афганской границы. Сначала они только вели разведку и сбор данных о противнике, о настроениях местного населения. Позднее их задачей стало недопущение прорыва на советскую территорию вооруженных отрядов моджахедов, нанесение ударов по скоплению бандформирований, досмотр и борьба с караванами, перевозящими вооружение и наркотики. Зона действия погранвойск в этот период была расширена до двухсот километров вглубь территории Афганистана – и появились постоянные пограничные гарнизоны.

Полк, где служил Сазонов, активно участвовал во всех боевых мероприятиях, проводя воздушную разведку, доставляя в труднодоступные районы десантно-штурмовые маневренные группы, нанося по моджахедам ракетные и бомбовые удары, эвакуируя больных, раненых и «двухсотых»…

Впервые Сазонов оказался в Афганистане в восьмидесятом году. Будучи помощником начальника политотдела полка по комсомольской работе, он с молодым задором и бесшабашностью летал с комсомольскими экипажами на ракетно-бомбовые удары, стрелял по душманам из автомата через блистеры с левого и правого борта…

Существовало дурацкое распоряжение московского начальства – стрелков на борт не брать, дабы уменьшить возможные потери в случае, если вертолет собьют. Особо ретивые командиры экипажей не сажали в вертолет, идущий на боевое задание, даже своих бортмехаников… Но молодые вертолетчики, игнорируя эту инструкцию, рискуя получить нагоняй, брали на боевые вылеты своего комсомольского вожака…

Сазонов на первой же после начала войны комсомольской конференции, с учетом личного опыта, обратился к сидящим в президиуме командиру полка и начальнику политотдела Трубицыну:

– Необходимо брать на борт стрелков в каждый боевой вылет! В противном случае потери личного состава полка только возрастут, – отчеканил он. – Наши экипажи с боков и с задней полусферы не защищены. Именно с этих сторон их обстреливают душманы. Ответный огонь, пусть даже вслепую, не дает противнику возможности точно прицелиться и повергает в бегство…

Выступившие вслед за Сазоновым вертолетчики его горячо поддержали.

– А ты откуда все это знаешь, комсомол? – строго спросил после конференции полковник Трубицын. – Неужели летал на боевые? Я же тебе строго запретил!

– Я не летал. Это комсорги эскадрилий докладывают, товарищ полковник… А я только фиксирую! – ловко отговорился Сазонов.

– Врет и не краснеет… – погрозил пальцем начпо. – Смотри мне, отправлю на парткомиссию за нарушение воинской дисциплины.

Замечание комсомольцев учли, и на каждый борт при вылетах на боевые стали брать стрелков. И на вертолетный завод направили рекламацию с просьбой укомплектовать вертолеты для пограничной авиации дополнительными пулеметами.

В дальнейшем, служа заместителем командира авиаэскадрильи по политчасти, Сазонов убедился, что политработники на войне – совсем не лишние люди. Им приходится отвечать, может быть, за самое главное для воюющего человека – за его боевой дух. На поле брани именно боевой дух позволяет одержать победу даже в тех условиях, когда победить вроде бы невозможно.

Особенности партийно-политической работы на войне Сазонов постигал на личном опыте. Первое, что он понял: здесь не надо громких слов, шумной агитации и пропаганды. Ценнее и полезнее разговор по душам, дружеская шутка, песня под гитару в офицерском или солдатском кругу, проявление заботы о своевременном и качественном питании… О летном или летно-техническом пайках тыловики «за речкой» как-то забывали, ссылаясь на то, что трудно доставлять и хранить необходимые продукты. В условиях дефицита воды Сазонов побеспокоился и о помывке, и еженедельном «банном дне». Организовал несколько субботников, и офицеры, прапорщики и солдаты вручную выкопали бассейн. Трудно оказалось решить вопрос с туалетной бумагой. В условиях, когда никаких газет не присылали месяцами, Сазонов однажды совершил немыслимый для политработника поступок – срезал «шапки» у бланков «Боевых листков», разрезал их вдоль и поперек и отдал для использования в специально оборудованном отхожем месте…

Впрочем, выпуски «Боевых листков» и стенгазет с сообщениями о героических подвигах вертолетчиков Сазонов организовывал регулярно и оперативно. Наглядная агитация выглядела, как настоящие произведения искусства. Нашлись летчики и техники, наделенные талантом художника, которые в свободное от вылетов время с удовольствием занимались оформлением.

Сазонов проводил и краткие политинформации, и партийные собрания по приему в члены КПСС перед боевым вылетом, и вечера «звуковых писем» из Союза…

Главное, что Сазонов уяснил: политработник на войне должен всегда быть с подчиненными. Делить с ними и ночевку на топчанах в казарме, устроенной в бывшей конюшне, и неприхотливый харч полевой столовой, и боевые будни…

Но принцип «делить с личным составом все без остатка» порой играл с Сазоновым злую шутку. Чтобы упорядочить коллективную пьянку летчиков, решивших снять напряжение старинным русским способом, пришлось ему застолье возглавить.

Среди ночи дежурный по эскадрилье разбудил Сазонова:

– Товарищ старший лейтенант, просыпайтесь! Беда! Беда!

– Что?.. Духи?.. – не сразу пришел в себя Сазонов.

– Да нет… Наши стреляться пошли…

– Как стреляться? Кто? Где? – прогоняя остатки сна и хмеля, вскочил на ноги Сазонов.

– Вяткин и Попов… На футбольном поле…

– Почему ты их не остановил?

– Их разве остановишь… Вчера же крепко накатили… – потупился дежурный, но тут же подхватился: – Надо торопиться, Михаил Иванович, а то не успеем!

Сазонов, на ходу застегивая «афганку», с пистолетом в руках выбежал из казармы-конюшни в беспросветный мрак южной ночи и вслед за дежурным помчался на футбольное поле. В свете прожектора он увидел, как два лучших командира звеньев, подобно Печорину и Грушницкому, разошлись на дистанцию и подняли пистолеты. Боясь, что не успеет, Сазонов выпалил в воздух из своего ПээМа и заорал:

– Отставить стреляться, товарищи офицеры! Смирно!

Его выстрел гулко отозвался в ночи. В окрестных горах затявкали шакалы, тоскливым лаем отозвались шавки из кишлака. Но команда подействовала. Дуэлянты на какие-то мгновения оторопели, и Сазонов успел встать между ними:

– Товарищи майоры! Приказываю сдать табельное оружие! – Сазонов по должности являлся начальником для седых майоров, и это придавало ему решимости.

Вяткин и Попов нехотя протянули ему свои пистолеты.

– Ай-яй-яй, товарищи коммунисты… – по-отечески пожурил. – Ишь что удумали – стреляться… Мы же вас неделю назад к орденам представили… А вы!..

Майоры повинно закивали головами, мол, бес попутал…

– Из-за чего хоть сыр-бор? – шагая к казарме, поинтересовался Сазонов.

Вяткин покосился на Попова и пробормотал, дыша сивушным перегаром:

– Да он у меня Аллу Борисовну со стены снял и к себе перевесил…

Сазонов вспомнил, что вырванный из «Огонька» портрет «Пугачихи» висел над топчаном Вяткина.

– А ты? – с трудом сдерживая смех, спросил Сазонов.

