1

Выдохнуть после задержания и ареста главных действующих лиц по делу Сатрапа у Сазонова не получилось. Пришлось проводить обыски в служебных кабинетах задержанных на Житной и в Газетном переулке, в ГУИН и в адвокатской конторе № 7. С обыском в адвокатской конторе возникли серьезные проблемы, ибо по действующему законодательству для адвокатов существовали защитные меры, хотя Сазонову было известно, что эта адвокатская контора обслуживает известных криминальных авторитетов Михасика и Сильвестра.

Благодаря указаниям и деньгам Сильвестра, сначала «желтые» печатные издания обрушились на чекистов с резкой критикой за все-таки проведенный в адвокатской конторе обыск. Через два дня после задержания Сафронова и Лошаденкова уже вся центральная пресса пестрела броскими заголовками: «ФСБ против милиции!», «Экономическая контрразведка атакует МВД!», «Милиция несет крупные потери…» А известный своими либеральными позициями «Московский комсомолец» разродился совсем безумными сентенциями: «Спецслужбы затягивают узел на горле российской демократии!», «Кровавое КГБ возвращается…»

Сазонов, как в годы своей комсомольской молодости, начинал рабочее утро с просмотра свежих газет. Делал необходимые выписки и только после этого шел на доклад к начальнику.

Виктор Леонардович ярился:

– Все переврали, щелкоперы! Ну откуда они взяли, что мы арестовали заместителя министра внутренних дел? Кто дал им право писать, что возвращается великая война между силовыми ведомствами, как во времена Андропова и Щелокова? Миша, ты же бывший политработник, сделай что-нибудь, чтобы этот газетный бедлам прекратить!

– Постараюсь… – пообещал Сазонов, хотя весь его прежний опыт общения с прессой носил негативный характер.

Служа в политотделе авиационного полка, Сазонов написал заметку в окружную газету «Часовой Родины». Ее герой – комсомолец – стоял на посту и заметил в овраге, рядом с охраняемым объектом, клубы дыма. Овраг начинался за территорией части – горела прошлогодняя трава. Часовой сразу доложил в караульное помещение. Начальник караула оповестил дежурного по части. Тот дал указание дежурной смене потушить огонь. Свободные караульные с задачей успешно справились.

Газета заметку Сазонова опубликовала. Правда, сопроводила ее редакционной статьей, в которой в цветах и красках было расписано, что сначала огонь пыталась и не смогла потушить пожарная команда, что мог взорваться склад с боеприпасами, и только участие личного состава караула в тушении пожара позволило предотвратить крупное ЧП.

На следующее утро Сазонова вызвал в кабинет начальник штаба полка и, потрясая номером газеты, отчитал:

– Из-за твоей дурацкой заметки, лейтенант, я только что получил втык из штаба округа. Дескать, не слежу за противопожарной безопасностью в части. Ты, Сазонов, заруби себе на носу: прежде чем заметки слать, пораскинь мозгами, не подставляешь ли свой воинский коллектив и командование!

Сазонов бросился звонить в газету с упреками, что ситуация в статье искажена, что на самом деле все было совсем по-другому… На что ему резонно ответили, что, по журналистской логике, материал в газете не должен быть скучным, должен поднимать проблематику важную для всего округа, да так, чтобы на этом материале учились другие.

С тех пор Сазонов стал осторожнее информировать газету о жизни полка. Но все же опять попал впросак. По просьбе комсомольского отделения округа, вместе с солдатом из парашютно-десантного взвода, он как-то написал заметку о том, как строго у них в полку спрашивают с недисциплинированных сослуживцев. В качестве примера привели случай, когда нерадивый комсомолец получил взыскание за сон на посту.

Не успела эта новость попасть на газетную полосу, как в полк приехал майор Климов из политуправления округа для проверки изложенного в заметке факта. Не разобравшись в том, что описан случай, произошедший несколько месяцев назад, что виновный уже наказан на комсомольском собрании и об этом есть запись в протоколе, что о факте нарушения дисциплины сообщили в округ и копия донесения подшита в деле, майор Климов обвинил руководство полка в сокрытии дисциплинарного проступка и ненадлежащем информировании вышестоящих органов. И снова Сазонову ни за что досталось на орехи.

Уже в Конторе Сазонову еще раз пришлось столкнуться с прессой. По поручению начальника управления он рассказал корреспонденту газеты «Труд» о коррупции, которая разрастается в стране, как раковая опухоль, о работе спецслужб по борьбе с ней. В конце беседы дал прослушать запись разговора одного из подельников Сатрапа – полковника милиции Жихарева, где он ставил задачу двум курсантам выкрасть сына криминального авторитета, пытать его, убить, тело сжечь на костре, и обязательно весь процесс заснять на видео, чтобы показать этому криминальному авторитету и посулить, что то же самое сделают с ним!

– Вы можете опубликовать эту запись без фамилий, просто как яркий пример беспредела, который творится даже в нашей доблестной милиции? – спросил Сазонов журналиста.

– А зачем это вам? – встревожился журналист.

– Будем считать это небольшой провокацией с нашей стороны. После публикации Жихарев задергается, начнет совершать ошибки, и у нас будет больше способов взять его с поличным.

– Я опубликую материал, но только, если вы меня защитите от этих страшных людей…

– Публикуйте! Конечно, мы вас прикроем…

– Ладно… Это такая будет бомба! – пообещал журналист, но статью не опубликовал. Струсил.

С тех пор, как только в управлении возникал вопрос, связанный со СМИ, Сазонов отказывался им заниматься, упирая на то, что в Конторе существует специальный Центр общественных связей, который и должен взаимодействовать с газетчиками и телевидением.

Но коль скоро он сгоряча пообещал начальнику, что решит вопрос со скандальными публикациями, Сазонов через журналиста Хинштейна вышел на корреспондента газеты «Коммерсант» Екатерину Запольскую. Хинштейн заверил, что она девушка бойкая и ничего не боится.

Сазонов прямо рассказал Екатерине о возникших проблемах и пообещал снабжать эксклюзивными фактами при одном простом условии, что статьи она будет писать соответствующие действительности и без оглядки на некоторые условности.

– У меня, Екатерина, уже есть неудачный опыт общения с «Комсомольской правдой». Я как-то дал туда уникальную информацию о героях-авиаторах, отличившихся при выполнении боевых заданий в ДРА, а мне ответили, что по официальным канонам пограничные войска в афганской войне не участвовали… Не хотелось бы, чтобы наше сотрудничество складывалось таким образом…

Запольская выслушала Сазонова, внимательно поглядывая на него серыми, лучистыми глазами:

– Что ж, Михаил Иванович! За эксклюзив буду признательна. А поскольку врать я не умею, значит, буду писать честно. Главное, чтобы подходящий информационный повод нашелся…

– Ну, за этим дело не станет… – пообещал Сазонов и поведал Екатерине некоторые подробности дела Сатрапа.

Запольская сработала быстро и уже в первой статье все расставила по своим местам, вызвав при этом некоторое недовольство сотрудников Генеральной прокуратуры.

– Откуда у этой журналистки такое знание деталей дела? Такая профессиональная расстановка акцентов? – удивился заместитель Генерального прокурора по следствию управления Катышев: – Мы только двадцать восьмого апреля получили дело Сатрапа по подследственности, а «Коммерсант» уже пишет об этом… Вы разберитесь, Михаил Иванович. Мне кажется, что утечек в прессу по делу слишком много.

