Сазонов разглядывал себя в зеркало. Парадный мундир с золотыми полковничьими погонами он надевал в прошлый раз в День контрразведчика несколько лет назад.
В комнату заглянул подросший сын Сазонова Денис и спросил:
– Папуль, а ты генералом будешь?
Сазонов хотел отшутиться по отработанной схеме: мол, не буду, потому что у генералов свои дети есть. Но в глазах Дениса было столько молодой веры во всемогущество отца, что Сазонов ответил иначе, правда, тоже не очень оригинально:
– А почему бы и нет… У каждого солдата в ранце лежит маршальский жезл…
– Солдаты давно ранцев не носят… Ранцы теперь только у первоклассников!
– Все равно, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом…
– Выходит, и ты мечтаешь? – улыбнулся сын.
– Ну, а что, я уже и помечтать не могу? Запомни, сынуль: отец у тебя и ранец успел поносить, и солдатом послужил, и старшим сержантом! Теперь вот – целый полковник. Значит, до генерала остался всего шаг!
Довольный Денис ушел в свою комнату. А Сазонов вдруг отчетливо понял – генералом ему не быть, погоны в елочку не носить, хотя и всего один шаг до них остался. И не светит ему генеральство вовсе не потому, что недостает ума, опыта, прохождения необходимых ступенек или служебного рвения… Просто – изменились времена, изменились и нравы…
С некоторых пор для получения лампасов стали надобны совсем другие качества – врожденная гибкость позвоночника, готовность промолчать там, где правды ради и для пользы дела надо эту правду в лицо руководству сказать… Конечно, становились генералами и настоящие служаки, профессионалы, честные офицеры. Сазонов знал многих генералов, выросших у него на глазах, за которыми готов был пойти в бой, в огонь и воду!
Однако в условиях непрерывного реформирования государственных структур наверх косяком пошли люди иного плана: туповатые, но лично преданные, льстивые и послушные. Сами не блещущие особыми талантами, они стали требовать от подчиненных забыть о личной инициативе и собственных суждениях, умения ласково заглядывать в суровые начальственные очи, звонко пристукивать каблуками, принимать вид бравый и слегка придурковатый, как говаривал основатель Российской империи Петр Великий. У таких руководителей поощрялась готовность безропотно исполнять самое бессмысленное, а то и вредное указание, брать на себя полноту ответственности за неудачи и просчеты. Если же вопреки всему удавалось добиться положительного результата, то приветствовались ссылки на мудрое руководство и приписывание всех заслуг тому, кто отдавал бестолковый приказ… Словом, благодарить и кланяться, кланяться и благодарить. Ну и конечно, еще одной непременной особенностью современного кадрового отбора являлась принадлежность к тому или иному клану, дорвавшемуся до власти или находящемуся у нее в чести: если ты «свой», то карьерный рост тебе обеспечен.
В пору, когда, находясь в действующем резерве, работал Сазонов в компании РИТЭК, ее генеральный директор, бывший замминистра нефтяной промышленности СССР и лауреат Ленинской премии Валерий Исаакович Грайфер старательно увещевал:
– Вы, Михаил Иванович, у меня работайте! Вот-вот и станете полковником, а там мы вас и до генерала дорастим…
И ведь дорастил бы, ибо обладал такими связями в высших сферах, которые самому Сазонову и не снились. Но не поддался Сазонов на уговоры Грайфера, ушел снова на оперативную работу. Хотел всего добиться самостоятельно, честной службой. Но хотя и имел первую воинскую специальность наводчика танкового орудия, не сделал поправки на ветер эпохи, на новые правила жизни, воцарившиеся в стране…
Пока Сазонов ехал на Лубянку, все не выходил из его головы разговор с сыном, и неутешительный вывод напрашивался сам собой: «Наверное, слишком много умничал я перед начальством. Старался проявить в каждом деле свою самостоятельность, лез с ненужными инициативами… А кому инициативы сегодня нужны?! Нет, не носить мне штанов с лампасами…» – тут и припомнил Сазонов все свои прегрешения, которые вызвали гнев и раздражение у руководства.
Взять хотя бы выкаблучивание при награждении медалью в девяносто третьем, препирательство с кадровиком, дескать, получать в этом году медаль не стану, чтобы не посчитали расстрельщиком Верховного Совета, и ответ при получении самой награды: «Служил трудовому народу!», который хотя и вызвал смех в зале, но явно пришелся не по душе вновь назначенному начальнику управления и заместителям директора Конторы.
Сазонов еще не раз допускал подобные дерзости с прямыми начальниками, выросшими затем в больших руководителей. И главное – повод для таких демаршей всегда находил. Там, где кто-то другой не стал бы руководство тормошить, дабы все громы и молнии на себя не собирать, Сазонов тут как тут. То возмутится, что кабинетов его отделу не хватает, и начнет ходить по высоким инстанциям, требуя выделить положенное количество служебных помещений для нормальной работы подчиненных; то вступит в спор при согласовании писем в Генеральную прокуратуру с генералом, назначенным на должность из Администрации Президента, а там пререканий не любят… А в деле Сатрапа вообще трижды проигнорировал распоряжение Генпрокуратуры о пленках с «прослушкой», понимая, что кто-то пытается развалить обвинение… Но в каждом случае Сазонов старался защитить интересы службы, вступался за своих оперов, выступал за справедливость в оценке их самоотверженного труда, да и себя самого в обиду не давал.
Это качество характера проявилось у него еще в ранней юности.
После восьмого класса избрали Мишу Сазонова секретарем комсомольской организации Пертовской школы и в августе отправили в молодежный лагерь. В Мещере на озере Белом проводились сборы комсомольских активистов школ Клепиковского района. Лето, озеро, девчонки, и никаких особых нагрузок… Но дирекция лагеря ввела им дневной сончас, как дошколятам. Потерпеть такое взрослые парни, а именно такими себя и воображали Сазонов и его соседи по палате, не могли. Как-то в тихий час они сбежали на озеро, попросили у московских туристов, разбивших лагерь по соседству, байдарку, переплыли на ней Белое озеро и нарвали полное ведро прекрасных лилий для старшей вожатой, которую как раз Лилей и звали.
Все бы хорошо, но кто-то доложил начальнику лагеря. Тот собрал комсомольское собрание и поставил вопрос об исключении Сазонова и еще троих самовольщиков из комсомола. Так бы все и вышло, но Сазонов вскочил со своего места и возопил в поисках справедливости:
– А вы права не имеете нас исключать! У нас в лагере нет даже временной комсомольской организации!..
Такое знание устава ВЛКСМ, проявленное юным школьным секретарем, обескуражило лагерное начальство. Начальник лагеря и вожатые, сидящие в президиуме, зашушукались. А Сазонов звонким, срывающимся от волнения голосом продолжил:
– И вообще, как вы это себе представляете: комсомольские активисты приехали сюда учиться проведению комсомольских мероприятий, а вы им сончас устраиваете… Ни кружков, ни спортивных соревнований… А когда отдельные комсомольцы вдруг инициативу проявляют, их еще из комсомола пытаетесь исключить! Что это за лагерь такой? Мы будем в обком комсомола жаловаться!
Собрание тут же свернули, и со следующего дня началась в лагере активная жизнь, а Мишу Сазонова все школьные секретари после этого случая зауважали…
Но то, что сошло с рук в комсомольском лагере, с матерыми руководителями Конторы уже не прокатывало…
Вот, скажем, совсем недавний случай. Поручили отделу Сазонова подготовить совместную коллегию ФСБ с МВД и ФСНП, посвященную обороту в стране спиртосодержащей продукции… Скажем прямо – задание не по профилю: линейный оперативный отдел подготовкой коллегий с участием трех федеральных ведомств заниматься не должен. И случилось это в период очередной организационно-штатной реформы в Конторе, когда отдел Сазонова стал курировать почти весь правоохранительный и правоприменительный блоки и даже часть силовых ведомств. В оперативном обслуживании отдела находились МВД, Министерство юстиции, МЧС, Генеральная прокуратура и суды (верховный, высший арбитражный), адвокатура и, соответственно, учебные и научно-исследовательские ВУЗы этих ведомств… Раньше этот блок курировала служба, имевшая три отдела, а теперь все, кроме налоговой полиции и частных охранных предприятий, свалилось Сазонову на голову. Кадры перемешались, служебные бумаги, включая секретное делопроизводство, перепутались. С одной стороны, непосредственный руководитель, которым остался генерал Накатов, требовал провести итоговое совещание за квартал (а какое совещание, если отдел превратился в подобие учебного центра по подготовке оперативного состава. Сазонов даже не успевал запомнить всех подчиненных по именам – так часто они сменяли друг друга!), с другой – высшее руководство возложило ответственную миссию по подготовке коллегии…
Но Сазонов, как истый службист, взял под козырек, впрягся сам, напряг офицеров отдела и с обеими задачами справился: успешно провел и квартальное совещание под руководством Накатова, и спустя три месяца коллегию трех силовых ведомств в огромном конференц-зале МВД.
После завершения коллегии, когда на «икарусе», полном генералов и полковников, возвращались на Лубянку, черт дернул Сазонова спросить у генерала – помощника первого заместителя директора, который возглавлял работу коллегии, какие будут замечания по ее подготовке и проведению.
Помощник, будучи известным в Конторе скандалистом, взорвался:
– Да вы наглец, полковник! Я за вас все сделал, а вы еще, похоже, от меня за это поощрений ждете!
Лицо у Сазонова пошло багровыми пятнами. Генерал Накатов, сидящий рядом, вцепился ему в руку и не дал вскочить со своего кресла и отчебучить нечто такое, после чего из Конторы бы точно поперли.
Сазонов сделал над собой неимоверное усилие и промолчал, за что Накатов его потом похвалил:
– Молодец, что не стал связываться с этим пузырем надутым… Он – человек амбициозный и злопамятный, точно бы не простил, если бы ты сорвался. Одним словом, объявляю тебе, Сазонов, благодарность.