– Я стал требовать вернуть! А он отдавать не захотел! Вот я его и вызвал…

Сазонов перевел взгляд на Попова и с интонацией воспитателя в детском саду произнес:

– Константин Романович, чужое брать нехорошо… Вас разве этому мама не учила?.. – и добавил уже по-замполитски: – Шум из случившегося раздувать не станем. Сейчас вы, Константин Романович, вернете портрет Виктору Петровичу. А в дальнейшем, коль он вам обоим так дорог, то пусть будет чем-то вроде переходящего вымпела. Чье звено будет летать результативней, над койкой того командира Пугачева всю следующую неделю висеть и будет! Договорились?.. А теперь пожмите друг другу руки и отбой – боевые вылеты наутро никто не отменял…

– Пистолет отдайте, товарищ старший лейтенант… – попросил Вяткин, вяло пожимая ладонь Попова.

– Ваши пистолеты получите утром, а пока они у меня под подушкой заночуют, – голосом, не терпящим возражений, произнес Сазонов.

Дуэлей Попов и Вяткин больше не устраивали, но закладывать за воротник не прекратили. Попов после успешного вылета вскоре напился до такой степени, что на следующее утро встать не смог. Офицеры экипажа на руках занесли его в вертолет, привязали ремнями к креслу пилота, чтобы не упал или не вышел в салон во время полета. В салоне сидели офицеры из штаба округа, которых надо было доставить на дальнюю точку. Вертолет в тот день вел молодой лейтенант – помощник командира, а борттехник как мог изворачивался, заслоняя собой дверь в кабину пилотов, чтобы никто из проверяющих туда не заглянул.

После очередного разбора полетов Попов спрашивал Сазонова:

– Вот скажи мне, замполит, только честно, для тебя, как для комиссара, лучше, чтобы я пил да дело разумел, или ходил трезвый как стеклышко, а результативность – ноль?

– Лучше бы вы, Константин Романович, с зеленым змием завязывали… Добром это не кончится… – ушел от прямого ответа Сазонов и как будто в воду глядел – через какое-то время получил приказ доставить Попова в Союз на парткомиссию, где должно было рассматриваться его персональное дело.

Пока шли по бетонке к штабу полка, Попов все выспрашивал:

– Ну, что мне светит, замполит?

– Откуда ж я знаю. Как коммунисты решат…

– Да какие коммунисты?! Что твой шеф Трубицын про меня говорит? Ты же от начпо какие-то инструкции по мне уже получил?

Сазонов усмехнулся:

– Не инструкции, а звездюлей я от начпо, Константин Романович, получил…

– Извини, что подвел…

– Да помимо вас я еще и за свое получил…

Попов вытаращился:

– А ты-то в чем провинился, Михаил Иванович? Ты же чист, как слеза девственницы в первую брачную ночь…

– В особый отдел перевожусь…

Попов встал как вкопанный, окинул мрачным взглядом Сазонова и с расстановкой выдавил из себя:

– Ага, а я все думаю, кто же меня сдал… Неужели ты, замполит?.. Да нет, быть такого не может… Хотел бы сдать, еще тогда, после дуэли, сдал…

Став особистом, Сазонов первое время среди бывших однополчан чувствовал себя неуютно. Зайдет, бывало, в полк, заговорит со знакомым вертолетчиком, а тот возьми да и состри:

– Миша, ты бы магнитофончик свой выключил!

В самом деле, был у Сазонова такой служебный магнитофон – «лилипутом» назывался… Только он его с собой не носил. Ему очень хотелось ответить остряку, мол, ты, дурилка картонная, не меня, особиста, бойся, а Лизку, супружницу свою, библиотекаршу в полковом клубе. Вот ей смотри лишнего ничего не брякни, ибо она давно у особого отдела на коротком поводке ходит…

Когда Сазонова перевели в Особый отдел округа, у него появилась возможность посмотреть на происходящее в ДРА другими глазами.

Для спецслужб разных стран Афганистан стал ареной полномасштабной закулисной войны. Поэтому пристальное внимание особисты уделяли работе по пресечению разведывательной деятельности западных и пакистанских спецслужб. Помимо вооруженных отрядов афганской оппозиции против наших войск воевали наемники из арабских стран, США, Англии, а также регулярные части Пакистана и Ирана. В ходе боевых действий сформировался «исламский» корпус, возглавляемый Усамой бен Ладеном, которого активно использовали и всесторонне поддерживали американские спецслужбы.

У этой тайной войны были свои приемы, своя тактика, свои способы ведения боевых действий. Отсутствовали четко выраженный фронт и тыл, не существовало границ и правил. Моджахеды внешне мало чем отличались от мирных жителей: противника как бы нет, но одновременно он – везде. Улыбки в лицо часто оборачивались выстрелами в спину.

Для агентурной разведки широко привлекалось караванщики, дукандоры, пастухи и даже дети. Передвигаясь по горным тропам на лошадях, верблюдах и ишаках, бандформирования оказывались маневреннее «шурави», действовали с наступлением темноты или днем, в условиях облачности, когда применение авиации затруднено.

Душманы атаковали наши колонны после боевых операций, когда сказывалась усталость и притуплялась бдительность.

В силу специфики службы в Особом отделе округа Сазонов отслеживал настроения и солдат, и генералов. Хотя многие из них уже понимали бесперспективность пребывания «за речкой», пораженческих настроений не было. Группировка погранвойск отличалась боеспособностью и высоким боевым духом.

Военные контрразведчики в Афганистане вели себя достойно. За десять лет афганской войны не было случая, чтобы кто-то прямо или под каким-то предлогом отказался от направления в ДРА, уклонился от участия в боевой операции, просил откомандировать его в Союз. Более того, если сотрудника требовалось в силу различных служебных причин вывести из Афганистана, то он просил этого не делать.

Но в семье, как говорится, не без урода. Однажды Сазонову пришлось отправить в Союз старшего оперуполномоченного Соткина. Он подтасовал факты при представлении подчиненного к незаслуженной боевой награде, приписал себе участие в боевой операции. В ходе разбирательства выяснилось, что он также присвоил себе изъятые у солдат и сержантов солнцезащитные очки, брелоки, зажигалки. Все эти сувениры планировал вывезти из ДРА в качестве подарков для своих знакомых. Чтобы не позорить звание особиста-пограничника, Соткина по-тихому отправили служить в Западный пограничный округ.

Себя героем-«афганцем» Сазонов не считал. Прямого участия в наземных боевых действиях он не принимал, кишлаки не «чистил», «зеленку» не прочесывал. Конечно, он побывал в каждом, богом забытом уголке, где располагались комендатуры и загранобъекты погранвойск. Перелеты туда, при наличии у душманов «стингеров» и советских ПЗРК, были далеко небезопасными. Но Сазонов полагал, что это – обычная работа, и всегда испытывал внутреннюю неловкость, встречаясь с теми, кто прослужил в Афгане год или пару лет безвыездно…

Только однажды пришлось Сазонову прокатиться через горы на броне. В отдаленном гарнизоне «Бандар-пост» служил кандидат в органы КГБ капитан Заборов. Сазонову пришлось вылететь в гарнизон для личной встречи с ним.

Прибыв на место, Сазонов договорился со своими бывшими сослуживцами по авиаполку, что его заберут обратно через два дня. Но погода, как это бывает в горах, испортилась, шквальный ветер надул тяжелые тучи, и вертолет вовремя не пришел. Узнав, что Сазонову надо успеть прибыть в Гульхану на итоговое совещание, выход из ситуации предложил капитан Заборов.

– Товарищ майор, – обратился он к Сазонову, – у нас тут дембеля застряли… Если я организую выход бронеколонны в Гульхану, вы можете с ними за старшего уехать…

– Как такое возможно без согласования? – усомнился Сазонов.