Сазонов резонно заметил:

– Михаил Борисович, так это же Генеральная прокуратура ведет дело, а не я. Пока я лично полгода работал по Сатрапу, все было шито-крыто. А как только дело у вас оказалось, сразу же статьи в газетах пошли…

– Ладно, Михаил Иванович, ты не перекладывай с больной головы на здоровую. Мы все и за все в ответе! А с журналисткой все-таки потолкуй…

Сазонов решительно заступился за Запольскую:

– У нее статьи, Михаил Борисович, хоть и хлесткие, но нам на пользу. Во-первых, самим фактом своего появления на страницах популярной газеты активизируют разработку эпизодов дела. Во-вторых, создают правильный общественный резонанс. А то в «желтой» прессе сплошное вранье, а народ верит!

Катышев, подумав, согласился:

– Да, в этом ты прав, Михаил Иванович. Резонанс нам не помешает, а то слишком много у наших подследственных появилось защитников разного рода… То тюлень позвонит, то олень…

Сазонов уже и сам почувствовал «сопротивление материала». Задержанные им Сафронов, Лошаденков и Янковская успели настрочить в Генеральную прокуратуру заявления о неправомерности их ареста, направили многостраничные жалобы Президенту страны, в Конституционный суд России и даже в Международный суд в Гааге.

Шло давление на Контору и с другой стороны. Руководители МВД, Следственного комитета и ГУИНа не одобрили аресты их сотрудников, проведенные управлением экономической контрразведки без согласования с ними. С их стороны тоже начались гневные телефонные звонки в Генеральную прокуратуру и в администрацию главы государства.

Благодаря высоким покровителям, полковника Жихарева сразу же после задержания пришлось отпустить на подписку о невыезде. За него вступился начальник Высшей школы милиции генерал Вицын, который вот-вот должен был стать членом Конституционного суда Российской Федерации. Отказать ему в ходатайстве и поручительстве даже Генеральная прокуратура не захотела. Так же недолго пробыла в следственном изоляторе и адвокатесса Янковская. Уже в июне она, как мать-одиночка, была отпущена на подписку о невыезде и вскоре ударилась в бега.

– Ищи, Миша, – распорядился ведущий следствие «важняк» из Генпрокуратуры Гуженков. – Объявляй беглянку во всероссийский розыск!

«Как будто мне больше заняться нечем, как эту прохиндейку искать…» – нахмурился Сазонов, – на него Виктор Леонардович уже повесил пару новых дел. Но поисками все же занялся.

Любовница Сатрапа Наталья Янковская была женщиной невыразительной, но умело привлекала к себе мужчин, пользуясь служебным положением. Еще в конце восьмидесятых, защищая главарей солнцевской преступной группировки, она со многими из них была в близких отношениях. Янковская относилась к той омерзительной категории адвокатесс, о которых даже сотрудницы из технической службы, многое повидавшие, докладывали с плохо скрываемым презрением:

– Объект «Натали» посетила подзащитного Ерпылева в комнате для встреч в СИЗО «Матросская тишина». Ерпылев спросил: «Простынь принесла?» – «Принесла!» Далее – «п/а»…

«П/а» назывался в сводках интимный процесс между представителями разных полов. Такие интимные встречи адвокатессы были неоднократно зафиксированы техслужбой не только с Ерпылевым, но и с подзащитным N, с арестованными Z, Y и так далее по списку…

Янковская не только сама не гнушалась ложиться в постель со всеми оказавшимися в поле ее адвокатской деятельности представителями криминальной среды, но и свою несовершеннолетнюю дочь Алису сделала наложницей бандитов, устроив у себя в квартире настоящий притон. Это довело Алису до попытки суицида. Ее нахождение в одной из московских больниц нашло отражение в материалах дела.

Янковская проходила по большинству эпизодов о даче взяток должностным лицам, принимала личное участие в развале сразу нескольких уголовных дел. Из всех подельников, пожалуй, только Сафронов мог бы с нею конкурировать.

Немудрено, что, выйдя из СИЗО, Янковская намеревалась выехать из страны. Помочь в этом ей обещала родная сестра Лидия, работающая судьей. Учитывая эту информацию, Сазонов направил оперативников по всем ему известным адресам, – ни по одному из них Янковскую найти не удалось. С дочерью и близкими друзьями, телефоны которых немедленно поставили на контроль, она не связывалась, где-то затаилась.

Сазонов понимал, что единственная ниточка, которая может привести его к Янковской, – ее высокопоставленная сестра. Но беда была в том, что по действующему законодательству к судье ни «прослушку», ни «наружку» не приставишь. Действуя строго по закону, Сазонов даже побеседовать с ней не мог. Но для пользы дела он рискнул пойти на некоторые нарушения: негласно приставил к Лидии «топтунов» и лично явился к ней в кабинет.

– Зачем вы пришли? Вы же знаете, кто я такая! – возмутилась судья, точная копия своей сестры, только еще и с апломбом.

– Да, ваша честь, знаю, – как можно более вежливо отозвался Сазонов. – Но в данном случае я пришел к вам не как к судье, а как к ближайшей родственнице подследственной Янковской, с которой мы никак не можем выйти на связь. Вы знаете, где сейчас находится ваша сестра? Мы переживаем, жива ли она… Вы же – опытный юрист, мне ли вам объяснять, что криминальным структурам такие свидетели, как ваша сестра, не нужны… Я лично очень заинтересован, чтобы ваша сестра была жива и здорова. Апеллирую к вашему профессиональному опыту, объясните сестре: если мы сами найдем Наталью, то она будет сразу арестована, а если же явится добровольно, останется на подписке о невыезде. И кому как ни вам понимать, что в судебной практике те, кто арестован до суда, чаще всего идут на зону, а те, кто дожидался суда на подписке о невыезде, обычно получают условные сроки…

– Ваши аргументы, подполковник, меня не убедили. Там, где сейчас находится Наталья, ей находиться куда безопаснее, чем под вашим надзором…

– В любом случае прошу вас, ваша честь, посодействуйте, чтобы Наталья немедленно связалась со мной, – широко улыбаясь, попросил Сазонов.

Судья пообещала посодействовать, но обещание свое не исполнила.

«Наружка» заприметила, что она несколько раз кому-то звонила с таксофонов, выезжая для этого в разные районы столицы. Зафиксировать номер абонента, с которым она связывалась, никак не удавалось, ибо таксофоны прослушивались только в определенных районах Москвы и только при проведении специальных мероприятий.

Сазонов связался с оперативниками из МУРа и попросил их тоже позвонить судье и поинтересоваться, где находится Наталья Янковская.

Этот разговор в рабочем кабинете судьи был неофициально записан:

– Лидия Кузьминична, здравствуйте! Вас беспокоит майор Петров из Московского уголовного розыска.

– Что вам надо, майор? Вы отвлекаете меня от работы, – по голосу судьи было слышно, что она недовольна.

– Мы бы хотели узнать у вас, где находится Янковская Наталья Кузьминична. К нам поступила ориентировка на ее всероссийский розыск.

Судья разозлилась:

– Не знаю я, где Наталья Кузьминична. И знать не хочу! Зачем вы мне звоните? Неприятности себе на голову ищете?

– Простите, Лидия Кузьминична, но ваша сестра пропала, место ее нахождения неизвестно. Ни ее дочь, ни вы, как ее ближайшие родственницы, заявление о пропаже не подаете… Мы по закону обязаны искать пропавших граждан…

– Если закон вас обязывает, значит ищите! А меня попрошу больше не беспокоить!