– Есть получить благодарность, – козырнул Сазонов, хотя и не понял, за что благодарит Накатов: за хорошо проведенную коллегию или за то, что сдержался и не наговорил высшему начальству лишнего.
Но очередной случай проявить характер Сазонову вскоре представился.
Несправедливый наезд помощника первого заместителя директора ФСБ он хотя и проглотил, но не забыл. И этот наезд воспринял, как недооценку своей работы, что в свою очередь послужило неким стимулом обратиться к высшему руководству с инициативой. Сазонов решил заново проанализировать состояние работы Конторы с правоохранительными ведомствами. И хотя дел было – непочатый край, взялся за написание докладной, доказывающей насущную необходимость повышения эффективности и качества работы Конторы с МВД.
Сазонов вызвал к себе молодого сотрудника, который пришел к нему в отдел из управления аналитики ФАПСИ, и дал ему задание срочно проанализировать переписку центрального аппарата Конторы с территориальными органами по вопросам контрразведывательного обеспечения МВД за несколько лет. Опираясь на результаты недавней коллегии и анализ переписки, Сазонов составил записку на имя директора с конкретными предложениями, упирая на особое назначение органов внутренних дел, их место и роль в обеспечении общественной безопасности. В частности, в своей докладной Сазонов сделал удручающий вывод, что без такого контроля со стороны ФСБ Министерство внутренних дел все более становится не просто бездействующей государственной силовой структурой, но быстро превращается из правоохранительной системы в организованную преступную группировку, снизу доверху пронизанную коррупционными связями.
Сазонов не постеснялся в формулировках, описывая реальное состояние дел. Он писал: «МВД, оставшись бесконтрольным, оказалось не готово к усилившимся посягательствам извне и нарастающим негативным процессам внутри системы, все более превращаясь в некую узаконенную бандитскую вооруженную группировку, являясь объектом постоянного интереса иностранных спецслужб, отечественного и международного криминалитета. В Москве, Санкт-Петербурге и других крупных городах работают разведывательные службы США, Великобритании, Израиля, выходящие на контакты с сотрудниками МВД под видом официальных, в ходе которых устанавливаются доверительные отношения и производятся попытки вербовочных подходов к руководящим лицам ведомства и его структур. То же самое осуществляется во время выезда сотрудников МВД за рубеж. Число таких выездов за последние годы значительно увеличилось. Активизировалась деятельность иностранных спецслужб с позиций различных совместных фирм по вовлечению на меркантильной основе коррумпированных сотрудников в противоправную деятельность в интересах этих фирм. На базе информационных центров МВД иностранными специалистами созданы информационно-поисковые системы, они же осуществляют их наладку и обучение персонала. Каждая пятая ОПГ связана с сотрудниками МВД. Отмечаются многочисленные факты двурушничества и открытого предательства со стороны сотрудников милиции. ОПГ пытаются внедрять своих ставленников в вузы МВД, продвигать их на высокопоставленные должности, используют связи в органах милиции для нейтрализации конкурентов. Имеются прямые свидетельства участия сотрудников правоохранительных органов в наркобизнесе, мошеннических операциях с автомобилями, взяточничестве и других преступлениях. В этой связи МВД рассматривается как объект контрразведывательного обеспечения, отличающийся высокой степенью уязвимости».
Будь это не служебная реляция, а сочинение на вольную тему, прибег бы Сазонов к более выразительным эпитетам и сравнениям, которые бродили у него в голове в процессе написания. Поле деятельности МВД представилось ему дикой прерией, в которой милиционеры и их начальники ощущали себя всемогущими шерифами, покровителями банд степных разбойников, грабящих всех, кто в прерию забрел.
Многолетнее отсутствие контроля за милицией со стороны «старших братьев» привело к росту коррупции во всех ее мерзких проявлениях. Взяточники и взяткодатели скакали по этой «дикой прерии» во все стороны, как табуны вольных мустангов. А родная милиция, которая должна охранять закон и порядок, стала по образу и подобию «воров в законе» кормиться на этой ниве, приумножая число преступлений. Пользуясь полной бесконтрольностью, милиционеры пониже рангом «доили» уличную шпану, начальники повыше состояли на прикорме у крупных преступных группировок… Словом, джинн вырвался из бутылки и следовало немедленно его туда загнать обратно. Хотя и сам Сазонов, составлявший докладную, не был до конца уверен, что это удастся сделать.
Докладную записку он оформил надлежащим образом и направил по команде.
Спустя несколько дней Сазонова и генерала Накатова вызвал в свой просторный кабинет, обитый мореным дубом, первый заместитель директора ФСБ. Перед ним на столе с визой директора лежала докладная Сазонова.
– Доложите ваши соображения, товарищ полковник, – приказал первый заместитель.
Сазонов, стараясь не растекаться мыслью по древу, изложил то, что написал в докладной.
Первый заместитель с лицом «ястреба холодной войны» слушал его, не перебивая.
– Как же вы так работаете, товарищ полковник, что у вас и контрразведывательная деятельность в запущенном состоянии, и сотрудников некомплект? – тяжело подвигав желваками, задал он сакраментальный вопрос.
– Работаем так, товарищ генерал-полковник, как вы нам позволяете работать! – не остался в долгу Сазонов, которому вопрос показался неправомерным.
Первый заместитель прожег его, словно лазером, тяжелым взглядом, но воспитывать не стал, ограничился указанием:
– Готовьте проект совместного приказа об организации взаимодействия между ФСБ и МВД.
Сазонов не успел рта раскрыть, чтобы заметить очевидное, что подготовка такого приказа прерогатива аппарата всей Конторы, а никак не его отдела, как генерал Накатов торопливо заверил первого заместителя:
– Подготовим в ближайшее время, товарищ генерал-полковник.
Первый заместитель отпустил их. Выйдя из кабинета, Накатов выдохнул и покачал головой:
– Все тебе неймется, Михаил Иванович! Вечно ты в бутылку лезешь! Да еще нашел с кем!.. С небожителем!.. – Он для наглядности вонзил указательный палец в потолок и добавил даже с каким-то сочувствием: – Нет, не хочешь ты, Михаил Иванович, расти по службе!
– Расти-то я хочу, только чтоб службе не в противовес! – ответил Сазонов и выложил то, что Накатов не дал ему сказать в кабинете первого заместителя. – Товарищ генерал, разве это наше дело – межведомственный приказ создавать?
Накатов поморщился:
– Эх, Михаил… Ну, вроде бы уже седина у тебя на висках и на плечах погоны полковника, а рассуждаешь, как вчерашний лейтенант… Давно должен был уразуметь: получил задание от руководства, сначала скажи «есть», а разбираться потом будешь, как его выполнять!
Сказал так генерал Накатов и на следующий день укатил в отпуск, а Сазонов сел писать приказ об обеспечении безопасности МВД.
Пока он корпел над этим приказом, докладная его возымела неожиданное действие: в Конторе было создано управление «М», в котором Сазонова назначили начальником первого отдела.
Правда, радость от того, что его предложение услышали и реализовали, омрачило событие, можно сказать личного свойства, хотя оно так же касалось и Конторы.
Дочь Сазонова Лена в прошлом году с успехом окончила академию ФСБ и проработала больше полугода в одном из подразделений центрального аппарата, а тут вдруг заявила, что написала рапорт на увольнение.
– Как же так, Лена? – не поверил своим ушам Сазонов. – Что за муха тебя укусила? Тебя кто-то обидел? Так я сейчас начальнице твоей позвоню… Все утрясем!
– Нет, папа, никому звонить не надо. Никто меня не обижал, но служить больше не хочу. Не вижу никакой перспективы…
– Как это никакой? Ты – лейтенант, стоишь на капитанской должности. Служи честно и будешь расти!
Дочь внезапно рассердилась, сверкнула серыми, лучистыми, как у матери, глазами:
– За такие деньги, которые я получаю, мне никаких звездочек не надо! Машка вот сразу после академии устроилась на совместное предприятие. Зарплата в три раза выше, и график работы свободный, и выходные, и соцпакет…
Сазонов тоже вскипел:
– Ты же Родине служишь! Служба деньгами не измеряется…
Но дочь осталась непреклонна:
– Папа, оглянись! Ты безнадежно отстал от жизни… Сегодня – все служат только себе, в лучшем случае – корпорациям, которые им платят… – менторским тоном отчеканила она. – И брось меня уговаривать. Я уже все продумала. И это мое взрослое и осознанное решение…
«Как же так? Разве я этому ее учил?» – долго не мог успокоиться Сазонов.
Ему вспомнилось, как в девяносто третьем году, перед поступлением дочери в академию, приезжала кадровичка, согласно обычной процедуре изучения кандидата для приема в этот необычный вуз. Сазонов встретил ее у метро и привез к своему дому. В подъезде задержался у почтового ящика, доставая газеты, которых по замполитской еще привычке выписывал много: «Советскую Россию», «Комсомольскую правду» и «Красную звезду»…
Кадровичка оценивающе посмотрела на название газет и вдруг спросила:
– Вы что – ортодокс?
Сазонов в душе оставался советским человеком. Но он сам провел немало подобных ознакомительных процедур и знал, что любой непродуманный ответ может помешать благоприятному заключению о пригодности Лены к поступлению в академию. Поэтому ответил весьма уклончиво, обходя острые углы:
– Людям нашей с вами профессии, товарищ подполковник, надо знать настроения во всех слоях российского общества. В том числе и среди ортодоксов.
Кадровичка что-то пометила в своем блокнотике, но заключение о пригодности Лены дала положительное.
Теперь, вспомнив ту давнюю сцену, Сазонов подумал, что стыдиться людям его поколения своего советского прошлого не следует: «Мы честно служили и думали прежде всего о Родине, а уж потом о себе! Жаль, что те, кто идет за нами следом, почему-то думают иначе».
2 августа 1999 года Сазонов вышел из отпуска и его сразу же вызвали в кабинет к начальнику управления «М» генералу Поскребову.