Но Заборов, которого по итогам беседы Сазонов решил рекомендовать для работы в органах, прищурив желтоватые «тигриные» глаза, пояснил:

– Нам все равно надо бронетехнику в Гульхану на ремонт переправлять… А оказии не случается. По приказу командующего непременно нужен старший офицер, чтоб колонну повести. А у нас на весь «Бандар-пост» один майор, и тот – начальник гарнизона. Если вы за старшего поедете, и вам хорошо, и нам поможете решить сразу две проблемы.

Сазонов понимал, что рискует, но дал добро. Тут же выезд согласовали с начальником гарнизона и сформировали колонну из десяти единиц техники: пять БМП и столько же БТРов.

Сазонов и дембеля заняли место на броне, чтобы в случае подрыва на мине иметь больше шансов остаться в живых, а при нападении духов соскочить и занять круговую оборону, и двинулись в путь.

Пока не въехали в длинное ущелье, яркое солнце смягчало мрачный пейзаж. Золотым колесиком курвиметра оно катилось по выжженной небесной карте, отмеряя расстояние от рассвета до заката и путь человека от бытия до небытия.

Когда же скалы сблизились и нависли с двух сторон над каменистой дорогой, Сазонов весь превратился в зрение и слух. Все они были как на ладони и могли стать легкой добычей для снайпера, гранатометчика или подрывника.

Колонна в движении сильно растягивалась, и Сазонову то и дело приходилось притормаживать механика-водителя головного БМП, на котором он ехал. Стало уже смеркаться, когда наперерез колонне бросился человек в форме солдата афганской правительственной армии. Он размахивал руками, прося остановиться. С помощью лейтенанта Тюленева, немного знающего фарси, выяснили, что сорбоз возвращается в свою часть с какого-то молодежного форума и просит взять его с собой. Инструкция строго запрещала подсаживать попутчиков из-за угрозы теракта или заразной болезни. Но если не взять сорбоза, его могут убить душманы. Сазонов приказал посадить афганца к себе на броню. Трясясь на горячей трансмиссии БМП, сорбоз всю оставшуюся дорогу кланялся ему и беспрестанно благодарил шурави-командора за то, что спас ему жизнь. Так же благодарили Сазонова в Гульхане и дембеля, а он сам был благодарен провидению, что довел колонну до цели благополучно.

Полковник Родин, возглавлявший комиссию, сурово отчитал Сазонова:

– Ты, майор, голову-то иногда включай, прежде чем брать на себя ответственность за жизнь стольких людей. Ну, хорошо, что все обошлось, а попади вы в какую-нибудь переделку… Себя не жалеешь, а о солдатах думать просто обязан!

– Понял. Учту, товарищ полковник, – склонил голову Сазонов. И выполнил обещание – в дальнейшем к месту командировок добирался только на вертолетах и самолетах родной ему авиации.

Полковник Родин прослыл тем еще юмористом.

Однажды, прибыв в пограничный гарнизон, он дал весьма странный инструктаж оперативному составу:

– Своих агентов, товарищи офицеры, вы должны беречь пуще, чем девица свою девственность. Скажем, скрытно выезжаете под покровом темноты из гарнизона в кишлак на трех или четырех БМП. В кишлаке, не доезжая до дома агента пару хибарок, становитесь так, чтоб закрывать посторонним обзор люка, куда сядет оповещенный вами заранее агент. Выезжаете с агентом за пределы его кишлака. При помощи одного или лучше двух переводчиков из числа бойцов, призванных из республик Средней Азии, опрашиваете агента и инструктируете его… Потом так же незаметно отвозите его домой, высаживаете за пару хибарок до его дувала. При этом не забудьте, что надо стимулировать агента, выдать ему пару мешков муки, соли, сухарей, одежонку для детей и жены…

– Как же он все это незаметно в свой дом пронесет, товарищ полковник? – не выдержал один из оперативников.

– А это уже не ваше дело! – тут же прекратил базар полковник Родин. – Ваша задача строжайшее соблюдение мер и требований конспирации, ну и, соответственно, обеспечение безопасности как агента, так и самого проводимого мероприятия. Но самое важное… – тут уж он садился на своего любимого конька, – сохранение жизни и здоровья подчиненных вам бойцов…

Этот же полковник, считавший себя непревзойденным экспертом по всем вопросам, советовал ликвидировать заросли конопли в гарнизонах…

– Но, товарищ полковник, эти заросли здесь везде, они маскируют окопы и блокпосты… – возражали ему командиры.

– О какой маскировке вы, отцы-командиры, говорите, если ваши солдаты эту коноплю курят? – строго вопрошал Родин. – Если сами с коноплей не справляетесь, пусть местные власти уничтожают эти заросли! Это же на их территории конопля произрастает!

Смех-смехом, но у этого старого особиста можно было поучиться и подлинной заботе о личном составе, и принципиальному подходу к вопросам награждения отличившихся и наказанию провинившихся, а также работе с нормативными документами и оперативными донесениями… Сазонов запомнил, что кадровик обязан внимательно выслушать подчиненного или проверяемого. При этом понимать разницу, что одно дело, когда тебе докладывают в кабинете, и совсем другое, когда приезжаешь с оперативным работником на курируемый объект. Там становится очевидным подлинное отношение сотрудника к людям и обратное отношение к нему со стороны командования и солдат. На объекте можно выяснить и то, как он оформляет документы, какие резолюции получает от своих руководителей и какие действия по их реализации предпринимает.

Афганистан оставил в Сазонове еще одно незабываемое впечатление.

В одном из отдаленных горных селений он увидел девочек и женщин с голубыми и синими глазами. Удивился этому, стал расспрашивать местных оперативников:

– Это потомки воинов Двурогого, так здесь называют Александра Македонского… – пояснил сопровождавший его офицер-переводчик. – Они живут высоко в горах, изолированно от других племен и поэтому за два тысячелетия сумели сохранить черты своих далеких предков…

Сазонов запомнил не только сине-голубые взгляды, но и то, как при заходе на посадку вертолета тут же возникло два человеческих потока: женщины, работавшие на полях, побежали к своим мазанкам, а мужчины кишлака, напротив, вышли из домов и чередой двинулись к вертолетной площадке, становясь живым щитом между женщинами и чужаками.

Тогда пришло ему в голову, что пройдет много лет, но вряд ли в Афганистане кто-то отыщет светловолосых детей со славянскими чертами, как свидетельство пребывания здесь советского воинского контингента: «Мы пришли сюда не как завоеватели и насильники, а как друзья, желающие помочь соседям построить у себя демократическое государство, дружественное СССР».

Уже после вывода войск из Афганистана Сазонов узнал, что среди более шестидесяти двух тысяч пограничников, участвовавших в «необъявленной» войне, не оказалось ни одного дезертира или сдавшегося в плен. Пограничники не допустили ни единого факта мародерства и насилия по отношению к местному населению. Ни один из солдат и офицеров погранвойск, находясь «за речкой», не пропал без вести, не был завербован иностранными спецслужбами, не стал источником секретной информации для душманов и их пособников. Следовательно, сам Сазонов и его боевые товарищи не напрасно ели свой хлеб.

4

Поговорить с Валерой Пронем на встрече однокашников в Кургане Сазонову толком не удалось. Правда, на банкете он все же успел подойти к Проню, такому же белобрысому и улыбчивому, как в пору их курсантской юности.