Положив трубку, судья разразилась проклятьями:

– Совсем обнаглели эти ФСК и МВД! Первые – сами поймать не могут, ментам звонят, против меня настраивают! Вторые – совсем мышей не ловят, под дураков косят… Ну, погодите, станет с вас, и с тех, и с других!..

Она тут же поехала к очередному таксофону. На этом и попалась. «Топтунам», изображавшим влюбленную парочку, целующуюся неподалеку от телефонной будки, удалось не только подслушать, о чем судья говорила, но и установить номер, по которому она звонила.

– Ната, дорогая, здравствуй! – сказала судья. – Представь, какие у нас тупые менты и чекисты. Если их запрячь в одну упряжку, так это будет самая никудышная упряжка в мире! Сегодня звонил один, даже не знаю, из ментуры или из Конторы… Уточнял твой словесный портрет. Ты знаешь, они тебя все еще блондинкой считают и по этой примете ищут. А ты уже месяц – брюнетка! Идиоты!..

Тут она так заливисто рассмеялась, что едва не заставила захохотать «топтунов». Насмеявшись вдоволь, судья вернулась в суд.

А оперативникам по имеющемуся номеру телефона не составило уже никакого труда определить адрес съемной квартиры, где скрывалась Наталья Янковская.

Сазонов позвонил знакомому милиционеру из столичного главка, с которым когда-то служил в кадрах особого отдела по Внутренним войскам, и попросил:

– Юра, дай пару оперативников, еду на задержание…

– Зачем тебе мои? – удивился тот. – У тебя же свои есть…

Сазонов пояснил:

– Твои каждый день по десять – двадцать задержаний проводят, а у моих такого опыта нет. Вот возьму Янковскую, привезу к вам в СИЗО, меня там замучают вопросами: а она привита, а она помыта, а педикулеза нет? Зачем мне заниматься несвойственным делом?

– А мне зачем?

– Как это зачем? «Палку» себе поставишь – задержана преступница, находящаяся в федеральном розыске…

– Уговорил, речистый… «Палка» в зачет никогда лишней не бывает…

Уже через пару часов заметно похудевшая брюнетка Янковская с паспортом на другое имя, к ее величайшему расстройству, была задержана милицией и водворена в следственный изолятор МВД.

2

Весь девяносто четвертый год Москву и ее окрестности сотрясали заказные убийства. Более пятисот кровавых преступлений стали своеобразным мировым антирекордом, обогнав легендарный бандитский Чикаго тридцатых годов.

В Москве шла кровавая война между местными и приезжими ОПГ. Так или иначе, в это противостояние оказались втянуты все силовые структуры: одни «крышевали бандитов», другие боролись с ними и с их «крышей в погонах», третьи фабриковали на тех и других уголовные дела или разваливали их.

В конце марта в подмосковной Балашихе были убиты единственный среди чеченцев «вор в законе» по кличке Султан и его телохранитель. Первого апреля при выходе из дома тяжело ранен заложенным взрывным устройством друг Султана и «вор в законе» по кличке Роспись, убит его телохранитель Сергей Шайхулин. Пятого апреля на выходе из Краснопресненских бань из малокалиберной винтовки с оптическим прицелом расстреляли криминального авторитета, предпринимателя и спортсмена Отари Квантришвили. Получив тяжелые ранения, он скончался по дороге в больницу. Лидера кутаисской ОПГ, «вора в законе» Чхиквадзе по кличке Квежо, осуществлявшего контроль над гостиницей «Академическая», застрелили вместе с супругой двенадцатого апреля в собственной постели в квартире дома по Ленинскому проспекту.

Седьмого июня возле дома приемов «ЛогоВАЗа» взорвали «мерседес» представительского класса с находящимися внутри предпринимателем Борисом Березовским, его водителем и охранником. Водитель погиб на месте, охранник и восемь случайных прохожих были ранены, а Березовский отделался легким испугом и несколькими царапинами. Этим покушением, которое вызвало широкий общественный резонанс, занимался прежний начальник Сазонова и возглавляемый им отдел. Особенно шустрил при этом, втираясь к олигарху в доверие, подполковник Литвиненко…

«Этот любитель крысятничать просто так шустрить не станет, – подумал тогда Сазонов. – Очевидно, старается для каких-то своих, шкурных целей…»

По версии следствия, организатором преступления против Березовского выступил известный криминальный авторитет, лидер ореховской преступной группировки Сергей Тимофеев по прозвищу Сильвестр. В сентябре этого же года он сам стал жертвой покушения. Его взорвали в автомобиле на 3-й Тверской-Ямской улице.

От бандитских имен и кличек, мелькающих в оперативных сводках, от длинного перечня жертв или объектов покушений, у Сазонова уже рябило в глазах. В ходу у коллег из МВД был тогда принцип «СДД – сожрите друг друга», дескать, без всех этих убитых и взорванных отморозков земля чище будет. Но в числе погибших во время криминальных разборок оказывались не только те, у кого руки и тела в синих наколках, а простые законопослушные граждане и даже играющие поблизости дети.

Десятого ноября в подъезде своего дома выстрелом в голову из ракетницы убили председателя правления Российского фонда инвалидов войны в Афганистане Михаила Лиходея. Хотя к деятельности фонда у налоговиков и милиции имелись немалые претензии, это убийство глубоко задело Сазонова как офицера и ветерана афганской войны…

Погибали и пропадали бесследно и те, кто «крышевал» и обслуживал королей преступного мира: милицейские и прокурорские чины, следователи, адвокаты. Отдельная охота велась на свидетелей преступлений, задержанных членов преступных группировок, которых хотели заставить замолчать.

Сазонову даже пришло в голову, что Сатрап и его подельники должны быть ему признательны за то, что сейчас находятся в охраняемом СИЗО и не подвергают свои непутевые жизни опасности оказаться под перекрестным огнем во время бандитских разборок. Он вспомнил, как в восемьдесят третьем, после взрыва на пограничной заставе, благодарили его, молодого опера, старослужащие, которых ротный по просьбе Сазонова успел перевести в пограничный отряд и тем самым спас от мести сержанта Серикова, не вынесшего издевательств и решившего отомстить.

Но Михаил Иванович Сафронов не собирался благодарить Контору за теплое и относительно безопасное место на нарах.

Оперативники из Лефортово сообщили Сазонову, что на разработчика дела Сатрапа прошел заказ. Сафронов заказал убийство своему бывшему сокамернику, чья фамилия пока не известна. Вскоре в московское управление Конторы явился с повинной некий Парусов. Он заявил, что Сафронов Михаил Иванович поручил ему убрать одного дотошного комитетчика, который ему житья не дает. При этом Парусов указал, что объектом является Николай Одноколов. Он якобы и есть разработчик, а деньги Сафронов обещал вручить Парусову через посредника сразу же по исполнении заказа…

– Почему же вы пришли с повинной? – спросили у Парусова.

– А что, я дурак, что ли – в комитетчика стрелять, самому себе лоб зеленкой мазать… – объяснил Парусов.

«Но почему Сатрап заказал Колю Одноколова, ведь инициатор я? – задал себе вопрос Сазонов и сам же на него ответил: Одноколов у Сатрапа на квартире первым обыском руководил… Вот Сатрап его за меня и принял…» – и пошел докладывать о происшествии начальнику.

Виктор Леонардович завелся с полоборота:

– Разберись ты с этим Сатрапом! Вот негодяй: уже на шконке чалится, а туда же – мстить удумал… Давай-ка созвонись с московскими коллегами, пусть имитируют покушение на Одноколова: подъезд, выстрел в упор, свиная кровь, и все снимают на камеру… Картинку покажем по НТВ! И посредника на передаче денег Парусову возьмем! А уж там мы Сафронова докрутим… Добавим ему ко всем его деяниям эпизод с покушением на сотрудника – мало не покажется!