Поздоровавшись, генерал спросил:
– Ты в курсе, что происходит в Дагестане?
Сазонов уже успел обменяться с коллегами последними новостями:
– Так точно, товарищ генерал. Вчера в целях пресечения проникновения на территорию Цумадинского района боевиков-ваххабитов и для предотвращения возможных провокаций из Махачкалы направлен сводный отряд милиции в составе ста человек. Но провокаций избежать не удалось, начались столкновения с боевиками…
Генерал нетерпеливо перебил его:
– Это все – верхушка айсберга, Михаил Иванович… События разворачиваются более значительные и с далеко идущими последствиями… В ближайшее дни ожидается вторжение в Дагестан из Чечни отрядов «Исламской миротворческой бригады» под командованием Шамиля Басаева и Хаттаба. Ими разработана операция «Имам Гази-Мухаммад», с целью превращения Дагестана в независимое исламское государство. Это вызывает серьезную озабоченность у руководства нашей страны. В Махачкалу сегодня вылетает сводная группа МВД во главе с первым заместителем министра Колесниковым. Нужен опытный сотрудник из твоего отдела, которого можно срочно включить в эту группу.
Сазонов язык прикусил, чтобы не съязвить, что у него в отделе, сформированном в День дурака, и после этого уже дважды реорганизованном, среди личного состава, то выводимого за штат, то назначаемого на новые должности, самый опытный – бывший мент, перешедший в Контору несколько месяцев назад.
Доложил без иронии:
– Есть один опытный сотрудник, товарищ генерал, и он перед вами…
– Выдумал тоже, а отдел на кого оставишь? – вскинул брови начальник управления.
– На моего первого зама… – Сазонов назвал фамилию своего заместителя. – Он хоть в должности и недавно, но офицер толковый, успешно исполнял мои обязанности, пока я был в отпуске.
– Хорошо, коли так. Тогда лети, – поглаживая лысоватую голову, разрешил генерал.
Сазонов быстро, как положено оперативнику, собрался. Позвонил Татьяне, предупредил, что убывает в командировку, и выехал на аэродром Чкаловский, где базировался сводный отряд авиации МВД.
В Чкаловском уже собралась большая группа генералов и старших офицеров из разных главков и управлений МВД, а также группа следователей по преступлениям, совершаемым во время вооруженных конфликтов. Добрую половину собравшихся Сазонов хорошо знал по совместной службе, с остальными тоже пересекался по различным вопросам.
Пока летели до Махачкалы, он изучал справку, подготовленную аналитиком.
Из нее следовало, что проникновение в Дагестан идей ваххабизма началось еще в конце восьмидесятых годов, в ходе «перестройки», затеянной Горбачевым. Одним из самых ярких представителей дагестанских ваххабитов является Багаутдин Кебедов. Во время чеченской войны он установил взаимодействие с арабским наемником Хаттабом и другими полевыми командирами. После уничтожения Джохара Дудаева в 1996 году сторонники ваххабизма стали стремительно завоевывать позиции в Чечне, чему немало способствовала внутренняя политика Зелимхана Яндарбиева, успевшего за время своего президентства ввести в Ичкерии законы шариата. В 1997–1998 годах чеченцы предоставили политическое убежище нескольким сотням дагестанских исламистов, среди которых находился и Кебедов. Эти дагестанцы воевали на стороне чеченцев во время войны и участвовали в салафитском подполье. В самом Дагестане они находились в розыске. При материальной поддержке чеченских полевых командиров Кебедов создал и вооружил собственные боевые формирования. Он сформировал даже некое подобие правительства в изгнании, назвав его «Исламской шурой Дагестана». При участии Кебедова и его сторонников в Грозном состоялся учредительный съезд организации «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана». Руководителем Конгресса стал известный террорист Шамиль Басаев. Главной целью этой организации была провозглашена идея освобождения мусульманского Кавказа от «российского имперского ига». Под эгидой Конгресса создали вооруженные формирования, в том числе «Исламскую международную миротворческую бригаду», которой командовал Хаттаб. Конгресс неоднократно выступал с угрозами в адрес «пророссийского руководства» Дагестана, обвиняя его в преследовании местных мусульман, заявляя об «отсутствии легитимной власти» в республике. Все это происходило при полнейшем попустительстве со стороны властей Ичкерии, которые не препятствовали расширению террористической и криминальной угрозы. Поскольку число терактов и бандитских нападений непрерывно возрастало, руководству Российской Федерации в конце января 1997 года пришлось создать временную Оперативную группировку сил для прикрытия административной границы Чечни с соседними регионами России. Однако несмотря на это, в начале текущего года порядка ста пятидесяти дагестанских боевиков Кебедова, прошедших подготовку в специальных лагерях в Чечне, начали мелкими группами проникать в Дагестан. В труднодоступных горных селениях они создали укрепленные базы и склады оружия. В июне-июле произошли первые столкновения между этими боевиками и дагестанской милицией, в результате которых погибли и получили ранения несколько милиционеров. Власти Дагестана обратились к Правительству России с просьбой провести крупномасштабную военную операцию против исламистов. Кебедов, как сообщили источники, одновременно направил обращение к чеченским полевым командирам и амирам джамаатов – религиозных объединений исламистов, – призывая их помочь мусульманам в «освобождении священной дагестанской земли от оккупации неверных». В обращении Кебедов убеждал чеченцев, что в случае ввода отрядов исламистов в Дагестан, его родственники и сторонники, а также подавляющее большинство населения поднимут всеобщее антироссийское восстание. По полученным сведениям, Басаев и Хаттаб согласились оказать военное содействие Кебедову, а также призвали к этому других полевых командиров. Для вторжения в Дагестан под их знамена встали сорок амиров и полевых командиров разных уровней, включая Абу Зарра аш-Шишани, Арби Бараева, Рамзана Ахмадова, Абдул-Малика Межидова, Адама Умалатова, Бауди Бакуева и других.
В аналитической записке подчеркивалось, что на решение «Конгресса народов Ичкерии и Дагестана» оказать военную поддержку отрядам Кебедова серьезное влияние оказал конфликт в руководстве Чечни между «умеренными» – сторонниками курса президента Ичкерии Аслана Масхадова и «радикалами» – оппозиционной Шурой во главе с Шамилем Басаевым, требующими помочь единоверцам, которые плечом к плечу с чеченцами воевали против федеральных войск во время недавней войны. Все эти подробности убеждали Сазонова только в одном – заваруха намечается серьезная.
…В Махачкалу прилетели поздней ночью. О том, что работать здесь предстоит в боевых условиях, свидетельствовала строгая светомаскировка: в здании аэровокзала – ни одного огонька.
Прибывших из Москвы высших и старших офицеров прямо у трапа рассадили по автобусам с зашторенными окнами и долго куда-то везли в кромешной темноте, освещая дорогу фарами ближнего света.
Разместили всех в отдельных номерах в ведомственном санатории «Дагестан». Санаторий ФСБ располагался на живописном берегу Каспийского моря между Махачкалой и Каспийском.
Утром Сазонов поднялся, привел себя в порядок и вышел на КПП, где узнал, что автобус от республиканского управления ФСБ уже уехал, а другого транспорта в сторону города не предвидится.
Сазонов огляделся по сторонам, ничего подозрительного не обнаружил и зашагал по дороге в сторону шоссе, где решил поймать попутную машину до Махачкалы.
Почти у самого шоссе его догнала иномарка. Из нее высунулся молодой дагестанец и вежливо поинтересовался, куда он направляется. Сазонов сказал, что ему надо попасть в ФСБ, и его предложили подвести до города.
Отдавая себе отчет, что поступает неосмотрительно, Сазонов все же согласился. Сел в машину, где кроме молодого человека находились еще два дагестанца постарше. Пока иномарка мчала по освещенной августовским солнцем горной дороге, Сазонов тревожно поглядывал на попутчиков. Но все обошлось, его благополучно высадили у здания управления ФСБ Дагестана, похожего скорее на театр: белые массивные колонны над входом и облицованный благородной гранитной плиткой цокольный этаж только усиливали это впечатление. Располагалась местная Контора, как успел заметить Сазонов, на проспекте Расула Гамзатова – наискосок от площади Ленина, неподалеку от мечети имама Шамиля Гимринского и Дома правительства республики.
Пока Сазонов разбирался, куда и к кому он прикомандирован, его разыскал начальник отдела экономической контрразведки полковник Мурад Озиров. С ним Сазонов познакомился несколько месяцев назад в Москве, на курсах подготовки руководящего состава при академии ФСБ.
Мурад обнял Сазонова горячо и искренне, как обнимают самого близкого родственника, и торопливо заговорил:
– Дорогой Миша, рад тебя видеть! Почему не позвонил, что к нам летишь? Зачем один в город поехал? Нельзя здесь так, Аллахом клянусь! Два месяца назад разведчик из Москвы так поехал. Украли его шайтаны и в Чечню увезли… До сих пор ищем…
– Согласен, теряю бдительность, Мурад, – повинился Сазонов. – Я и сам уже себя ругал, что в незнакомую машину сел… Но, видишь, жив-здоров… А тебе кто успел доложить, что я один ехал?..
– Тебя, дорогой, наша «наружка» подобрала… Повезло, что ребята от санатория ехали, увидели, что свой человек один идет, и привезли, куда нужно… Считай, что теперь я шефство над тобой взял… Круглосуточное! Ты – наш брат, ты – наш гость, мы тебя беречь обязаны!
Мурад показал, где расположен его кабинет, заверил, что дверь для «дорогого Миши» всегда открыта, и проводил Сазонова к начальнику прикомандированной опергруппы. Им оказался давний знакомый Сазонова по Уч-Аралу, его первый начальник в особом отделе майор Василий Николаевич Середа, правда, теперь уже при генеральских погонах, то есть – генерал-майор.