Они обнялись, заговорили о разном, перескакивая с одной темы на другую. Зашла речь и про Афган. Пронь сказал, что служил в Баграме секретарем партбюро отдельной разведывательной авиаэскадрильи, а потом – пропагандистом полка штурмовой авиации. После увольнения в запас его избрали председателем организации ветеранов Афганистана в Хамовниках…

– А ты «за речкой» в каком гарнизоне обретался? – стараясь перекричать гул застолья, громко спросил Пронь.

– Здесь как-то шумновато, Валера… – сказал Сазонов уклончиво. – Вот в Москве встретимся и расскажу…

На том и расстались, записав номера сотовых телефонов друг друга.

Пронь позвонил месяца через полтора и пригласил Сазонова заехать к нему в «офис», пообещал даже машину прислать.

Сазонов от машины отказался: «офис» афганцев располагался неподалеку – в четырех станциях метро от Лубянки. Через пятнадцать минут он добрался до «Парка культуры». Прошел по Садовому кольцу мимо знаменитого стрип-клуба «Распутин», где по ночам «тусуется» новая российская элита: от министров и банкиров до «воров в законе» и сутенеров… Здесь сейчас работала Маркиза, вместе с подругами-«эскортницами» польстившись на более дорогой и, значит, более прибыльный стрип-клуб.

– Приходите, Михаил Иванович, там есть на что и на кого посмотреть… – приглашала Маркиза.

С Маркизой Сазонов давно не виделся, а это – непорядок… Источник информации простаивать без дела не должен. «Если завел корову, сам ее дои, а то молоко перегорит… Да и для конспиративных встреч место удобное – вроде бы у всех на виду, и никто не подкопается, если ночная бабочка рядом присядет…» – сворачивая в Зубовский проезд, решил Сазонов.

В здание, где афганцы занимали половину первого этажа, вход со стороны проезда оказался закрыт. Во дворе Сазонов нашел запасной вход.

В длинном коридоре с многочисленными дверями, словно чертик из табакерки, возник перед ним плечистый и седовласый мужчина с выдающимся горбатым носом. Он поинтересовался, к кому направляется Сазонов, попросил предъявить документы. Узнав, что «товарищ из органов» и идет к председателю правления Валерию Петровичу Проню, тут же принял строевую стойку и бодро отрекомендовался:

– Подполковник в отставке Герасименко, ответственный за помещение. Прошу следовать за мной…

Пронь поднялся навстречу Сазонову из-за массивного стола, на котором возвышался письменный прибор из малахита с бронзовым орлом, клюющим змею, и крепко пожал руку. Герасименко, заглянувшему в кабинет, начальственно кивнул:

– Спасибо, Баратыч. Можешь идти… – и, едва закрылась дверь, широким хозяйским жестом обвел кабинет: – Ну, вот, Миша, мои апартаменты… Милости прошу… – Он пригласил Сазонова за стол, поставленный впритык к его начальственному.

Сазонов успел оценить обстановку: председательское кожаное кресло на колесиках с высокой спинкой, встроенные застекленные шкафы. На полках – макеты танка Т-64, БМП-2 и МиГ-21 (последний, не иначе, как дань КВВПАУ, где на таком списанном образце они изучали конструкцию летательных аппаратов!), ряд каких-то книг, благодарности, дипломы и приветственные адреса. На стене над креслом растянут флаг РСВА, с золотистым патроном от АКМ, алой надписью на нем «Афган» и черным тюльпаном. На противоположной стене – большая карта Афганистана с красными флажками в местах дислокации советских гарнизонов.

Сазонов сел на предложенный стул. Пронь разместился напротив, успев через селектор дать указание секретарше, чтобы принесла чай и еще чего-нибудь покрепче.

Сазонов замотал головой, мол, я – на службе, чай – можно, а чего покрепче – как-нибудь в другой раз…

– Кто этот, Баратыч? – полюбопытствовал он. – Не похоже, что он воевал.

– Ну и глаз у тебя, Миша, точно – чекистский… – восхитился Пронь. – Как догадался, что наш завхоз не воевал? Герасименко – из местного райвоенкомата: попал туда еще старлеем и всю службу штаны в кабинете протирал… Но хозяйственная хватка у него замечательная, как и положено хохлу… Впрочем, какой Баратыч – хохол, если отец у него – то ли азербайджанец, то ли дагестанец…

Сазонов вспомнил, что «Барат» по-арабски – прощенный: такие имена даются тем, кто рожден накануне мусульманского праздника:

– Острый взгляд, говоришь… А вот ты, Валера, заметил, когда летали в Курган, что с дачами стало?

– С какими еще дачами? – не понял Пронь.

– Ну, с теми, что сразу за мостом через Тобол и до Увала…

Пронь пожал плечами.

– Ага, значит, не заметил. А мне вот сразу в глаза бросилось, что дачи с побитыми окнами стоят и участки вокруг в разоренном виде. Такого в советские годы никогда не бывало.

– Чего же ты от дикого капитализма хотел, Миша? Богатые богатеют, бедные нищают… Вспомни лекции нашего любимого подполковника Амбарова… Тогда теорию изучали, сейчас все на практике наблюдаем… – Пронь прищурился: – А что это ты про дачи вдруг заговорил? Никак на дембель нацелился?

– Про дембель мне думать пока рановато, – разгладил усы Сазонов, – хотя он и неизбежен, как крах империализма… Неплохо было бы, конечно, к тому времени дачкой обзавестись. Я ж родом из села… Пока молодым был, как-то не ощущал, а вот заматерел и почувствовал: крестьянские корни к земле тянут… Захотелось на старости лет снова оказаться среди рассады и колорадских жуков… Буду за праведными земледельческими трудами остатнее время жизни коротать, детство вспоминать, а может, и за мемуары засяду… Планов громадье, только пока не знаю, как к этому вопросу подступиться…

– К какому вопросу, к мемуарам?.. – усмехнулся Пронь.

– Да нет же, к даче… – Сазонов уже пожалел, что проговорился: еще подумает однокашник, что просить что-то пришел.

Но Пронь обрадовался:

– Считай, что вопрос с землей практически решен. Как раз сейчас подмосковные власти афганцам участки направо и налево раздают… Пиши заявку в Солнцевский совет РВСА… Если там будет не получаться, я подключусь… А лучше сразу давай заявку мне. Я с солнцевским председателем все сам решу, мы с ним в хороших отношениях…

В кабинет вошла секретарша с подносом. Пока она расставляла на столе чашки, рюмки, вазочку с конфетами и фляжку коньяка, в кабинет буквально влетел энергичный сухопарый мужчина. Короткая стрижка, серый модный костюм – узкие брюки и коротковатый приталенный пиджак придавали его облику моложавый вид.

– Валерий Петрович, есть минутка для меня? – не замечая Сазонова, обратился он к Проню.

«А вот и новоявленный бизнесмен, живущий по принципу: время – деньги», – подумал Сазонов.

Но Пронь расплылся в улыбке:

– О, Владимир Иванович! Приветствую! Для вас время всегда найдется. Проходите, присаживайтесь… – и сделал знак секретарше, чтоб принесла еще чайную пару и третью рюмку.