Сазонов возразил:

– Не думаю, что это решит проблему. Ну, предположим, сработают москвичи хорошо и ничего не сорвется: Парусов в последний момент в отказ не пойдет, в бега не подастся, и заказчик на телевизионную подставу поведется, посредник будет взят на передаче денег и Сафронова нам сдаст… А ведь может получиться иначе: Парусов в самый ответственный момент соскочит. Отпустят его после явки с повинной на подписку о невыезде, а он возьмет да и рванет куда-нибудь. Или посредник что-то заподозрит и не явится с деньгами… Или заказчик, в прошлом – опер, не поверит телекартинке… К тому же и явка с повинной несостоявшегося киллера, и задержание посредника не снимают реальной угрозы для жизни Одноколова. А может, подстраховался Сатрап и сделал заказ еще кому-то…

Начальник слушал молча, покачивая из стороны в сторону головой, как китайский болванчик.

– Нам, Виктор Леонардович, – продолжал убеждать Сазонов, – Сатрапа надо так приземлить, чтобы навсегда отбить охоту чекистов заказывать!

– Вот и я о том же говорю! – удивительно быстро согласился Виктор Леонардович. – Так что будешь делать?

– Разрешите сесть и подумать, товарищ полковник? Предложения доложу вам через час-другой.

– Давай, Миша! Думай! Только не затягивай…

Но Сазонова подгонять было не надо. Он переживал за Одноколова и надеялся, что верное решение найдется быстро, придет свыше, упадет, как яблоко на голову Ньютону. Так у него всегда случалось в экстремальной ситуации.

Так оно и вышло. Не успел он дойти до кабинета, как его осенила идея использовать прошлогоднюю запись разговора Сафронова с Михасиком. Эту запись он получил при помощи «пуговки», незаметно опущенной Сатрапу под подкладку пальто и так же незаметно потом извлеченной оттуда техслужбой.

Сазонов быстро написал план действий по нейтрализации угрозы со стороны Сатрапа, утвердил его у Виктора Леонардовича и немедленно приступил к исполнению.

Прежде всего извлек из своего сейфа все кассеты с записями «прослушки» по делу Сатрапа. Хранил их, чтобы еще раз прослушать и выбрать те, которые можно легализовать и передать следствию. Свидетельством, которое примет суд, становились только те записи, которые были рассекречены в установленном порядке. Все остальные могли быть только подсказкой для следователей и судей о том, что на самом деле происходило с задержанным в то или иное время, с кем он общался и что говорил.

Пленка переговоров Сафронова с Михасиком относилась как раз к этой категории. Использовать ее в суде, чтобы не светить секретную разработку, было нельзя, но повлиять на Сатрапа с ее помощью представлялось Сазонову вполне реальным. Он отдавал себе отчет, что Сафронов – тертый калач, его на мякине не проведешь. Разговор предстоит непростой, и важным аспектом в нем является то, что Михасик в настоящее время скрывается в Швейцарии и быстро связаться с ним у Сафронова не получится. Тем более в Москву поступил запрос от швейцарских правоохранителей, в котором просили подтвердить принадлежность Михасика к криминальному сообществу.

Прежде чем отправиться в СИЗО и напомнить Сафронову памятный разговор с лидером солнцевских братков, Сазонов встретился с одной из любовниц Сатрапа – сотрудницей адвокатской конторы № 7 по фамилии Урина.

Сазонов вызвал ее к себе еще накануне. Урина в деле Сатрапа проходила как свидетельница и приглашение в Контору восприняла спокойно.

Она должна была опознать голос Сатрапа на одной из записей, но почему-то заупрямилась, и следователь генеральной прокуратуры Гуженков попросил Сазонова провести с ней профилактическую беседу.

Урина пришла в назначенное время, уселась на предложенный стул, всем видом показывая, что Сазонов ничего от нее не добьется. Желая сделать эту замужнюю даму бальзаковского возраста сговорчивей, Сазонов включил запись из квартиры Сафронова, где протекало одно из любовных свиданий, в котором она и Сафронов были главными действующими лицами.

Запись была довольно качественной, и голоса Уриной и Сафронова явственно различимы.

– Вы можете подтвердить, что мужской голос на пленке принадлежат Михаилу Ивановичу Сафронову, а женский – вам? – спросил Сазонов.

– Нет, не могу. Я не знаю звучащие на пленке голоса.

– Но это же вы, Матильда Павловна…

– Нет, это не я.

Сазонов снова нажал на клавишу магнитофона, и кабинет наполнился звуками любовных утех.

– Хорошо, – загадочно сказал он. – Тогда мне придется пригласить для опознания вашего уважаемого супруга. Думаю, он сумеет отличить голос собственной жены от всех остальных…

Урина вспыхнула:

– Ну зачем вы так сразу? Не надо никуда моего мужа вызывать! У него больное сердце… Я согласна сотрудничать.

– Вот и хорошо, – одобрил ее решение Сазонов. – Тогда договоримся так. Завтра вас, Матильда Павловна, пригласят в Генеральную прокуратуру, чтобы зафиксировать в официальном протоколе, что вы опознали голос Михаила Ивановича Сафронова. После чего ваши голоса отправят на фоноскопическую экспертизу. Надеюсь, вы не откажетесь от своих слов или все же надо вызывать туда и вашего супруга?

Урина гневно зыркнула на него, словно хотела испепелить своим взглядом, но подтвердила, что голос Сатрапа завтра опознает под протокол и присутствие ее мужа для этого совсем не обязательно.

– Я рад, что мы поняли друг друга, Матильда Павловна… – Сазонов тут же позвонил следователю Гуженкову и сообщил ему, что свидетельница Урина обещала сотрудничать со следствием и на завтра для нее можно заказывать пропуск.

Прежде чем расстаться с Уриной, Сазонов проделал еще один эксперимент, носящий скорее иррациональный характер: он неожиданно предложил свидетельнице прослушать запись, сделанную на пустыре, и опознать звучащие на ней голоса. Она уверенно указала, что один из голосов на пленке принадлежит Сафронову, а второй ей вовсе незнаком.

Сазонов воспринял слова Уриной с чувством удовлетворения: она выступила как независимый опознаватель, и это обстоятельство придавало ему перед разговором с Сафроновым дополнительную уверенность, что цель, которую он поставил перед собой, будет достигнута.

В приподнятом настроении Сазонов поехал в Лефортово.

Оперативники, с которыми он подружился еще по делу «оборотней», встретили Сазонова радушно и выделили ему для беседы с подследственным самое лучшее помещение.

– Эта допросная, Михаил Иванович, у нас только для высших чинов. Здесь недавно следователи из Генпрокуратуры Хасбулатова с Руцким допрашивали… – доверительно шепнул старший опер, пока Сазонов ожидал, когда приведут Сафронова. – Но для лучших друзей, как говорится, нам ничего не жалко! Обращайтесь, всегда поможем…

Сатрап, войдя в допросную, сразу узнал Сазонова и даже как будто не удивился тому, что видит именно его.

– Здравствуйте, гражданин начальник, – поздоровался он, с ухмылкой разглядывая Сазонова. – А я ведь еще в первую нашу встречу понял, что вы – конторский.

Пребывание в СИЗО не прошло для Сатрапа даром. Некогда румяное, округлое лицо его посерело и осунулось, на щеках – седоватая щетина, но взгляд остался по-прежнему острым, колючим…

Сазонов сухо поздоровался и предложил присесть на привинченный к полу табурет.