Помня, что Середа – непревзойденный педант и любит, чтобы все делалось строго по намеченному плану, причем с обязательным и скрупулезным докладом по инстанции на каждом из этапов его выполнения, Сазонов четко доложил о прибытии. Акцент сделал на том, что хотя и прислан в распоряжение Середы, но работать будет преимущественно с территориальными органами ФСБ и МВД, осуществляя координацию их деятельности между собой и с московской опергруппой.
Середа поздоровался с Сазоновым так, как будто они только вчера расстались, замахал на него руками:
– Упаси тебя Бог, Миша, связываться с махачкалинскими территориалами. Эти «театралы» все тут продажные и коррумпированные! Даже речи о них со мной не заводи, не говоря уже о согласовании наших планов… Считай, что ты находишься на временно оккупированной территории…
Сазонов на мгновение опешил, покосившись на дверь кабинета, за которой ожидал Мурад, и скороговоркой выдал тираду:
– Значит, буду действовать, Василий Николаевич, как «СМЕРШ» в годы Великой Отечественной войны, в районах, только что освобожденных от гитлеровцев…
Выйдя из ступора после неожиданного высказывания бывшего подчиненного, Середа снова замахал руками:
– Миша, столько лет прошло, а ты не меняешься… Ступай уже, занимайся своими делами! Заходи как-нибудь, чаю попьем, поговорим, а сейчас – не до разговоров: готовлю большое межведомственное совещание…
Двухмесячное пребывание в Дагестане запомнилось Сазонову прежде всего бесконечными совещаниями разного уровня. В целях конспирации и безопасности они проводились при закрытых и зашторенных окнах в душных помещениях поочередно в зданиях ФСБ и МВД, соединенных друг с другом переходом, закрываемым на ключ. Пропотев несколько раз на таких совещаниях, Сазонов попросил Мурада сделать ему дубликат ключа, чтобы вовремя уворачиваться от многочасовых заседаний, которые живо напомнили ему перестроечные партконференции, где говорилось много, а, по существу, ничего толкового.
Так, на одном совещании в МВД подняли вопрос обеспечения безопасности полетов в местном аэропорту. Докладчик-генерал особенно упирал на то, что при взлете и заходе на посадку самолеты и вертолеты могут сбить стингерами и ПЗРК… В ходе долгого обсуждения решили – с целью обеспечения безопасности полетов заход на посадку и взлет производить со стороны моря. Так в резолюцию совещания и записали бы, если бы в Сазонове не проснулся бывший авиатор. Он задал элементарный, но до этого момента даже в голову никому не пришедший вопрос:
– Извините, товарищи, а как взлетно-посадочная полоса расположена по отношению к морю?
Докладчик замешкался, а кто-то из присутствующих подсказал:
– Вообще-то параллельно…
– Ясно. Тогда о каком заходе на посадку со стороны Каспия вы ведете речь? – снова спросил Сазонов, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Хотя впору было бы заплакать.
И такого нелепого, иногда откровенно бестолкового и даже вредного для решения задач, которые перед ними стояли, наблюдал он в действиях старших должностных лиц немало.
А полномасштабная Дагестанская война уже стояла на пороге.
7 августа пятьсот боевиков Басаева и Хаттаба беспрепятственно вошли в Ботлихский район Дагестана и захватили села Ансалта, Рахата, Тандо, Годобери, объявив о начале операции «Имам Гази-Магомед». На следующий день они взяли под свой контроль села Шодрода и Зибирхали, а еще через пару дней «Исламская шура Дагестана» распространила «Декларацию о восстановлении Исламского государства Дагестан» и «Постановление в связи с оккупацией Государства Дагестан». Оба эти документа были датированы почему-то 6 августа. «Шура» также объявила Государственный совет Республики Дагестан низложенным и сформировала Исламское правительство. Его главой стал Сиражудин Рамазанов, министром информации и печати – Магомед Тагаев. На территории нескольких районов Дагестана начал вещание телевизионный канал ваххабитов, по которому передавались непрестанные призывы к газавату – священной войне мусульман против неверных и другие идеологические материалы. «Шура» официально назначила временными командующими силами боевиков в Дагестане Шамиля Басаева и арабского полевого командира Хаттаба.
Ответные меры со стороны федеральных властей явно запаздывали. Только 11 августа был подписан совместный приказ Минобороны, МВД, ФСБ и ФПС России «О проведении контртеррористической операции на части территории Республики Дагестан». На захваченной исламистами территории устанавливался особый режим и определялись задачи органов государственного управления по борьбе с ваххабитами. В район вторжения боевиков выдвинулись гвардейская мотострелковая бригада Министерства обороны и бригада оперативного назначения Внутренних войск, целый ряд милицейских формирований центрального и республиканского подчинения.
Начались полномасштабные боевые действия, сопровождаемые потерями с обеих сторон. В первый же день операции боевики сбили вертолет федеральных сил. Среди погибших оказался сотрудник спецсвязи управления ФСБ, три генерала Внутренних войск получили тяжелые ранения.
Сазонов, вспомнив свой афганский опыт, рвался вылететь в Ботлих и Цумаду, где шли бои. Он обратился к Середе за содействием в этом вопросе, но генерал вылет не разрешил, аргументируя запретом центра находиться в зоне боевых действий всем, кто не имеет к ним прямого отношения.
«Это мы-то, контрразведчики, не имеем? А кто же тогда имеет?..» – возмутился Сазонов очередному проявлению ведомственного идиотизма, но пришлось смириться с запретом и вносить свой вклад в общую победу, находясь в Махачкале.
Дел, впрочем, хватало и здесь, в том числе напрямую связанных с тем, что происходило в горах. Снова встал вопрос обеспечения секретности и соблюдения мер конспирации при проведении совещаний высшего руководства. На этот раз предстояло сузить круг приглашенных офицеров из числа местного населения, так как именно через них информация по итогам совещаний моментально поступала к боевикам. По предложению Сазонова сменили и место совещаний – впредь их стали проводить в помещениях военного комиссариата.
У секретности оказалась и вторая, негативная сторона. С целью соблюдения конспирации накануне штурма сел Чабанмахи и Карамахи ввели режим радиомолчания и отключили мобильную, радио- и телефонную связь. В этот самый момент Сазонов от своих источников получил информацию, что в районе штаба операции началось передвижение групп боевиков. Сазонов немедленно доложил это генерал-полковнику Колесникову. Тот попытался связаться со штабом и не смог: оказывается, режим радиомолчания распространили и на армейскую радиосвязь.
«Что за нелепица? – подумал Сазонов. – Как же штаб будет осуществлять руководство подчиненными войсками, если всякая связь отсутствует?»
А вот у боевиков связь была. Сазонов помог знакомым гэрэушникам допросить пленного радиста Хаттаба. Он сидел в изоляторе временного содержания местного МВД, куда военных разведчиков не пропускали. В ходе совместного допроса радиста выяснилось, что ваххабиты задолго до начала войны установили на всех вышках-ретрансляторах источники питания своих мобильных радиосредств, чем обеспечили себе бесперебойную связь, даже тогда, когда федеральные силы вводили режим радиомолчания. Об этом Сазонов тут же доложил своему руководству, но вместо благодарности за ценную информацию получил выговор за несанкционированные контакты с другим ведомством, как будто не одно дело делали…
– Так вот откуда Квашнин в теме! – недовольно попенял ему генерал-куратор, но вскоре сменил гнев на милость и даже представил Сазонова к государственной награде.
Пребывание в Дагестане помогло Сазонову понять специфику работы спецслужб в местных условиях. Она выражалась в необходимости соблюдения требований и правил конспирации на самом высшем уровне. Это являлось требованием жизни и личной безопасности.
Встречаясь с местными молодыми оперативниками, Сазонов наставлял:
– Вы в своих оперативных отчетах описываете свои источники информации так подробно, что противнику их вычислить легко… – увещевал он. – Скажем, завтра придут к власти оппозиционные силы, те же братья Хачилаевы, и что будет тогда с вашим источником? Думайте о людях! Берегите их! Берегите себя!
Однажды Мурад взял Сазонова на операцию по задержанию прокурора-взяточника. В самый последний момент группу захвата, состоящую из москвичей, заменили на местный спецназ. И сразу протекло. Во время обыска в кабинете прокурора появился глава района и потребовал, чтобы задержанного отпустили, ибо здание окружено возмущенными родственниками. Когда Мурад воспротивился, толпа разгоряченных селян ворвалась в здание и увела прокурора с собой, заодно прихватив и деньги, фигурировавшие в деле как взятка. Местная пресса тут же обвинила ФСБ, что в сложное время, которое переживает республика, спецслужбы сеют рознь и не способствуют сплочению народа.
Кумовство и местничество в регионе процветало. Сазонов лично разруливал конфликт с племянником мэра Махачкалы, который на бешеной скорости влетел в кортеж машин, двигающихся к аэропорту для встречи заместителя директора ФСБ. Племянник схватился за оружие, кричал, что чекисты не знают, с кем связались, что все положат свои погоны к его ногам. И только реплика Сазонова, что они едут брать самого террориста Басаева, а он помешал им это сделать, и надо еще разбираться, не нарочно ли, привела этого наглеца в чувство и заставила убраться восвояси.
Но были у Сазонова в Дагестане, конечно, впечатления и совсем иного свойства.
Мурад старался при любой возможности продемонстрировать Сазонову настоящее кавказское гостеприимство. Находил любой удобный повод, чтобы привезти его в гости к себе в дом, к своим многочисленным родным и близким, друзьям и знакомым. Везде, где бы ни оказывался Сазонов, мужчины и женщины благодарили его, как представителя центра, за помощь, оказанную республике, за героизм, за принадлежность к служилому сословию. Женщины, и это особенно удивило Сазонова, просили жалеть русских солдат и в первую очередь посылать в бой, туда, где опасней, их мужчин…
– Мы не хотим, чтобы ваши русские матери плакали! – говорили они.