Пронь представил гостей друг другу:

– Михаил Иванович Сазонов, мой однокашник, полковник, надеюсь, будущий генерал… Оттуда… – он сделал многозначительную паузу. – Владимир Иванович Гаврюшкин, генеральный директор компании «Гардемарины», наш добрый друг, партнер и меценат. Тоже в прошлом – офицер, ветеран боевых действий в Анголе… Давайте, друзья, по маленькой за знакомство, а там под чаек и поговорим о делах наших насущных…

Гаврюшкин и Пронь выпили коньяку. Сазонов чокнулся с ними чашкой с чаем. Пошел разговор ни о чем. Верней, говорил один Гаврюшкин. Пронь и Сазонов внимательно слушали: хозяин кабинета с улыбкой и почтительно; Сазонов – с легким прищуром: первое неприятное впечатление никак не рассеивалось. А Гаврюшкин, напротив, проникся внезапным уважением к Сазонову и заливался соловьем. В длинном, не лишенном самолюбования монологе ветеран ангольской войны сообщил, что он хозяин крупнейшей инвестиционной компании, занимается недвижимостью и переработкой леса в нескольких странах СНГ, много лет дружит с самим Виктором Черномырдиным, а еще с Патриархом и с Главкомом сухопутных войск. Не преминул добавить, что его компания спонсирует председателя Союза писателей Ганичева, помогая ему в проведении военно-патриотического конкурса «Гардемарины, вперед!»…

Пытаясь остановить неиссякаемый поток красноречия Гаврюшкина, Сазонов спросил:

– Это тот Ганичев, что был редактором «Комсомолки»? – И пока Гаврюшкин осекся, вставил свою реплику: – Я ему как-то яблоки из Алма-Аты привозил в семьдесят девятом… Мой начпо Ганичева по ЦэКа комсомола знал, вот и приказал бакшиш ему доставить, когда меня на совещание комсомольцев-пограничников в столицу вызвали…

Гаврюшкин живо подхватился:

– Да-да, тот самый Ганичев! Бывший начальник идеологического отдела ЦэКа… А вы знаете, коллеги, как Валерия Николаевича оттуда поперли? – и не дожидаясь ответа, выложил эту историю. – Однажды Ганичев вместе с Гагариным… тем самым – первым космонавтом, парился в бане. С ними парился еще один человек, тоже цэкашный комсомолец. Ну, попарились, выпили. Гагарин возьми да скажи, что, мол, тебе, Валера, давно пора на место Суслова. Михаил Андреевич уже стар и из ума почти выжил… А Ганичев возьми да и согласись, мол, так точно, Юрий Алексеевич, пора… Кто и куда доложил – неясно, но наутро Ганичева из ЦК ВЛКСМ перевели с понижением главредом той самой «Комсомольской правды», куда вы, Михаил Иванович, ему яблочки доставили…

– Как кадровик, я всегда говорил… – снова вставил замечание Сазонов, которому обращение Гаврюшкина «коллеги» пришлось не по душе, – что в бане бывать опасно даже с Гагариным. И уж, тем паче, никакие кадровые вопросы там обсуждать не стоит… Ничего хорошего из этого не выйдет!

– Это чистая правда, Михаил Иванович, – быстро согласился Гаврюшкин и наконец-то заговорил по делу. – Хорошо, что я вас тут встретил. Хотел у Валерия Петровича спросить, да вы про пограничников упомянули… Нет ли у вас знакомых в таком НИИ?.. – Он назвал засекреченное научно-исследовательское учреждение, с которым Сазонову приходилось сталкиваться по делу о «ядерной бомбе».

– А в чем собственно вопрос, Владимир Иванович? – осторожно поинтересовался Сазонов, внутренне поморщившись: шумный и многословный ветеран ангольской войны не вызывал горячего желания за него во что-то «впрягаться». Да и странно, что тот, кто хвастался такими могучими связями, просит помощи у человека, которого видит впервые.

Но Гаврюшкин внутренних сомнений Сазонова не заметил и тут же изложил диспозицию. Из нее следовало, что некий научный сотрудник упомянутого института взял на приобретение иномарки у одного уважаемого генерала ВВС деньги в долларах, а теперь – прячется: ни машины из ФРГ не пригнал, ни деньги не возвращает…

– Буду вам премного благодарен, Михаил Иванович, если получится на этого перца как-то повлиять… – Гаврюшкин назвал фамилию офицера и так же стремительно, как вошел, выскочил из кабинета…

Пронь развел руками:

– Вот с такими кадрами приходится сотрудничать, Миша, – словно извиняясь, он попросил: – Ты помоги, пожалуйста, разузнать, что и как с этим кидалой в мундире. Мы бы и сами по своей линии разобрались, да институт необычный… С улицы туда не попасть, и хмырь этот прячется за своей секретностью, как обыкновенный кидала… Словом, если сумеешь, помоги! – повторил он свою просьбу, заверив: – Само собой, труды твои будут вознаграждены. Гаврюшкин этот, кстати, как раз занимается земельными наделами в Наро-Фоминском районе. А я – это уже от себя лично, если нужно, могу посодействовать с покупкой льготной машины и с получением новой квартиры в центре… Мы как раз здесь неподалеку два дома достраиваем… Через полгода уже сдавать будем…

– Валера, остынь, – перебил его Сазонов, нахмурившись. – Ни о чем таком, прошу, разговор со мной больше не заводи. Ты же понимаешь, где я служу и какие выводы могут быть сделаны… Поэтому никаких машин и квартир мне не надо. Если чем-то смогу помочь в вашем вопросе, помогу по старой дружбе. И, заметь, не Гаврюшкину, а лично тебе, как моему однокашнику. Уяснил?

– Понятно, Миша! Да ты не кипятись! – успокоил Пронь. – Времена сейчас такие, что спросить посчитал своим долгом. Но если ни машин, ни квартир тебе не надо, настаивать не буду. А вот с землей помогу. И не переживай: все будет чисто и по закону.

Сазонов просьбу Гаврюшкина и Проня выполнил. Встретился и побеседовал с пострадавшим генералом из ВВС. Вышел на начальника нужного НИИ и договорился о встрече. Попросил его вызвать на конфиденциальную беседу сотрудника, который его интересовал.

Молодой подполковник, кандидат наук и подающий надежды ученый, увидев удостоверение Сазонова, затрясся, стал божиться, что он – честный человек, верный своим обязательствам, но кризис и прочие напасти мешают ему исполнить договоренность и пригнать из Германии обещанный «мерседес».

– Исполнить обещание – это моя главная задача. Я в ближайшее время готов компенсировать товарищу генералу все его издержки… Только, пожалуйста, товарищ полковник, не сообщайте начальнику института про этот случай и не закрывайте мне выезд за границу, чтобы я смог выполнить свои обязательства… – слезно попросил он.

Сазонов умел быть убедительным:

– Если в течение месяца у генерала не будет машины или вы не вернете ему взятых денег, придется рассказать об этом не только начальнику вашего НИИ, но и вашей теще…

– Сазонов сделал ударение на последнем слове, ибо предварительно разузнал, что теща у этого ученого работает в частном банке и держит своего зятя в ежовых рукавицах…

– Все будет сделано, товарищ полковник. Не сомневайтесь!.. – заверил подполковник и кандидат наук и пообещал не прятаться от пострадавшего и от его представителей.

О результатах проведенных переговоров Сазонов сообщил Проню. Тот поблагодарил. И Сазонов посчитал проблему исчерпанной, так как ни Пронь, ни Гаврюшкин по ней его больше не беспокоили.