– Михаил Иванович, давайте не будем ходить вокруг да около. Перейдем сразу к делу…

– А мне вообще-то торопиться некуда, гражданин начальник, – снова, как опытный сиделец, отозвался Сафронов.

Сазонов сказал негромко, но внушительно:

– Ваш хороший знакомый – господин Михасик находится сейчас в Швейцарии… Вы, гражданин Сафронов, надеюсь, понимаете, что он покинул Россию совсем не для того, чтобы любоваться видами Женевского озера. Это явилось вынужденной мерой. Мы не будем сейчас говорить о причинах, побудивших вашего знакомого перебраться за «бугор». Куда важней то, что швейцарская полиция на днях предъявила господину Михасику обвинение в отмывании доходов, полученных криминальным путем, и одновременно обратилась к нам с просьбой предоставить им доказательства преступной деятельности этого господина в России. Как вы, наверное, догадываетесь, мы давно наблюдаем за деятельностью господина Михасика и возглавляемой им ОПГ, а посему обладаем довольно обширными материалами, свидетельствующими о такой противоправной деятельности. В том числе связанной с вами, Михаил Иванович. Послушайте, пожалуйста, одну запись.

Сазонов включил портативный магнитофон – и в допросной зазвучали голоса Михасика и Сатрапа.

Сафронов выслушал запись с каменным лицом.

– Вы узнаете кого-то на этой записи? – строго спросил Сазонов.

– Нет, не узнаю…

Сазонов едва заметно улыбнулся:

– Что ж, не свидетельствовать против себя – это ваше право… Я думаю, что вам и впрямь нет никакого дела до того, что правоохранительные органы Российской Федерации документы и аудиозаписи, изобличающие господина Михасика, отправят швейцарским коллегам… И я вас отлично понимаю: каждый несет персональную ответственность за совершенное им. Но ситуация такова, что вам, Михаил Иванович, все-таки лучше узнать говорящих и отнестись к моим словам со вниманием… Ведь сейчас у вашего знакомого не самые легкие времена. Он нервничает, напряжен, у него серьезные проблемы со швейцарским правосудием. Как вы думаете, что будет, если я отправлю эту запись не коллегам в Швейцарию, а самому Михасику? Поверьте, у нашего ведомства отыщутся каналы, чтобы это сделать быстро и минуя официальные власти.

Сафронов сидел неподвижно, но бегающие за стеклами очков глазки свидетельствовали о напряженной мыслительной работе.

Сазонов выдержал паузу и продолжил в той же доверительной манере:

– Догадайтесь, о чем подумает господин Михасик, не знающий доподлинно, из-за чего у него возникли проблемы в Женеве, когда прослушает эту запись, пришедшую к нему из России нелегальным путем? Очевидно, он начнет размышлять, не связаны ли с ней напрямую его нынешние трудности, и, конечно же, задастся вопросом, кто сдал его швейцарской полиции? Вы – человек опытный, поэтому понимаете, на кого из своих знакомых он подумает в первую очередь? Однозначно – на того, кто с ним находился во время разговора один на один на пустыре за Московским торговым центром. Он припомнит, что сам лично запись вашего разговора не вел, вас предварительно проверил детектором на наличие «прослушки», да еще и отвел подальше от машины… Больше ведь никаких свидетелей вашего разговора не было… Так какой же вывод сделает господин Михасик, находящийся в нервном состоянии из-за трудностей, возникших у него теперь? Вы, Михаил Иванович, знакомы с господином Михасиком много лет и понимаете, что он со стопроцентной уверенностью подумает, что именно этот собеседник, голос которого вы никак не хотите узнать, его и сдал. И захочет спросить с него так, как он умеет делать. Надеюсь, вы догадываетесь, что никакие стены даже самого охраняемого СИЗО тогда вас не защитят…

– Это не мой голос на пленке, – упорно, как мантру, выдавил Сафронов. – Вам никто не подтвердит, что это мой голос.

– Ну, зачем же так категорично? Во-первых, на записи голос ваш, и у меня есть свидетельница, готовая подтвердить этот факт. Она уже сегодня это сделала во время нашей беседы, а завтра сделает это под протокол. Во-вторых, господину Михасику никаких доказательств для подтверждения подлинности записи не надо, он ведь сам в разговоре участвовал… Я снова уповаю на то, что вы его характер знаете: он разбираться не станет. Даст команду и… – Сазонов улыбнулся так широко, как только мог, и посмотрел на потолок допросной, показывая Сафронову, что возмездие может прилететь хоть откуда.

Сафронов заметно напрягся, спросил с вызовом:

– Чего вы от меня хотите, гражданин начальник? Чтобы я сознался во всех тех абсурдных обвинениях, которые мне предъявляют? Это ж надо, сорок каких-то нелепых эпизодов на меня вешают… Вы вроде бы человек вменяемый, скажите, почему меня сразу не арестовали, а копили эти дурацкие эпизоды? Задача ФСК пресекать преступления, не допускать их, профилактировать тех, кто может коррупционные преступления совершить… Я в Верховный суд жалобу на вашу Контору накатаю, почему меня сразу не взяли, а тянули с арестом, пока не набрали целый вагон недоказанных эпизодов…

– Ну, доказывать – это не моя ипостась. Доказательствами занимается Генеральная прокуратура. А жалобы писать – ваше право. Только я бы вам этого не советовал, как человеку столь же вменяемому…

– Что же тогда вам от меня надо? – прищурился Сатрап, своим взглядом-буравчиком пытаясь проникнуть к Сазонову под черепную коробку.

– Я убедительно прошу вас, Михаил Иванович, чтобы вы сидели ровно, дышали в две дырочки и больше не помышляли ничего подобного, – строго сказал Сазонов, протягивая Сафронову копию явки с повинной, написанную Парусовым.

Сафронов, шевеля губами, начал читать. По мере прочтения его серое лицо пошло багровыми пятнами.

Сазонов оценил произведенный эффект: «Знает ведь, гаденыш, что покушение на жизнь сотрудника Конторы вкупе со всем остальным ему расстрелом грозит… Неужели и теперь не дрогнет?»

Но Сатрапа пробрало.

– Я все понял, гражданин начальник… Прошу прощения… Клянусь, что с этого дня буду сидеть ровно и дышать в две дырочки… – как проштрафившийся школьник пробормотал он и попросил отпустить его в камеру.

3

Как-то один писатель сравнил коррупцию с нездоровым подкожным жиром, блокирующим деятельность государственного организма, не давая ему развиваться и функционировать нормально. Для борьбы с этим бедствием «инженер человеческих душ» предложил ни много ни мало, а сделать липосакцию, то есть «нездоровый жир» откачать – реквизировать все наворованное. Но вот куда пойдут «откачанные» миллионы и миллиарды коррупционных денег, писатель не уточнил.

Сазонов понимал, что в современных условиях деньги, изъятые у одних коррупционеров, немедленно пойдут в карманы к другим коррупционерам из соседних начальственных кабинетов.

Борьба с коррупцией напоминала Сазонову прополку сорняков. В детстве вместе с братьями ему приходилось освобождать родные грядки от назойливых сорных трав. Работа – нудная, утомительная – все время на корячках и в наклон, и главное – бесконечная: только очистишь грядки, а через пару дней опять торчат между полезных растений мокрица, сурепка, пырей, лебеда… И снова надо выдирать сорняки, пока не созрели у них семена и, упав на землю, не наплодили новых побегов… Тут, срубая макушки и срезая мясистые стебли, тяпкой не справишься – дурную траву надо вырывать руками, выкорчевывать вместе с корнем.