Памятными стали для Сазонова встречи в новым премьером страны, который еще недавно возглавлял ФСБ, а теперь, в ином статусе, прилетел в зону контртеррористической операции. Прежде видеть его Сазонову лично не доводилось. Будучи одновременно секретарем Совета безопасности и директором ФСБ, будущий премьер на Лубянку приезжал нечасто, основное время проводил в Кремле. А в санатории «Дагестан» Сазонов пару раз столкнулся с ним лицом к лицу, когда поздней ночью ходил купаться на море.
Охраняли премьера офицеры ФСО, бывшие спецназовцы из Конторы, хорошо знакомые Сазонову по совместным операциям. Молодой премьер, проходя мимо, энергично здоровался с каждым за руку, спрашивал, как водичка, шутил.
Он показался Сазонову простым и доступным, в отличие от своего румяного предшественника. Он тоже успел побывать в Дагестане в ранге премьер-министра и оставил после своего визита не самую добрую память у местных жителей: в селеньях Карамахи и Чабанмахи встречался с ваххабитами и обещал им поддержку, так как они успешно борются с алкоголизмом, а о том, что исламисты – оплот терроризма – ни слова.
Новый премьер вел себя иначе. Говорил немного и всегда по существу. В тылу не отсиживался, а прямиком двинулся к местам самых горячих боев. Сазонову запомнился телевизионный сюжет о прилете нового премьера в Ботлих, где он, собрав армейских командиров и лидеров ополченцев в походной палатке, сказал:
– Очень хочется по русской традиции и по традиции священной земли Дагестана, где мы с вами сегодня находимся, поднять этот бокал и выпить в память о тех, кто погиб… Но у нас с вами впереди много проблем и большие задачи… Поэтому я предлагаю сегодня эту рюмку поставить. Мы обязательно выпьем за них, обязательно! Но пить будем потом…
Этот сюжет да памятное крепкое рукопожатие премьера вселили в Сазонова непонятную ему самому до конца уверенность, что в стране грядут перемены. И эти перемены будут к лучшему.
Возвращение в Москву совпало у Сазонова с новым назначением. Пока он в Махачкале боролся с ваххабитами, старшие начальники приняли решение о переводе его в АПС УФСБ России по городу Москве. Аббревиатура «АПС» расшифровывалась как Аппарат прикомандированных сотрудников. Именно так с некоторых пор стал именоваться ранее существовавший в Конторе институт «офицер действующего резерва», позволявший «внедрить» куда-то сотрудника или, как шутили сами «резервисты», – «спрятать под корягу». Такой «корягой» стал для Сазонова аэропорт Внуково. А аббревиатура «САБ» свидетельствовала о его новой должности – начальник Службы авиационной безопасности.
Внуково так же, как и Шереметьево, где Сазонов работал по делу «оборотней», являлось замкнутым пространством, насквозь просвеченным разными специальными службами. Но в одну и ту же реку, как говорится, нельзя войти дважды. Ибо и «река» уже иная, и времена другие…
Началась вторая чеченская война. Федеральные войска, изгнав боевиков из Дагестана, успешно форсировали Терек и продолжили преследование противника на территории Чечни. В отличие от первой кампании силовиков уже не связывали по рукам окрики из столицы и разные закулисные «договорняки».
После серии терактов в Волгодонске, Москве, Рязани молодой премьер призвал «мочить террористов, где только не встретим… Если надо, даже в сортире»… Война оказалась не менее кровавой, чем первая: людские потери, штурм и сдача городов, засады и расстрелы колонн, прорывы боевиков и новые окружения…
Забрезжили те самые перемены, которые так ждала измученная «лихими девяностыми» страна. В канун нового 2000-го года досрочно покинул свой пост Ельцин, назначив премьер-министра Путина исполняющим обязанности Президента России. Словно символизируя новый этап в истории страны, восьмого января первого года нового тысячелетия в храме Христа Спасителя в Москве впервые состоялась Рождественская литургия, которую возглавил Патриарх всея Руси Алексий II.
Сазонов в канун Рождества, подталкиваемый неведомым ранее внутренним побуждением, отстоял всенощную в старинном, семнадцатого века постройки, Спасо-Преображенском храме в резиденции Патриарха в поселке Переделкино. В храме он купил Библию и прочел о своем Небесном покровителе – Архистратиге Михаиле, оставшемся верным Богу, когда духовный мир поколебался и часть Ангелов последовала за Денницей, превратившись в Демонов. Именно тогда Архангел Михаил собрал вокруг себя легионы Ангелов, служащих Свету, воскликнув: «Кто как Бог!», повел их на бой с силами Тьмы. В труднейшей битве они низвергли Денницу и демонов в преисподнюю. С тех пор в руках у Архангела Михаила и находится меч, чтобы помешать Сатане, отвергнутому от Неба, проникать в высшие сферы мироздания. Этим мечом Архистратиг защищает людей, верующих в Бога, от злобных происков нечистого…
Словом, все, как в ведомстве, на эмблеме которого – обоюдоострый меч, разящий врагов, и щит для защиты страны и соотечественников. Эта параллель понравилась Сазонову. Она наполнила его повседневную службу духовным смыслом, о котором он раньше как-то не задумывался.
Но в Святом Писании сказано, что высокие порывы человеческих душ притягивают к себе внимание темных сил, и они все время норовят поколебать человека в его вере, внести сумятицу даже в самые лучшие устремления.
Весной позвонил Сазонову «важняк» из Генеральной прокуратуры. Они вместе работали по делу Сатрапа.
– Михаил Иванович, здравствуй! Надо встретиться. Найдешь для меня минутку?
– Всегда готов. Назовите время и место.
Встретились через час неподалеку от Генеральной прокуратуры, в тихом кафе в Столешниковом переулке.
«Важняк» сразу выложил главную новость:
– Судья выпустила всех «сатрапов»… Как говорится, на свободу с чистой совестью!
Сазонов не поверил своим ушам:
– Как так выпустила? Вся же доказуха – налицо…
– Съела бабушка зубы – остались язык да губы… Это мы с тобой считали, что доказательства есть. А по мнению ее чести, никаких доказательств у обвинения не имеется! – «важняк» назвал незнакомую Сазонову фамилию судьи из Мосгорсуда.
«Разведенка, наверное, злющая на весь белый свет…» – подумал Сазонов, зная дурную славу этого судебного ведомства.
– Что же ее не устроило? – угрюмо спросил он.
«Важняк» стал дотошно, со всеми юридическими тонкостями, в которых и запутаться легко, объяснять, что для оправдания своих неправосудных, по сути, действий судья использовала вольное толкование нового явления в уголовно-процессуальном деле – аудио- и видеозаписи для документирования преступной деятельности и сводки «прослушки» она признала незаконно полученными. А ведь большинство доказательств в деле Сатрапа как раз на этих записях и сводках основывалось.
– Помнишь, что санкции на «прослушку» после 12 декабря 1993 года по новой Конституции ты должен был получать в суде! А у тебя такой санкции не было, ты успел накануне получить их у нас, в Генпрокуратуре… И тогда это прокатило. А теперь – не прокатывает! Это во-первых. Во-вторых, запись разговоров Сафронова велась в трехкомнатной квартире, то есть аппаратура включалась автоматически, когда объект переходил из комнаты в комнату. Соответственно, на пленке – щелчки. Адвокаты обвиняемых настояли, что это склейки, а значит, возможен монтаж. И наконец, за шесть лет, пока шло следствие, сами пленки истлели, стали ветхими, и для их прослушивания пришлось делать склейки в местах разрывов. И адвокаты это тоже посчитали возможной подтасовкой. В общем, судья встала на сторону защиты… Я ей объясняю, что имела место рабочая склейка пленки, а она свое талдычит: это – монтаж!
Сазонов слушал, не перебивая, в чем-то соглашаясь с аргументами, озвученными «важняком», а в чем-то мысленно апеллируя к тем условиям, в которых оперативно сопровождал дело Сатрапа. Да, в девяносто третьем он действительно поторопился и дал промашку. Но ведь успел получить постановление на «прослушку» за сутки до принятия новой Конституции и, следовательно, не нарушив закон, смог получить необходимую информацию, прижать подельников к ногтю. И тогда, и сейчас он считал свои действия правомерными. Но как ни крути, а юридическую зацепку для протеста защитников все-таки оставил. Это теперь и аукается. Команда Сазонова работала на износ, спешила поскорее пресечь деятельность преступного синдиката, бесстыдно использующего служебное положение и коррупционные связи в правоохранительных и судебных органах для развала уголовных дел. Торопились и следователи: протоколы «прослушки» должны подписывать понятые, а их не всегда удавалось обеспечить вовремя. Вот и звали какую-нибудь секретаршу: «Маша, подпиши!» Маша, естественно, ставила свою подпись. А теперь адвокаты подняли протоколы и пометочки себе сделали: «Одна и та же Маша уже третью пленку подряд прослушивает». Тут же и воззвали к суду: «Что это такое? Это нарушение процессуальных действий». Но Сазонов твердо знал, что допускали эти ошибки молодые опера и следователи не из личной корысти, а с одной только праведной целью – положить конец преступному беспределу…
– Ну, что скажешь? Будем бодаться с судьей или нет? – спросил «важняк». – Помнится, у тебя на деле есть резолюция Первого лица. Может, еще раз воспользуемся ею?