С Валерием они встретились еще раз на двадцатилетии выпуска. Пронь тогда собрал всех живущих в столице однокашников с их семьями. В подмосковном доме отдыха с бассейном и прекрасно обустроенными номерами несколько дней они за счет Проня и его спонсора Гаврюшкина жили по-королевски: сытно ели, сладко спали, вспоминали альма-матер и курсантские годы, выпивали, пели песни, играли в футбол…

Осенью девяносто восьмого Сазонову позвонил Герасименко:

– Михаил Иванович, беда у нас – Валерий Петрович в реанимации, в критическом состоянии. Врачи говорят, открылось внутреннее кровотечение, как следствие давней минно-взрывной травмы… Для спасения его жизни надо делать многократное и прямое переливание. Кровь нужна редкой, четвертой группы, да еще с отрицательным резус-фактором…

– Какая помощь нужна от меня, Баратыч? – спросил Сазонов дрогнувшим голосом. Как-то не укладывалось у него в голове, что подвижный, вечно улыбающийся, какой-то светящийся изнутри Пронь может серьезно заболеть, находиться в критическом состоянии. – Скажите, если надо перевести в хорошую больницу или в ведомственный госпиталь, сейчас же все решим…

– Да госпиталь – и так нормальный, наш, для ветеранов войны… Главное сейчас – найти доноров и организовать подвоз крови…

– Сделаем! – пообещал Сазонов.

Он немедленно связался со старыми друзьями из пограничных и внутренних войск. Через них вышел на соответствующие медслужбы и раздобыл списки редких доноров, которые держались в секрете из-за опасности заражения СПИДом, гепатитом и другими инфекциями. Тут же сообщил адреса и фамилии доноров Герасименко, и афганцы напрямую договорились с каждым из них, оплатили сдачу крови и организовали специальное калорийное питание. Нужное количество крови для переливания раздобыли. Даже один из оперативников, подчиненных Сазонова, сдал свою…

Попытки спасти Проня продолжались две недели. Но доктора не смогли остановить кровотечение, и накануне 7 ноября Валерий Пронь скончался.

Похоронили его пышно, с воинскими почестями, на Ваганьковском кладбище. Всех, кто пришел проводить Валерия, пригласили на поминки, организованные союзом ветеранов Афганистана. Но вдова Проня – Лиза идти на поминки отказалась.

– Это они его убили, Миша! Отравили!.. – у свежей могилы, заваленной дорогими венками и букетами, с горечью сказала она Сазонову. – У них там не союз единомышленников, а серпентарий…

Сазонов не стал ее расспрашивать и переубеждать. Понятно: у женщины – горе. Ей простительны любые слова… Даже самые несправедливые. Но на поминки тоже не поехал.

Уже у кладбищенских ворот Сазонова нагнал Гаврюшкин. Он достал из внутреннего кармана конверт и протянул ему:

– Это вам, Михаил Иванович, просил передать Валера…

В конверте лежал документ с гербовой печатью и водяными знаками – решение земельного комитета Наро-Фоминского района о выделении Сазонову Михаилу Ивановичу, как ветерану боевых действий, пятнадцати соток земли в районе деревни Крекшино…

– Пойдем куда-нибудь, Владимир Иванович, вмажем! – неожиданно для себя самого предложил Сазонов Гаврюшкину.

Они зашли в ближайшую от кладбища рюмочную, заказали по двести граммов водки. Выпили, не закусывая. Гаврюшкин, быстро захмелев, пожаловался:

– А тот кекс из НИИ, с которым вы, Михаил Иванович, беседовали по нашей просьбе, машину так и не пригнал и деньги не вернул. Сбежал за границу, гад… Вместе с женой и тещей… Пришлось мне генералу из ВВС свои доллары отдавать…

«Небось, не обеднел…» – подумал Сазонов, но ничего не сказал. Вспомнил одно из возвращений из Афгана на полковом Як-40. Вместе с генералом из пограничного округа они должны были лететь в Алма-Ату. Борт поджидал их в Мургабе на высокогорном аэродроме. Генерал прошел в самолет первым, а к Сазонову вдруг подбежал незнакомый офицер, сказал, что сопровождает «груз-200», и попросил взять его на борт, иначе в Союз в ближайшие дни не вылететь.

– Кого везешь и куда? – спросил Сазонов.

– Сержанта, в Рязанскую область, в село Константиново… – отозвался офицер.

«Земляк… – екнуло у Сазонова сердце. – Земляков в беде не бросают…»

Он попросил командира экипажа, своего бывшего комсомольца, взять офицера вместе с его траурным грузом на борт. И пока они летели до Алма-Аты, мысль, что он возвращается с войны живой, а его земляк уже никогда больше не увидит свое село, домик Есенина, просторные дали, открывающиеся с крутого берега Оки, свербела у Сазонова в мозгу.

Такая же горькая мысль, что Валерки Проня больше нет, тяжелым грузом лежала на сердце, пока они с Гаврюшкиным поминали покойного.

И слова Лизы о причастности афганцев к смерти мужа не давали покоя, связались воедино с известными случаями разборок среди воинов-интернационалистов: с именами Лиходея и Радченко, с недавним взрывом на Котляковском кладбище, унесшим четырнадцать жизней.

Сазонов спросил Гаврюшкина напрямую:

– Владимир Иванович, скажите, а могли Валерку свои же афганцы убить?

Гаврюшкин, которого новая порция водки неожиданно взбодрила, сказал уверенно:

– Да запросто могли… Там же у них такие деньжищи крутились… А где большие деньги, Михаил Иванович, там всегда – кровь… Мне Валерий Петрович, Царствие ему Небесное, незадолго до смерти жаловался, что со строящимися домами какие-то споры начались… Говорят, что финансист афганцев квартиры, строящиеся для ветеранов, уже кому-то перепродал… В правлении у них из-за этого сыр-бор пошел. А параллельно темные людишки у Проня требовали, чтобы он эти дома им отписал… И солнцевские братки там крутились во главе с бывшим «альфовцем» Березовцом, и ростовские бандюки… И у одного из членов правления, отставного полковника ГРУ, родной брат оказался «вором в законе»…

– Да уж. Точно, змеиное кубло… – еще больше помрачнел Сазонов. – Разобраться во всем этом надо…

– Да, вы уж разберитесь, Михаил Иванович… – попросил Гаврюшкин, засобиравшись на выход. Он вызвал свою машину и предложил подвезти Сазонова до Лубянки.

Сазонов отмахнулся, дескать, доберусь самостоятельно, и дождался, пока Гаврюшкин укатил на своем дорогом «лексусе» с проблесковым маячком – спецсигналом, какие положены только автомобилям спецслужб и важных государственных чиновников.

Оставшись один, Сазонов едва не завыл, глядя на хмурое небо, низко повисшее над окрестными домами и кладбищенскими деревьями, как будто приплющивая их к земле. В тон его невеселому настроению с громким карканьем взвилась черная стая ворон и полетела куда-то по своим, вороньим делам… А московское небо взирало на все вокруг с таким безучастием, как сама Москва взирает на провинцию.

Сазонов пошел к метро, продолжая размышлять о Проне, о его неожиданной смерти и о смысле собственной жизни. Движение придало ему бодрости и упорядочило мысли. А ведь зря он грешит на столичный небосвод: небо везде и всегда равнодушно к чаяньям людей, к их бедам и проблемам. Такое же безучастное, выжженное лучами белесого полуденного солнца, и ночное, прочерченное трассерами от пуль, было оно в Афгане. С таким же высокомерием громоздилось над искореженной взрывом палаткой инженерно-саперной роты в Тянь-Шанских горах, где по темно-синему бархату рассыпаны пригоршни непомерно крупных, холодных и колких, как осколки стекла, звезд…

И вообще, какое ему, небу, дело до людей, с их печалями и радостями?.. Оно взирает на всех живых с ощущением своей вечности, бесконечности и неуязвимости.