Но всем отечественным сорнякам далеко оказалось до борщевика, завезенного на среднерусскую равнину из предгорий Кавказа как новая силосная культура… Никита Хрущев вознамерился при помощи борщевика увеличить заготовку комбикорма и обогнать США по надоям молока и производству мяса. К чему привело это новшество, Сазонов увидел на примере родного совхоза. В хозяйстве выполнили неразумное указание ЦК, потом с борщевиком на полях боролись десятилетиями: скашивали, выкорчевывали – он вырастал вновь; травили химикатами, вымораживали, жгли – ему все нипочем. С совхозных полей эта нечисть подобралась и к огородам селян.

Борщевик казался подобным сказочному дракону, у которого вместо одной отсеченной головы вырастают сразу три. Схватишься за стебель голой рукой – получишь ожог, а уж белое «молочко», выступающее на срезе, – самый настоящий яд! Сражения с борщевиком отнимали у юного Сазонова и его братьев много сил…

Вот и сейчас – такая же упорная, по сути бесполезная работа: обезвредишь одного взяточника, на его месте появляются несколько других… Доверенные ему под присмотр «милицейские грядки» надо было очищать от всех этих Баринов, Пиратов, Сатрапов с подельниками…

За Сазоновым закрепилось прозвище – «гроза ментов». Он видел, что не все сотрудники милиции, следственного комитета и прокуратуры, в силу разных жизненных обстоятельств или изъянов в воспитании, смогли справиться с искушением сразу и много заработать, но понимал, что в основной своей массе они Закону – не враги, а союзники. Те же, кто ненароком оказался вовлеченным в круг «оборотней в погонах», способны раскаяться, осознать свою вину и начать сотрудничать со следствием…

Таких примеров в деле Сатрапа было немало. Скажем, начальник следственного отделения по расследованию преступлений, связанных с организованной преступностью, следственного управления УВД Восточного административного округа Москвы Фатьянов. Сначала он охотно выполнял просьбы Лошаденкова, способствовал ему в развале дела Ракитина и получал деньги, но в дальнейшем заявил, что полностью признает свою вину, что не ведал того, что творил, когда доверился Лошаденкову как представителю Следственного главка, и дал на него все необходимые показания. В результате чего сам избежал уголовного преследования.

Еще одна «жертва желания улучшить свое материальное положение» – помощник межрайонного прокурора Коротких. Она упирала на то, что является матерью-одиночкой, воспитывает двоих несовершеннолетних детей, что пойти на нарушение закона ее побудила одна лишь нужда. Сазонов убедил эту запутавшуюся даму явиться в Генеральную прокуратуру с повинной.

Коротких пришла к следователю и заявила, что хочет сообщить об известных ей правонарушениях в системе правоохранительных органов, назвать имена всех сотрудников, кто давал и получал взятки за вынесения угодных взяткодателям наказаний для тех или иных подсудимых. Она раскрыла условные слова, используемые Сатрапом и его подельниками в переговорах друг с другом. Суд назывался у них «оркестром» (например, «Солнцевский или Преображенский оркестр»), судебное заседание – «концертом», прокурор фигурировал как «солист», судья именовался «дирижером», фигуранты значились «артистами», а денежные средства именовались «коробками конфет», «букетами цветов» и «рулонами обоев»…

Среди «раскаявшихся грешников» был и подполковник милиции Коптин, один из руководителей Института повышения квалификации сотрудников МВД в Домодедово… Он, по примеру заместителя начальника солнцевского уголовного розыска Тимощенко, взял деньги для организации развала одного из уголовных дел, но конкретных шагов для реализации поручения не предпринял.

– Деньги мне были очень нужны для лечения матери… – оправдывался он.

Посовещавшись, Сазонов и следователь Мартышин решили, что роль Коптина в паутине Сатрапа являлась несущественной и сажать его не стоит, учитывая предыдущую честную службу… Конечно, если он будет помогать в раскрытии дела.

Сазонов к девяти часам утра вызвал Коптина к себе на Лубянку и лично отвел к Мартышину, который сидел в здании областной прокуратуры в Малом Кисельном переулке. Все это было рядом с большим комплексом зданий, принадлежащих Конторе, где Сазонов трижды учился на курсах и где в годы войны на пятимесячных месячных курсах обучался его дядя Макар Григорьевич.

Передав Коптина с рук на руки следователю, Сазонов вернулся к себе, с головой погрузился в решение других насущных вопросов. Как обычно, засиделся дотемна и собрался уже поехать домой, когда позвонил Мартышин и попросил срочно прибыть к нему. Оказалось, что Коптин не только отказался сотрудничать со следствием, но и «пошел в полное отрицалово и в несознанку».

– Весь день вдалбливаю ему, высококвалифицированному юристу, что надо сотрудничать, а он ни в какую! Объясняю, что Сафронов и Лошаденков уже находятся в СИЗО, а другие подельники, показавшие на него, живут под подпиской о невыезде. Говорю: ты ведь тоже на нары пойдешь, а он не верит… – пожаловался Мартышин Сазонову в коридоре, умышленно оставив открытой дверь в кабинет, где сидел Коптин. – Давай-ка, Михаил Иванович, определяй его в Лефортово…

– Юрий Иванович, да как же я клиента в Лефортово на ночь глядя смогу определить? – подыграл ему Сазонов. – Разве что в изолятор временного содержания МВД, на Петровку… Правда, там запахи стоят такие, что нос воротит…

– Ну, ты уж постарайся, – подмигнул ему Мартышин, – да, побудь пока с задержанным, а я схожу к коллегам, кофейку хлебну. Весь день маковой росинки во рту не было…

– Не забудьте, Юрий Иванович, у заместителя Генпрокурора бумаги подписать для оформления нашего клиента на новое место жительства… – Сазонов прошел в кабинет следователя, сел на его место и начал демонстративно по телефонам оперативной связи названивать в Лефортово и на Петровку.

Коптин сидел на стуле, развалясь, мол, сам мент, знаю все эти штучки – один блеф.

Но спеси в нем заметно поубавилось, когда Сазонов договорился с руководством Лефортово о размещении задержанного Коптина в общей камере и позвонил Виктору Леонардовичу:

– Товарищ полковник, прошу прислать машину к областной прокуратуре, и пусть охрана оружие для меня захватит и наручники для задержанного…

Спустя полчаса на пороге кабинета Мартышина возникли майоры Андрей и Сергей, с пистолетами под мышкой, с наручниками и в весьма раздраженном настроении – начальник вернул их на службу уже по дороге домой.

Тут Коптин вовсе сник.

– Вы не могли бы перенести допрос на завтра? – обратился он к Сазонову. – Утро вечера мудренее… Я еще раз все обдумаю дома и, наверное, буду сотрудничать со следствием…

– Увы, гражданин Коптин, на завтра разговор перенести не получится: или вы прямо сейчас все решаете со следователем, ведущим дело, или поедем в СИЗО…

– По закону следователь не имеет права меня допрашивать ночью… – как за последнюю соломинку ухватился Коптин за правовые познания.

Мартышин, вошедший в этот момент в кабинет, добродушно заметил:

– Но вы же сами стали настаивать на явке с повинной в такой неурочный час… Как я мог отказать законопослушному гражданину в его желании помочь органам следствия?