– Да уж, бодался теленок с дубом… Боюсь, что кремлевская резолюция теперь не поможет… Ситуация изменилась: и Первое лицо уже другое, и приоритеты в оперативно-разыскных делах… – покачал головой Сазонов. – Ну, дойдем мы с вами до Верховного суда, а у «сатрапов» и там покровители найдутся. Даже если признают нашу правоту, пожизненное им все равно не дадут? Взятки у наших фигурантов на фоне тех, что дают и берут сегодняшние коррупционеры, кажутся смехотворными. Новая генерация «оборотней» оперирует уже не тысячами, а миллиардами, да и на должностях сидят куда более высоких… Начинал я разрабатывать сержантов и младших лейтенантов, потом переключился на майоров и полковников, а теперь у оперов в разработке – министры и генералы из главка…
– Пожалуй, ты прав, Миша: плетью обуха не перешибешь, да и идти нам в высшую инстанцию, честно говоря, не с чем… Половина свидетелей за прошедшие годы ушла в мир иной или выехала в неизвестном направлении. А «сатрапы» за время отсидки кучу жалоб уже понаписали: и в Генпрокуратуру, и в Администрацию Президента… Да, ты еще не знаешь, что эти правоведы Лошаденков и Жихарев «телегу» в Конституционный суд накатали. Жалуются, что применение в качестве меры пресечения к ним заключение под стражу является нарушением их конституционных прав и не соответствует положениям до сих пор действующего Уголовно-процессуального кодекса РСФСР…
– Ну, это-то им не пройдет, – подбодрил Сазонов «важняка», прощаясь. – Поверьте моему слову: Конституционный суд эту жалобу не примет. Закрыли мы их строго по закону.
Через некоторое время позвонила Сазонову Катя – знакомая журналистка из «Коммерсанта». Она в свое время много и обстоятельно писала о деле Сатрапа на страницах своего издания и теперь тоже пылала праведным гневом:
– Михаил Иванович, как же так? Вы за «сатрапами» гонялись, столько времени и сил потратили, а они теперь на свободе разгуливают, интервью газетам и журналам раздают, как невинно пострадали от оборотней в погонах… Лошаденков из телевизора не вылезает! Он сейчас адвокат у Юлии Тимошенко. Деньги, судя по всему, лопатой гребет… А параллельно американского шпиона, пойманного с поличным, защищает…
Сазонов тоже видел Лошаденкова в разных интервью. Он постарался успокоить Катю:
– Мы сделали все, что могли: удалили преступников от общества на целых шесть лет. Прервали для них, как говорится, процесс первоначального накопления криминальных капиталов. Лишили крупнейшие преступные сообщества Москвы ментовской «крыши», а нескольким авторитетам перекрыли возможность выйти из мест заключения досрочно… Ну, а что касается Лошаденкова… Так есть же и высший суд для таких, как он!
– Михаил Иванович, – не унималась журналистка, – а вам самому не обидно, что все так завершилось?
– Ты не поверишь, Катя, но эмоций абсолютно никаких нет… Я уже служу в другом месте. Там совсем другие проблемы, требующие оперативного решения. Этим и занимаюсь.
Сазонов, конечно, немного лукавил: на душе у него после освобождения «сатрапов» кошки скребли. Но он отдавал себе отчет, что решение суда случилось не просто так, что воевать, руководствуясь пролетарским правосознанием, с ветряными мельницами современной судебной системы у него нет ни времени, ни возможностей, да и образования, как говаривал Чапаев, маловато…
«Если самой системе правда не нужна, чего же я буду копья ломать… – попытался успокоить себя Сазонов. – Надо делом заниматься на том участке, куда Родина поставила!»
Дел во Внуково – этих воздушных воротах страны – у Сазонова нашлось предостаточно. Отсюда провожали и здесь встречали высоких начальников разных ведомств, большие и малые делегации, и обеспечить безопасность всех этих встреч и прилетов входило в функциональные обязанности Сазонова.
Несколько заведенных им дел во Внуково так или иначе оказались связаны с Дагестаном. Из Махачкалы и в Махачкалу ежедневно отправлялось по два рейса. Экипажи не гнушались приторговывать рыбой и икрой. Сазонов сумел прекратить этот «бизнес». Возвращались из района боевых действий и убывали на войну бойцы спецслужб, имеющие при себе вооружение и экипировку. Это заставило Сазонова инициировать специальную процедуру встречи и проводов воинских подразделений, согласовать и утвердить в Минтрансе и в силовых структурах инструкцию по обслуживанию воинских команд, что позволило комфортно и организованно решать служебные задачи, осуществлять перевозку воинских команд скрытно и конспиративно. За эту инициативу Сазонова наградили почетным знаком «За службу в контрразведке» второй степени.
В 2000 году ему пришлось слетать во Владивосток в составе бригады по расследованию убийства командира СОБРа из Приморья. Убийство произошло на границе Дагестана и Чечни. Поскольку погибший командир был выходцем из морской пехоты и военной контрразведки, Контора направила на Дальний Восток офицеров из АТЦ, УСБ и управления «М». Старшим группы назначили Сазонова.
От бывших сослуживцев погибшего собровца прошла информация, что гибель не случайна и является разборкой ментов между собой. На Северный Кавказ был специально отряжен «чистильщик». Он и ликвидировал командира СОБРа, замаскировав убийство под нападение боевиков.
Сазонов позвонил в Махачкалу Мураду Озоеву и попросил его конфиденциально выяснить, производилось ли вскрытие тела убитого офицера. Мурад сработал оперативно и уже через пару часов сообщил, что вскрытия тела не было.
Это окончательно убедило Сазонова в том, что гибель командира подстроена. Понимая, что данные, полученные оперативным путем, можно проверить лишь в рамках уголовного дела, Сазонов встретился с прокурором края и поделился информацией. Прокурор возбудил дело по факту гибели командира СОБРа повторно, и началось новое расследование. Эксгумация показала, что в голове у покойного сохранилась пуля от бесшумного ножа разведчика, которыми вооружался только спецназ. По найденной пуле и удалось изобличить и предать суду киллера, хотя он и пытался скрыть убийство, взорвав гранату под головой командира.
Это дело примирило Сазонова с собой: «Если удается хотя бы в малом добиться справедливости, помочь хорошему человеку и наказать преступника, значит, живу не зря!»
Он вспомнил, как в Махачкале помог одному молодому парню выбраться из запутанной ситуации.
Знакомый милицейский генерал однажды сообщил Сазонову, что в СИЗО сидит чернокожий иностранец и что по договоренности его передают в местное ФСБ… Сазонов встретился с задержанным и весьма удивился, увидев негра со славянскими чертами лица: «Судя по всему, дитя фестиваля молодежи и студентов пятьдесят седьмого года…»
– Кто вы и откуда? – по-русски спросил Сазонов.
– Я – русский, из Донецка, – бодро сообщил темнокожий мужик. – Приехал в Дагестан, чтобы помочь бороться с террористами… А меня арестовали, как террориста… Потому что я – черный… А я – русский, и звать меня Иван!
– Хорошо, Иван, не волнуйтесь, мы разберемся… – пообещал Сазонов.
Он связался со старым товарищем, служившим в Донецкой конторе, и получил от него факс, подтверждающий, что гражданин такой-то в самом деле русский и не террорист.
Сазонов переговорил со следователями, и те решили отпустить чернокожего Ивана. Сазонов, чтобы хоть как-то реабилитироваться перед несостоявшимся добровольным помощником в борьбе с террором, попросил сотрудницу Центра общественных связей записать с ним интервью…
Но то ли специалисты центра не разобрались, в чем дело, то ли сам освобожденный Иван что-то ляпнул невпопад, вечером увидел Сазонов в новостях, что его «русского негра» показывают на всю страну по телевиденью, как раскаявшегося террориста из африканской страны.
Сазонов немедленно позвонил в ЦОС, сотруднице с которой договаривался об интервью.
– Я все сделала, как вы просили… – пролепетала девушка-старший лейтенант. – Интервью получилось классным. Я его отправила на ТВ… Это там журналисты повернули все по-своему…
– Вы понимаете, товарищ старший лейтенант, что он теперь до дома не доберется! – отчитал ее Сазонов. – Его же любой постовой в России теперь в лицо знает! Опять арестуют, как террориста!
Через пару дней Сазонов позвонил в Донецк и только тогда выдохнул с облегчением: Иван благополучно добрался домой.
На своем участке земли Сазонов начал строить дом.
Теперь все свободное время в выходные дни Сазонов и Татьяна проводили на даче. Забот хватало: вскопать, посадить, полить, прополоть… Физическая работа помогала отвлечься от служебных проблем и невеселых дум. Они нет-нет да посещали Сазонова, когда он откладывал лопату или грабли, смахивал липкий пот со лба.
Самые важные и значительные мысли рождаются в душе человека голыми. Сазонов, переосмысливая свою жизнь, с трудом находил слова для определения ее главного смысла. Снова и снова прокручивал он время вспять, пытаясь понять себя и эпоху, в которой живет. Профессия требовала не только личной исполнительности, но и готовности брать ответственность, выходить за пределы порученного задания. Словом, измерять горизонт не по собственному подоконнику.
Но время досталось ему непростое. Особенно в девяностые, когда приходилось облачаться в малиновый пиджак, чтобы не выделяться среди «новых русских», или примерять маску «оборотня в погонах». В тех условиях нужны были особые нравственные качества, чтобы не забыть о главных задачах государственной безопасности, сохранять порядочность, искать и находить тех, кто не поддался соблазнам «сладкой жизни», служил Родине, а не своему кошельку. Зачастую Сазонову приходилось работать в условиях, когда линия разделения «на своих и чужих» проходила по одному служебному кабинету, а наличие людей с «двойным дном» в их среде воспринималось едва ли не как обыденность. Да и семья не всегда понимала, ради чего он работает на государство, почему дни и ночи пропадает на службе, которая не приносит достойного денежного содержания, морального удовлетворения.
Механизм системного развала страны работал на полную мощность, поражая шаг за шагом сохранившиеся очаги сопротивления в госуправлении, силовых и правоохранительных структурах, в экономике и культуре.
И хотя в Сазонове, как и в других офицерах-патриотах, никогда не исчезало понимание, что недруги ведут Россию в пропасть, что необходимо серьезно менять политику, экономику и деятельность спецслужб, он видел, что поворот в общественном сознании происходит медленно. Сазонову иногда даже казалось, что здравый смысл уже никогда не достигнет той критической массы, которая способна вытеснить из структур управления врагов России…
В такие горькие минуты он и ощущал себя последним чекистом, стоящим на страже законности, которой присягнул.
Однажды Сазонов не выдержал и сказал об этом Татьяне на веранде за чаем.