Но здесь, в Москве, в день прощания с хорошим человеком и добрым товарищем Валерой Пронем, это равнодушие безграничного воздушного пространства ощутилось Сазоновым особенно остро. Может быть, потому, что снова, как на войне, напомнило о том, что и сам он – не вечен, что еще надо многое успеть, пока так же, как над гробом однокашника сегодня, не грянул над ним самим в исполнении военного духового оркестра пронзительный марш «Прощание славянки»…

ИЗ НЕОКОНЧЕННОЙ КНИГИ О М.Г. КЛЕНОВЕ

В августе 1952 года Макара Григорьевича Кленова перевели со следственной работы снова в оперативники. В очередной аттестации написали, что он «не в состоянии справляться с поставленными перед следственными работниками органов МГБ задачами». Выросли квалификационные требования к следственным работникам органов МГБ, а М.Г. Кленов не имел высшего юридического образования. Получить его заочно он не сумел, так как в годы войны и в послевоенные годы ему не позволили сделать это служебные обстоятельства.

Вся дальнейшем служба дяди в Управлении МГБ-КГБ УССР Львовской области проходила в качестве старшего оперуполномоченного.

Листая личное дело, Сазонов пришел к однозначному выводу, что служебными успехами Макар Григорьевич обязан исключительно проявленному усердию, усидчивости, дисциплинированности и добросовестности. Это отмечалось во всех характеристиках тех лет. Вот только одна из них: «Агентурно-оперативную работу знает хорошо, правильно применяет комплекс оперативно-чекистских методов в своей деятельности. К службе относится добросовестно, правильно организует работу с агентурой, включая тех агентов, которых приобретает лично из числа участников бандгрупп и бандподполья».

Все представления к наградам характеризуют М.Г. Кленова как прекрасного оперативника, умело работающего с агентурой, знающего курируемый контингент и местную обстановку.

В 1953–1954 годах Макар Григорьевич активно работал в оперативных группах, нацеленных на ликвидацию последних структур ОУН в Закарпатье, а именно: Жолковского надрайонного провода ОУН Буй-Тур и бандгруппы Шувара. За этот период он установил и задержал трех нелегалов.

Сазонов знал: работа оперативного сотрудника базируется на его тайных встречах с источниками информации. Как правило, конспиративные свидания сотрудника контрразведки происходили на явке, где агент отчитывался о результатах выполнения ранее полученного задания и получал инструктаж о способах выполнения очередного поручения.

Встречаясь со своей агентурой во Львове, Макар Григорьевич, конечно, пользовался конспиративными или явочными квартирами. Но с учетом того, что он вербовал агентов в основном из числа селян, основные встречи проходили в стороне от оживленных мест, в глухих селах и хуторах, куда М.Г. Кленов добирался вместе с кем-то из сотрудников райотдела на автомашине или на подводе под прикрытием двух-трех солдат. Все передвижения осуществлялись, как правило, ночью. Машину или лошадей оставляли под охраной одного из солдат за полтора-два километра от места встречи. Далее передвигались молча, стараясь не производить шума, особенно в лесу, где каждый хруст и шорох разносится на сотни метров. За сто – сто пятьдесят метров от места назначенной встречи Макар Григорьевич оставлял остальных сопровождающих, проинструктированных, как действовать, если на явке ждет засада. Затем максимально осторожно, с оружием наготове, он в одиночку выдвигался к явке, где его уже поджидал агент, обычный сельский вуйко. Вуйко местные жители-галичане называли мужиков, которые в горах пасли скот. Впрочем, это слово еще означало «волка» и в переносном смысле использовалось для определения людей недобрых, обладающих угрюмым нравом. Вот к таким вуйко и ходил на агентурные встречи Макар Григорьевич, ибо только у них и можно было узнать о передвижениях бандитов по горной и дикой местности. Где-нибудь под стогом сена или в кустах он усаживался рядом и начинал тихий разговор, вдыхая, как написал бы какой-нибудь сочинитель, исходивший от агента кисловатый дух квашеного молока, шерсти, навоза и выжатого тяжелым трудом пота.

В воспоминаниях чекистов тех лет отмечалось, что эти люди видели мало радостей в жизни и не очень доверяли представителям власти. В свою очередь, оперативные сотрудники знали, что большинство агентов являлись бывшими бандеровцами или их пособниками. Непросто было разобраться – честно ли они сотрудничают с МГБ или продолжают оказывать бандеровцам помощь, водя оперативников за нос.

Но такие тайные встречи были суровой необходимостью и неизбежным атрибутом оперативной работы. Сидя в кабинете, невозможно добыть необходимую информацию, перепроверить сведения от источников, оценить реальную обстановку.

За годы службы Макар Григорьевич провел сотни, если не тысячи, подобных ночных встреч. Сазонов прекрасно понимал, что при каждом выходе на явку дядя рисковал своей жизнью, жизнями сопровождавших его военнослужащих, неся при этом и моральную ответственность за безопасность своих агентов и членов их семей, которых бандеровцы тоже не щадили.

В личном деле М.Г. Кленова сохранилось совсем немного документов того периода. Возможно, это связано с особой секретностью того, чем он занимался. Еще ведя следственную практику, Макар Григорьевич приобрел агентуру из числа связников высших главарей ОУН – УПА. За этими главарями велась непрерывная охота. Документально подтверждено, что у М.Г. Кленова имелись важные наработки по Куку-Лемишу, в отношении которого велось розыскное дело Барсук. Руководство МГБ не хотело раскрывать круг лиц, причастных к розыску этого последнего крупного бандглаваря. Всех сотрудников строго предупреждали о неразглашении любых сведений о бандеровском лидере и результатах его поиска.

Приказ найти Кука-Лемиша во что бы то ни стало львовские чекисты получили одновременно из Москвы и из Киева. Особенно подчеркивалось, что главарь знает, что обречен, и сдаваться не намерен. Чтобы уйти от возмездия, он напряженно ищет пути для бегства на Запад.

Опытного и хитрого Кука-Лемиша разыскивали десять лет. С помощью остроумной комбинации в подполье был внедрен агент Партизан. Вместе с двумя агентами из числа бывших бандеровцев – Партизан, действуя якобы от имени ОУНовского подполья Хмельницкой области, несколько раз встречался с боевиками Чумаком и Карпо, которые по заданию Кука-Лемиша разыскивали одного из командиров УПА на Волыни. Разыскиваемый боевик, вместе со всей своей боевкой, к этому времени был уже уничтожен. Чекисты скрывали факт его гибели и для проведения операции инсценировали благополучный выход этого главаря из боя. Партизан сказал, что лично знал главаря и его ближайших помощников. Он подробно описал их внешность, рассказал Чумаку и Карпо известные в бандподполье истории из жизни своих «знакомых». У Кука-Лемиша, которого Чумак подробно информировал о встречах с Партизаном, не осталось и тени сомнения, что он имеет дело с настоящим подпольщиком.