И Коптин тут же превратился из обвиняемого в коррупции в добропорядочного свидетеля…

Сопоставляя характеристики людей, с которыми ему пришлось столкнуться по делу Сатрапа, Сазонов вдруг вспомнил оценочную шкалу инженера авиаэскадрильи Радченко, с которым служил в пограничной авиации. Великий выдумщик, Радченко всех своих сослуживцев оценивал по шкале – от амебы до альбатроса, для отдельных особей находя промежуточные хлесткие эпитеты: «амеба обыкновенная», «неразумное беспозвоночное», «активное членистоногое», «баклан громогласный», «истинный буревестник» и «сильнейший альбатрос». К самой достойной категории «альбатросов» он относил асов-вертолетчиков Колю Гаврилова и Виктора Захарова. «Буревестником» называл замполита эскадрильи Сазонова. А «беспозвоночным талантливым» окрестил прапорщика Лащова, известного бабника, пьяницу и художника, лучше которого никто во всем гарнизоне не умел пририсовывать новые звезды на груди бровастого генсека и его седовласых товарищей по Политбюро.

Сазонову вдруг пришло в голову, что если оценочную шкалу «отзеркалить», сделать со знаком минус, перевернув, как пирамиду, вершиной вниз, то она вполне подойдет для характеристики «оборотней в погонах», которых ему приходится выкорчевывать. На своей схеме по делу Сатрапа он простым карандашом дописал в кружках с фамилиями фигурантов соответствующие метафоры: Коротких – «амеба обыкновенная», Янковская – «амеба подлая», Клестов – «криминальное членистоногое», Лошаденков – «баклан обыкновенный». Сатрап, конечно же, в этой иерархии заслужил звание «алчного альбатроса», а Жихареву лучше всего подошло прозвище «буревестник вербовочный»…

Полковник милиции Жихарев в деятельности «преступного синдиката», как газетчики окрестили группу Сафронова, играл важную роль – участвовал в отборе и вовлечении в криминальную деятельность слушателей своего вуза и его выпускников, которые могли оказаться полезными в развале уголовных дел, запутывании расследования и принятии определенных неправомерных решений…

У Сазонова на этого правоведа, профессора и доктора наук давно руки чесались. Была в наличии запись «прослушки», на которой Жихарев с Сатрапом обговаривали, как наказать одного из соседей полковника по даче. Сосед, между прочим, являлся криминальным авторитетом, и сам факт этого Жихареву мешал спокойно спать. Сначала решили при помощи слушателей школы милиции похитить сына авторитета, выманить авторитета в условленное место – и в конце концов обоих сжечь… Для любого другого наличия такой записи было бы достаточно, чтобы надолго видеть небо в клеточку. Но уж больно высокие покровители у Жихарева имелись: Морщаков из Конституционного суда и кандидат для избрания туда Вицын. Также горой встали за своего коллегу – заслуженного работника высшей школы, известного профессора и «светила юридической науки» – представители правового научного сообщества… Благодаря всем этим заступникам, в течение полугода, пока Сафронов и Лошаденков сидели в СИЗО, Жихарев находился под подпиской о невыезде, продолжал учить слушателей Высшей школы милиции, выставлять им оценки по профилактике преступлений и правонарушений. Сазонов, представляя этого типа вещающим на кафедре, начинал свирепеть от праведной злости, ибо уже самим фактом своей безнаказанности Жихарев сбивал молодых правоохранителей с пути истинного.

Однажды Сазонов поделился своими грустными размышлениями со следователем Мартышиным, и они вдвоем разработали простой, но достаточно эффективный план задержания Жихарева и доставки его в следственный изолятор.

Сазонов лично, одну за другой, через определенный промежуток времени отвез три повестки, обязывающие полковника милиции Жихарева явиться на допрос в Генеральную прокуратуру, и опустил их в почтовый ящик в подъезде его дома. При этом Сазонову по данным «наружки» было известно, что жил Жихарев на своей подмосковной даче.

Он не заглядывал на квартиру, где, согласно подписке о невыезде, должен был проживать, и ни разу на допрос не явился. Тогда Сазонов вместе с майорами Андреем и Сергеем приехал к нему на дачу и объявил, что Жихарев задержан как злостный нарушитель установленных правил. Прямо с дачи его и повезли в Лефортово, благо сумка с необходимыми вещами у Жихарева была с собой.

По дороге Сазонов вспомнил, как первый раз проводили обыск в рабочем кабинете полковника милиции, в его квартире и в личном автомобиле. Ничего криминального тогда не нашли. Но в багажнике его машины обнаружили сумку с комплектом вещей, необходимых арестованному. Сазонов тогда рискнул и из школы милиции поехал к Жихареву на квартиру в его машине. Следователь и оперативники двигались за ними на другой.

Грузный, мрачного вида Жихарев, точная копия гоголевского Ноздрева, вел свою иномарку по МКАДу на большой скорости, и у Сазонова даже возникла тревожная мысль: а не поступит ли полковник как японский камикадзе: «Действительно, что ему стоит резко вывернуть руль и бросить машину под какой-нибудь грузовик? Тогда и ему, и мне – крышка!» Но он старался свою тревогу не показывать и всю дорогу пытался завести с Жихаревым откровенный разговор.

– Евгений Семенович, а на какие деньги вы такую дорогую машину купили? – спросил Сазонов.

– Во «Властелине» выиграл, пока ее хозяйка Соловьева в бега не подалась… Вот бы вы, чекисты, кого следует ловили, а не честных сотрудников задерживали… – зло буркнул в ответ Жихарев.

Сазонов кивнул:

– Поймаем и Соловьеву… Только скажите мне, Евгений Семенович, если вы считаете себя честным сотрудником, зачем в багажнике автомобиля сумку с «комплектом арестанта» возите?.. Значит, все-таки грехи за собой чувствуете?

– У нас в России от сумы и от тюрьмы никто заречься не может…

– Так, может быть, лучше вам самому явиться с повинной, пока не поздно?

Жихарев помрачнел еще больше:

– Мне раскаиваться не в чем! Я будущих сотрудников милиции учу, как воров и мошенников ловить! Я этому делу всю свою жизнь посвятил!

Сазонов такого лицемерия вынести не мог:

– Если вы чему и учите молодых людей, то только тому, как обходить закон и крышевать преступников… Евгений Семенович, ну как с таким грузом жить? Вы же доктор наук, профессор, а помогаете разваливать уголовные дела…

– Я просто помогаю людям избежать милицейского беспредела! Меня просят помочь, найти честного милиционера в РОВД. Я им даю телефон сотрудника – и все!

Сазонов отлично знал, что дело обстояло иначе. Жихарев находил среди своих слушателей детей милицейских начальников, вызывал их к себе на кафедру и, заводя речь о хорошей оценке на зачете или экзамене, просил позвонить отцу или матери, чтобы помогли Сафронову… Родители для чад своих и рады были стараться.

– Это все и называется коррупция, товарищ полковник милиции!

На этот раз задержанный Жихарев сидел в машине молча и до самого Лефортово не проронил ни слова, только перед заходом в СИЗО глянул на Сазонова с ненавистью и сказал как отрезал:

– Надоел ты мне, подполковник. Уже возьмусь я за тебя…

Сазонов вспомнил про найденный под диваном в квартире Жихарева грязный носок и усмехнулся: мол, ну-ну, давай, берись…

Хотя поволноваться ему следовало бы: «ответка» вполне могла прилететь – уж больно в высоких эмпиреях обитал этот «буревестник вербовочный».

Сазонову в последнее время все чаще приходилось заниматься высокопоставленными чинами… Голова кругом шла от того, в какие высокие кабинеты проникла коррупция.