– Да хватит уже фантазировать, выдумывать всякую чепуху! Надоело! – в сердцах сказала жена. – И с чего это ты вдруг возомнил себя последним чекистом? На Лубянке настоящих чекистов и без тебя достаточно. Многие и пообразованней твоего будут, и куда более заслуженные, чем ты…
Сазонов хотел растолковать жене, что не считает себя лучше и честнее других, а ведет речь о том, что чекист – понятие классовое. Оно возникло, когда шла непримиримая борьба между буржуазией и пролетариатом. Потребовалась организация, которая будет стоять на страже интересов революционного рабочего класса, поведет борьбу с контрреволюцией и другими врагами молодой советской республики. Вот и создал Дзержинский Всероссийскую чрезвычайную комиссию – ВЧК – для защиты советской власти. А теперь советской власти нет и классовой борьбы вроде бы тоже нет. И хотя она никуда не делась и продолжается, но говорить об этом вслух нельзя. Ибо власть находится в руках у олигархов – буржуазии нового типа, тесно сплоченной с правящим классом – чиновничеством. И этот правящий класс и олигархи называются теперь российской элитой. К ней, конечно, причисляют и известных певцов, и знаменитых артистов. Но олигархи – главные. Есть в обществе и простые люди, их большинство. Эксплуатируемые олигархами, они добывают ту самую прибавочную стоимость, о которой писал Карл Маркс. Но об этом тоже теперь говорить нельзя, ибо все теперь: и олигархи, и эксплуатируемые ими – россияне, как бы ни казалось это странным, по мнению правящей элиты, должны собой олицетворять единую общность, российский народ… ВЧК, со всеми ее новыми названиями, тоже никуда не делась. Только из разящего оружия пролетариата Контора все больше превращается в структуру, охраняющую правящую элиту. И чекисты, незаметно для себя, становятся сотрудниками спецслужбы в одном из капиталистических государств, уподобляясь все больше спецам из МИ-6, ЦРУ, Моссада и иже с ними… Спецы – они везде спецы. А вот чекисты были только у нас… Именно потому Сазонов и сказал о себе, как о последнем чекисте, что с юности его любимым изречением было высказывание композитора Модеста Мусоргского: «Жизнь, где бы ни сказалась; правда, как бы ни была солона; смелая, искренняя речь к людям – вот моя закваска, вот чего хочу и вот в чем боялся бы промахнуться».
Сазонов не стал спорить с женой и растолковывать ей все это. Татьяна с возрастом сделалась упрямой и неуступчивой даже в тех вопросах, в которых совсем не разбиралась. Он только в сердцах махнул рукой, мол, ничего ты не понимаешь… Она этот жест расценила как неуважение к себе и надулась. Так, в тяжелом молчании, и допили чай.
Вечером, когда жена после просмотра мелодраматического сериала уснула, Сазонов вышел на крыльцо покурить. Втягивая горьковатый и терпкий дым, он вдруг вспомнил свою первую школьную любовь – Ольгу, девочку из родного села с льняными волосами, свои ухаживания и сочинение стихов для нее, таких же неудачных, как попытки добиться взаимности. Безответная любовь к этой девочке запомнилась ему на всю жизнь.
Забыть неприступную односельчанку он старался. Учась в технологическом техникуме, подружился с девчонкой из своей группы. Они гуляли по замерзшим зимним улицам Сасово и целовались так, что трескались на морозе губы. Девочка-однокурсница ему нравилась – он нравился ей. Их тянуло друг к другу… Потом она провожала его в армию и обещала ждать, подарив на память косынку, которую Сазонов долго хранил во внутреннем кармане гимнастерки. Однажды во время утреннего осмотра ее, еще хранящую память духов «Быть может», обнаружил старшина роты и изъял…
С однокурсницей так ничего и не вышло. Они даже не встретились больше ни разу. А вот свою первую любовь он видел еще дважды.
В 1976 году во время зимнего отпуска с молодой женой Татьяной и школьными друзьями Сазонов пошел в сельский клуб. Ольга попалась ему навстречу с курсантом-десантником. От неожиданности Сазонов застыл на месте как вкопанный и слегка кивнул ей в знак приветствия. Она тоже как-то неуверенно в ответ качнула своей белокурой головкой и часто-часто заморгала… Татьяна потянула его прочь и весь вечер спрашивала, кто эта девушка и что она для него значит. Сазонов неуклюже отговаривался, что это давняя знакомая и она не значит для него ровным счетом ничего.
Вторая встреча случилась в середине девяностых, в аэропорту Шереметьево… Сазонов работал тогда по делу «оборотней».
Он находился в зоне прилета за столиком проверки таможенных деклараций. С минуты на минуту должны были появиться объекты из компании ментов-контрабандистов…
Выискивая в толпе встречающих нужного ему человека, Сазонов увидел ее! Ольга не изменилась: та же ладная фигурка, золотистые волосы вразлет… Как будто не прошло двадцати лет со дня их последней встречи в сельском клубе. Было понятно, что она кого-то встречает…
И Сазонов замежевался, как поступить: подойти или не подходить… Решил подождать, пока прибудет объект его служебного интереса… Но пассажиры из его рейса еще не прибыли в зону выхода, а она вдруг оживилась, стала махать кому-то сквозь стеклянную стену… Протиснувшись сквозь толпу встречающих, к ней вышел тот самый десантник в дорогом цивильном костюме. Позже Сазонов выяснил, что муж Ольги – полковник и вернулся из загранкомандировки, где служил военным советником…
Она прильнула к мужу, обняла его так, что у Сазонова сердце зашлось. Хотя к чему бы – столько лет прошло? Они тут же затерялись в людской толпе. Впрочем, Сазонову уже было не до них. Прибыли пассажиры ожидаемого рейса, и началась обычная чекистская работа, требующая неотступного внимания… Первую любовь Сазонов больше никогда не встречал…
Теперь, поглядывая на ночное звездное небо и затягиваясь терпким дымком сигареты, Сазонов представил, а что было бы, если Ольга тоже влюбилась в него и они поженились и теперь прожили бы вместе столько же лет, как с Татьяной, и были бы у них, наверное, дети…
«Интересно, как она повела бы себя сегодня, случись у нас разговор о моей службе и судьбе? Поняла бы она меня? Или с годами тоже превратилась бы в отстраненную, почти чужую женщину, не желающую ничего слушать, ни во что вникать, кроме насущного и материального, тесно связанного с семейным бытом и детьми?.. – Он затушил окурок и выбросил его в ведро с мусором. – Судьба не приемлет сослагательного наклонения. Нечего голову ломать над тем, что не свершилось и уже никогда не свершится. Тут Татьяна права, нечего выдумывать!»
И все-таки осадок от разговора с женой остался, и как бы Сазонов ни старался забыть о нем, а нет-нет да возвращался к своим рассуждениям о смысле службы. При всей внешней удачливости его офицерской карьеры нарастало в Сазонове ощущение, что многие усилия попали коту под хвост: хотел наказать «сатрапов», поставить заслон коррупции в рядах МВД, но закон оказался бессилен перед беззаконием. Мечтал, чтобы «вор сидел в тюрьме», а «лошаденковы и жихаревы» опять правят бал, разве что сменили служебные кабинеты в МВД на адвокатские конторы… Даже дочь Лена подвела его ожидания, уволилась из Конторы, лишив Сазонова робкой надежды, что продолжит семейное дело служения Отечеству…
И это горькое ощущение носил в себе Сазонов целую неделю, пока на даче в воскресение к нему не подошел Денис. Помявшись с ноги на ногу, сын заявил:
– Папуль, я подумал и решил окончательно: после школы буду поступать в академию ФСБ. Хочу стать чекистом, как ты…
В груди у Сазонова что-то дрогнуло, и совсем уж неожиданно увлажнились глаза.
– Ну что ж, попробуй, сынуль, – одобрительно потрепал он Дениса по плечу и пошел в сад, где его ожидал саженец яблони редкого сорта. Его недавно привез в подарок старый товарищ-пограничник из Алма-Аты.
Сазонов по-хозяйски оглядел саженец со всех сторон, опустил его в вырытую лунку, присыпал землей по корневую шейку, слегка уплотнил почву вокруг, обильно полил из лейки и подвязал деревце к колышку, размышляя, приживется ли.
В личном деле М.Г. Кленова Сазонов нашел две медицинские справки, выданные ему в разные годы.
В июле 1942 года перед врачами предстал молодой военнослужащий в возрасте двадцати восьми лет. По состоянию здоровья его признали годным для работы в органах НКВД, несмотря на контузию.
В 1963 году Львовская гарнизонная военно-врачебная комиссия заключила, что к дальнейшей службе в качестве оперативного работника в органах КГБ Макар Григорьевич Кленов не годен. Описывая состояние его здоровья, врачи указали целый перечень болезней, приобретенных за время службы: сахарный диабет, нарушение жирового обмена, атеросклеротический аортокардиосклероз, недостаточность кровообращения, хронический радикулит и целый ряд других заболеваний. И это в неполных пятьдесят лет.
В декабре 1963 года в личном деле появилось заключение об увольнении Макара Григорьевича из кадров КГБ по болезни в отставку одновременно с исключением с воинского учета. Однако в связи с признанием его ограниченно годным к службе в военное время, в КГБ СССР направили предложение о зачислении майора М.Г. Кленова в запас органов госбезопасности с правом ношения военной формы.
Приказом управления КГБ УССР по Львовской области № 18 от 20 января 1964 года он исключен из списков части, а приказом № 31 от 30 января 1970 года исключен с воинского учета по достижении предельного возраста пребывания в запасе офицеров КГБ с переводом в отставку.
…Вот и все сведения, какие сумел разыскать о своем родственнике Сазонов.