И все же что-то настораживало главаря, останавливало его от личной встречи с Партизаном. Через Чумака он передал Партизану, что имеет указание выйти с его помощью на руководителей подполья в Хмельницкой области. При этом Кук-Лемиш принял решение оттянуть встречу, чтобы с приходом зимы предложить Партизану укрыться в одном бункере. По его расчетам, если Партизан связан с госбезопасностью, то он на такой шаг никогда не пойдет без санкции начальников. Но Партизан немедленно согласился и сказал, что готов беспрекословно подчиняться Куку-Лемишу, как единственному руководителю вооруженного подполья. Внедрение Партизана в ближний круг главаря позволило провести против националистического подполья ряд успешных операций.

В 1950 году руководство МГБ вычислило, что Кук-Лемиш скрывается на стыке Львовской, Тернопольской и Станиславской областей. Место дислокации было выбрано неслучайно – лесистая местность давала возможность скрытно действовать сразу в нескольких регионах и создавала дополнительные трудности для региональных чекистов, привыкших работать в рамках конкретных областей.

В мае – июне 1950 года органы госбезопасности провели масштабную облаву, в результате которой погибли повстанцы из отряда, где находился Кук-Лемиш, в частности, его телохранитель Муха. Сам главарь из окружения сумел прорваться. В феврале следующего года чекисты захватили руководителя Подольского краевого провода ОУН Василия Бея по кличке Улас. Он был завербован и в качестве агента вернулся в бандитское подполье. Однако тут же рассказал Куку-Лемишу о своей вербовке и продолжил борьбу с советской властью вплоть до своей гибели в мае 1952 года.

Серьезным успехом госбезопасности стало пленение в октябре 1951 года эмиссара Украинской Главной освободительной рады (УГВР) Василия Охримовича, который при помощи американской разведки вернулся на Украину. МГБ от имени Охримовича начало агентурную игру, в результате которой удалось установить, что Кук-Лемиш весной 1953 года перешел в Станиславскую область на базу так называемого Рогатинского надрайонного провода ОУН. Однако вследствие того, что главарь разгадал игру чекистов, захватить его снова не удалось.

В декабре 1952 года оперативно-войсковой группой убиты бандиты Зенка и Орача, которые скрывались в одном бункере с Куком-Лемишем. При попытке перехода на Восток Украины в плен захватили еще одного соратника главаря Василия Галаса – лидера ОУН на Волыни и Полесье. Захват проведен одной из женщин-агентов с применением сильнодействующего снотворного Нептун-47, которое она добавила к еде и напиткам. Однако органам не удалось заставить Галаса оказать действенную помощь в поимке Кука-Лемиша.

Зима 1953–1954 годов была, наверное, самой напряженной в подпольной жизни Кука-Лемиша: из-за постоянных облав резко сократилось число схронов, где он мог укрыться до весны. Тем не менее опытный конспиратор сумел избежать ареста и весной предпринял очередную попытку наладить контакт с действующими ячейками подполья. Именно этим обстоятельством чекисты и решили воспользоваться для его захвата.

В бункер Почекальня, где должен появиться Кук-Лемиш, отправилась агентурная группа в составе завербованных МГБ бывших бандитов Карпа, Жарова и Богуна (он же – Юрко). Агентов снабдили инструкциями о линии поведения в каждом конкретном случае. Им поставили задачу – любой ценой захватить Кука живым. С помощью радио наладили постоянную связь со специальной оперативной группой, созданной для оказания агентам необходимой помощи в нужный момент.

23 мая 1954 года Кук-Лемиш вместе с женой прибыл в условленное место встречи со связным Юрко, который должен был переправить их дальше на восток. Юрко предложил супругам отдохнуть в тайнике неподалеку. Утомленные долгим переходом, они согласились, так как связного знали давно и оснований не доверять ему не было. В тайнике главарь с женой быстро заснули. Юрко нажал кнопку устройства, которым был оборудован тайник. В находящемся за много километров от схрона районном отделе госбезопасности сразу вспыхнула тревожная лампа, сигнализируя, что ловушка захлопнулась. К схрону немедленно выехала вооруженная группа чекистов.

Кука-Лемиша и его жену Оксану взяли без шума, подняли на поверхность, обыскали и увезли во Львов. Однако этот триумфальный момент не стал концом истории борьбы с заклятым врагом советской власти.

ЦК Компартии Украины не случайно требовало задержать Кука-Лемиша живым. Планировалось заставить его написать обращение ко всем повстанцам и к украинской диаспоре за рубежом. Он должен был публично отказаться от националистических идей, покаяться в своих заблуждениях, призвать всех к повиновению советской власти. Главаря националистов МГБ хотело привлечь для осуществления широкомасштабных акций, направленных если не на окончательный разгром, то хотя бы на значительное ослабление влияния зарубежных центров ОУН, активно сотрудничавших с американскими и английскими спецслужбами. О тесных контактах с ними сообщали надежные источники в Мюнхене, где и располагалась зарубежная штаб-квартира бандеровцев.

Большинство каналов связи с Мюнхеном сотрудники органов государственной безопасности к этому времени уже перехватили и успешно вели по ним оперативные радиоигры якобы от имени групп подполья, еще действующих на территории Западной Украины. В случае гибели Кука-Лемиша при задержании органы госбезопасности планировали это держать в секрете, чтобы использовать его имя и авторитет в дальнейшей борьбе с подпольем.

Когда же главаря взяли живым, то сделали все возможное, чтобы информация об аресте как можно дольше держалась в секрете. Даже спустя годы после успешного захвата органы МГБ продолжали имитировать активные поиски Кука-Лемиша, сбивая тем самым бандподполье и его зарубежных хозяев с толку. С привлечением крупных пограничных и войсковых частей вплоть до конца пятидесятых годов проводились крупномасштабные чекистско-войсковые операции, в ходе которых отлавливались или ликвидировались другие, менее значимые, лидеры бандподполья.

Об аресте Кука-Лемиша и его жены знало только несколько непосредственных участников операции, строго предупрежденных о неразглашении этого факта. Также проинформировали двух секретарей ЦК КПУ и генерального прокурора Украины. Содержание Кука-Лемиша с супругой во Львовской тюрьме являлось тайной даже для прокурора по надзору из Генпрокуратуры СССР. Когда он посещал тюрьму, Кука-Лемиша и его жену срочно выводили в город под предлогом прогулки в сопровождении двоих оперативников. Кук-Лемиш не пытался бежать, понимая, что его охрану на улице осуществляют не только приставленные чекисты. В действительности эти «прогулки» сопровождали две бригады наружного наблюдения численностью до двадцати сотрудников.

Именно в такой обстановке секретности и конспирации в эти годы и работал М.Г. Кленов.

В начале шестидесятых годов он продолжал активно заниматься контрразведывательной деятельностью по линии борьбы с украинскими националистами. Как отмечено в личном деле, Макаром Григорьевичем «раскрыто несколько дерзких антисоветских проявлений, разоблачены антисоветские националистические организации и выявлены ранее неизвестные факты преступной деятельности нескольких бывших оуновцев».

В этот период М.Г. Кленов также работал как куратор нескольких районных и городских аппаратов КГБ. В 1962 году им было реализовано дело, по которому арестовали и осудили двух преступников, у которых изъяли пистолеты. Он участвовал в работе по оперативному делу Пасун, по которому осуждены два участника антисоветской организации, а еще полтора десятка человек профилактированы.

27 марта 1961 года приказом КГБ № 119 М.Г. Кленову присвоено воинское звание майор. В представлении указано, что удостоен этого звания «в порядке поощрения за проявленную инициативу, трудолюбие и умелое проведение агентурно-оперативных и следственно-розыскных действий, настойчивую и целеустремленную работу по раскрытию враждебных антисоветских националистических проявлений».