В 1978 году, будучи в первом отпуске после окончания военного училища, он попытался разузнать у деревенских родственников львовский адрес дяди Макара Григорьевича, но те вдруг заважничали, стали играть в таинственность. Адрес дяди ему дать отказались, еще и попеняли, дескать, что ты спрашиваешь, разве не знаешь, в каком секретном ведомстве он служил? Впрочем, сослались и на то, что сам Макар Григорьевич строго-настрого запретил давать свои координаты кому бы то ни было…
Сазонов пожал плечами, настаивать тогда не стал. Когда же его самого взяли в особый отдел и он стал принадлежать к тому самому секретному ведомству, повторил попытку узнать у родни адрес дяди. Выяснилось, что Макар Григорьевич уже умер, а его вдова с дочерью поменяли квартиру.
Тут-то бы Сазонову сделать запрос по своей линии и узнать их адрес, поинтересоваться, когда именно умер Макар Григорьевич, где упокоились его останки. Но он запроса не сделал. По молодости лет полагал, что жизнь впереди долгая и все еще узнать успеет…
Сазонов спохватился только четверть века спустя, когда взялся за книгу о дяде-чекисте. Вот тогда и дошло до него, что о последних годах жизни своего родственника и героя он ровным счетом ничего не знает…
В девяносто втором году старый сослуживец по погранвойскам, а ныне офицер СБУ, пригласил Сазонова на пару дней приехать во Львов. Сазонов поехал вместе с детьми – скопились неиспользованные проездные документы за несколько лет.
Посидели за дружеским столом, выпили изрядно. На следующий день погуляли по Львову, увешанному жовто-блакитными прапорами-знаменами и транспарантами местной националистической организации, восхваляющими Бандеру и Шухевича. Вместе подивились на марширующих стариков-ветеранов ОУН и на молодых хлопцев в форме «сичевых стрелков» с факелами в руках. Сазонова поразило засилье украинской «мовы» в магазинах и на улицах Львова, прежде считавшегося русскоговорящим городом.
Товарищ пожаловался:
– У нас дурдом какой-то, Миша! Пишем оперативные донесения в Киев и не отправляем, ждем, пока их на украинский переведут. А после отправим и снова ждем, пока в Киеве расшифруют… А там западенского суржика никто не разумеет, звонят, требуют вдогон те же самые донесения отправить на русском…
Используя свое удостоверение СБУ, он проводил Сазонова с детьми на поезд в Москву, минуя вокзал, где таможенники не пропускали пассажиров с запасом продуктов. Гостеприимный хозяин забил чемодан Сазонова салом и маслом. Предупредил, чтобы Сазонов обязательно попросил попутчиков часть груза выдать за свой багаж, иначе на границе с Россией могут не пропустить.
В Тернополе в купе вошел мордатый дядька с такой же тучной, как он сам, женой. Сазонов предложил им перекусить. Попутчик, который представился Миколой, достал четверть самогона. Выпили, разговорились. Микола пожаловался, что его чуть не избила «ридная» полиция на перроне, обвинив в том, что в Москву везет продукты, то есть «москалей» собрался подкармливать.
– А як же подарунков не везти? У сынка ж доня родилась, а у мене внучка…
– А кто сын твой, Микола? – поинтересовался Сазонов.
– Та, прапорщиком в КГБ працуе…
– Добре! А сам ты кто?
– Бандеровец… – гордо заявил Микола и, выждав немного, добавил: – У мене и батька був бандеровцем, и дядьки… Я им хлопчиком хлиб в схрон носив…
«И этот туда же» – Сазонову запало в память интервью бывшего секретаря ЦК компартии Кравчука. Сразу после избрания первым президентом «незалежной», он без доли смущения заявил, что после Великой Отечественной войны несколько лет состоял в организации юных бандеровцев «Пластуны» и уже тогда помогал, чем мог, борцам за освобождение «ридной неньки вид москальского ига»…
Тогда, в девяносто втором, Сазонов только подступался к написанию истории дяди Макара Григорьевича и специально исследовал зарождение украинского национализма.
Запад и иностранные разведки столетиями взращивали его на окраинах Российской империи.
В библиотеке имени В.И. Ленина Сазонов отыскал труды главного историка националистов Грушевского, работы человеконенавистника Донцова, считавшего интенсивный террор – единственным методом борьбы с «москалями», а наилучшим способом перевоспитания – уничтожение.
В своей записной книжке Сазонов пометил, что в преддверии Первой мировой войны разведки Германии и Австро-Венгрии создали СОУ – Союз освобождения Украины, а в 1925 году детищем польской политической разведки (Дефензивы) стало УНДО – Украинское национально-демократическое объединение.
Но самой живучей и зловредной оказалась ОУН – Организация украинских националистов. Она выросла на базе Украинской войсковой организации – корпуса «Сичевых стрельцов», еще в 1918 году учинившего расправу над рабочими киевского завода «Арсенал». «Самостийными» лидерами ОУН стали бывший командир «сичевиков» Евген Коновалец и его свояк Андрей Мельник, а ее пастырем – львовский митрополит, униат Андрей Шептицкий. Под вывеской «Союза украинских старшин в Германии» они обосновались в Берлине, где при поддержке немецкой разведки создали штаб украинского националистического подполья и Украинской восковой организации – УВО. Поддержали ОУН и поляк Пилсудский, и лидер фашистов Адольф Гитлер, удостоивший Коновальца личной аудиенции. Сазонову удалось найти документальные свидетельства сотрудничества Коновальца с абвером, а сменившего его на посту руководителя ОУН Степана Бандеры – с гестапо. О злодеяниях, что творили бандеровцы, выполняя приказы своих фашистских хозяев да и по собственной воле в годы Великой Отечественной войны и после нее, Сазонов узнал из материалов, связанных со службой Макара Григорьевича Кленова…
К пятидесятым годам бандеровцы полностью утратили опору даже в самых глухих селах Западной Украины. Банды разгромили, схроны уничтожили, но оставшееся немногочисленное националистическое подполье спряталось поглубже и, курируемое теперь английской разведкой МИ-6 и американским ЦРУ, перешло к диверсиям в идеологической сфере.
Дети и внуки амнистированных Хрущевым бандеровцев умело мимикрировали и стали проникать в советские, партийные, комсомольские руководящие органы. Как древесный червь подтачивали их изнутри, исподволь пестуя в головах украинской молодежи идеи «самостийности и незалежности», превознося западный образ жизни и потребительство.
Вопросами разрастающегося национализма украинские чекисты занимались целенаправленно, не давая этой гидре до поры поднять свои ядовитые головы. Но ни им, ни самому Сазонову в начале девяностых прийти в голову не могло, что наследники «керивников и проводников», выращенные в СССР, закончившие советские школы и вузы, так быстро перечеркнут социалистические идеалы и станут самозабвенно крушить по всей Украине памятники Ленину и другим советским вождям, во Львове осквернят монумент героя-разведчика Николая Кузнецова, украсят улицы и площади украинских городов официальными табличками с именами бандеровских главарей и пособников фашизма.
…В декабре 2005 года полковник Сазонов с должности заместителя начальника службы Управления ФСБ России по городу Москве и Московской области вышел в запас. На заслуженный отдых он ушел как раз тогда, когда его сын Денис успешно окончил академию ФСБ и приступил к исполнению служебных обязанностей в одном из подразделений центрального аппарата. Получилось весьма символично: «Пост сдал! – Пост принял!»
С этого времени Сазонов, как давно мечталось, смог целиком посвятить себя дому и саду, обратиться к мемуарам и написанию книги о дяде Макаре Григорьевиче. Личные воспоминания о службе дались ему довольно легко: подготовил рукопись, отнес в издательство, и книга вскоре вышла в свет, вызвав удивление и благоприятные отзывы бывших сослуживцев.
А вот концовка книги о дяде Макаре Григорьевиче никак не складывалась. Вроде бы и информации было достаточно, и личный опыт чекистской работы, позволяющий эту информацию проанализировать, имелся, и желание завершить труд присутствовало, но чего-то важного недоставало.
Время неумолимо ускорялось, становилось на дыбы, перетряхивало жизнь поколений людей, рушило старые границы и договоренности, колебало и расшатывало, казалось бы, непоколебимые догмы и устои, устанавливало новые правила и порядки… Перемены коснулись и самого Сазонова, и его многочисленных друзей, оставшихся в бывших советских республиках, заставляя их или приспосабливаться к новой реальности и изменять своим прежним убеждениям, либо оказываться изгоями и покидать насиженные места, переезжая в Россию…
Даже в страшном сне Сазонову не могло присниться, что его бывшие сослуживцы, советские чекисты на территории «незалежной» поделятся на два непримиримых лагеря: одни займут открыто антирусскую позицию, другие будут стыдливо закрывать глаза на все, что происходит с их страной, где новые лидеры беззастенчиво продают родную землю, заражают людей рукотворными вирусами, готовы взрывать плотины гидроэлектростанций, спровоцировать даже ядерный конфликт, чтобы уничтожить все живое в сатанинском пекле…
«Все это неизбежно приведет к большой войне…» – мысли о подобном развитии событий Сазонов гнал от себя, как мог. Однако все случилось по худшему из возможных сценариев. Майдан, запрет русского языка на Украине, первая кровь в Киеве и Одессе… На Донбассе вспыхнула народная война за право говорить на языке Пушкина и Достоевского, оставаться русскими и жить с Россией в мире. В этой войне сошлись Русский мир и враждебный ему Запад, Добро и Зло, Свет и Тьма, Жизнь и Смерть.
«Всегда держись начеку!» – советовал Козьма Прутков.
Однажды бессонной ночью, вспомнив эту крылатую фразу, понял Сазонов со всей ясностью: пока продолжается непримиримое сражение с внутренними и внешними врагами страны, пока не повержены наследники фашизма, внуки и правнуки тех, с кем боролись дядя Макар Григорьевич и его боевые товарищи, в книге ставить точку нельзя. Без окончательной победы над этим Злом обесценятся и героическая дядина жизнь, и тридцатилетняя служба в органах госбезопасности самого Сазонова, и та ответственная работа, которой сейчас занимается на Лубянке Денис. У Дениса подрастает сын Арсений. Значит, есть надежда, что династия чекистов будет продолжена.