По делу «Барин», которое майоры Андрей и Сергей вели под его чутким руководством, проходили генерал Боронин – прокурор Кунцевского района Москвы, полковник из спецпрокуратуры в подмосковном ЗАТО и сотрудник из воронежской Конторы. Они приторговывали редкими и редкоземельными металлами, изъятыми как вещественные доказательства по другому делу. «Бизнес» оказался весьма выгодным: один грамм осмия на черном рынке стоил шестьдесят тысяч «зеленых»… Так что обогатились подельники на значительные суммы. Задержание и обыски прошли одновременно в Воронеже и в Москве. Чтобы избежать утечки, каждая из оперативно-следственных групп получила запечатанные конверты с заданием непосредственно в утро реализации. Сазонов вместе с «важняком» из Генпрокуратуры участвовал в обыске московской квартиры Боронина. В столе генерала Сазонов нашел три паспорта на «жигули» новой модели и передал их старшему следственной группы, предложив тут же осмотреть гараж генерала.

– В этом гараже нет света… – уклончиво сказал старший следственной группы. – Завтра рассветет и посмотрим, что у него там…

Наутро провели обыск в гараже и ничего не обнаружили, да и найденные Сазоновым паспорта на машины из вещдоков за ночь куда-то пропали…

Можно было бы поднять скандал, но Сазонов этого делать не стал – не захотел ссориться с Генеральной прокуратурой. Ему по делу Сатрапа предстояло еще продолжить работу с бригадой следователей под руководством Рогожникова…

И с такими условностями приходилось сталкиваться ему постоянно.

Одна из знакомых Сазонову судей Ирина Васильевна, у которой он подписывал очередное постановление на «прослушку» и которой при этом посетовал на коррумпированность, царящую в юридической среде, прямо сказала ему:

– Вы, Михаил Иванович, человек в системе случайный, многого не понимаете…

– Как это случайный? – искренне возмутился Сазонов. – Два десятка лет уже в органах: служил в военной контрразведке, потом пришел на Лубянку…

Ирина Васильевна рассмеялась:

– Вот-вот, я и говорю, что случайный: из военной контрразведки пришел на Лубянку… Да у вас в Москве ни рода, ни племени, ни знакомых, ни покровителей! А мы все тут родились, учились в одних и тех же институтах, много лет варимся в одном котле, как наши отцы и матери… Теперь уже дети у всех есть, у некоторых и внуки. И они здесь учатся, и им здесь надо будет работать… Понимаете, о чем я речь веду?

– Понимаю… – отозвался Сазонов. Он на своей шкуре уже убедился, с какой многоголовой гидрой ему пришлось столкнуться, в том числе и в мире судей…

Заместитель председателя Солнцевского межмуниципального суда Ильиных взял деньги от Коротких и способствовал изменению наказания уголовнику Ашунину. Коротких во время явки с повинной дала показания, что передала судье Ильину один миллион триста тысяч рублей за то, чтобы в суде было вынесено решение, не связанное с содержанием Ашунина под стражей… Коротких сообщила также, что по просьбе Сафронова обращалась к Ильиных по делу подсудимого Романова для назначения ему минимально возможного наказания, и Ильиных за десять миллионов рублей согласился решить этот вопрос. В марте 1994 года она передала судье еще тысячу долларов США за вынесение нужного приговора подсудимым Бодрову и Басариеву…

Казалось бы, все очевидно – взяточничество и коррупция налицо. Но возбудить дело против судьи мог только Генеральный прокурор, да и то – с разрешения высшей квалификационной коллегии судей. Но Генерального прокурора никак не могли назначить – его обязанности временно исполнял то один, то другой. Сазонов с ног сбился, пытаясь сдвинуть дело с мертвой точки. Но представители Генеральной прокуратуры не хотели обращаться в высшую квалификационную коллегию судей, боясь испортить отношения с судебным ведомством, с которым им еще работать.

Устав обивать пороги, Сазонов сам написал обращение в судебную коллегию от лица руководства ФСК. Судебная коллегия, после очередной длительной проволочки, все же вызвала на свое заседание Ильиных, а он просто проигнорировал приглашение и не явился. Уголовное дело против Ильиных (ведь без возбуждения дела ни о какой легальной оперативно-розыскной деятельности против судьи и помышлять было нельзя) все-таки было возбуждено исполняющим обязанности Генерального прокурора Ильюшенко, но спустя полтора месяца прекращено новым Генеральным прокурором под предлогом, что «прослушка» судьи не дала необходимых результатов. Да и какие результаты она могла дать, если Ильиных знал, что его слушают, и всех знакомых, звонивших ему, сразу же предупреждал об этом…

В результате Коротких испугалась и от своих прежних показаний отказалась и даже заявила, что умышленно оговорила судью, добавив к своим деяниям еще и оговор. А взяточник и коррупционер Ильиных продолжил и дальше безнаказанно вершить свое «правосудие» с криминальным душком…

Тут уж, как говорится, куда ни кинь, всюду – клин. С одной стороны, межведомственные коррупционные связи, с другой – жалобы во все инстанции арестованных подельников Сатрапа и недовольство руководства Конторы, которому приходится на эти жалобы как-то реагировать. С третьей – контрмеры высокопоставленных друзей арестованных коррупционеров, их попытки развалить доказательную базу, повлиять на свидетелей. Эти друзья начали контратаки на оперативников и участников следственной группы. Возбудили уголовное дело против следователя Владимира Михайловича Гуженкова – человека, по мнению Сазонова, кристально честного и преданного делу, к тому же тяжело и безнадежно больного… Все это не только било по рукам. От такого впору было и вовсе руки опустить!

И тут пришла подмога оттуда, откуда Сазонов, при всем своем богатом воображении, даже не ждал. Она пришла от того человека, которого вот уже несколько лет он мысленно, да и вслух, клял и винил во всем, что случилось с его страной, с его родной Конторой и с ним самим…

– Пляши, Миша! – как-то утром сказал Виктор Леонардович, помахивая перед его носом бумагой с угловым штемпелем ФСК и отметкой Администрации Президента Российской Федерации. Поперек страницы шла размашистая резолюция, написанная красными чернилами…

– Что такое, товарищ полковник? Ну, не томите, дайте посмотреть…

Виктор Леонардович с лучезарной, так ему несвойственной, улыбкой протянул Сазонову бумагу:

– Вот тебе, Миша, индульгенция на все случаи жизни… Сам визу наложил… Считай, что теперь у тебя козырный туз в рукаве на все случаи жизни имеется!

Сазонов пробежал глазами заголовок «Информационная записка о деле по разоблачению коррупции в среде сотрудников правоохранительных органов». В тексте упоминались фамилии Сафронова, Жихарева, Лошаденкова, внизу – подпись директора ФСК… Но главное – резолюция: «Дело довести до конца! Ельцин».

4

Конец девяносто четвертого года и начало девяносто пятого остались в памяти Сазонова как время смутное, темное и продажное. Отмеченное влиянием двух вроде бы противоречащих друг другу тенденций, но если хорошо подумать, то вытекающих одна из другой: война в Чечне и связанные с ней экономические и социальные процессы. В этот период произошли серьезные перемены и в общественном сознании, и в деятельности специальных служб, обеспечивающих государственную безопасность.

Эти очередные общественные сдвиги обернулись для Сазонова чувством неудовлетворенности собой и всем происходящим. Ощущение неотвратимости глобальных перемен рождало желание поменять что-то самому. Родись он поэтом, то непременно воскликнул бы по-пушкински: «Им одолело беспокойство, охота к перемене мест», но Сазонову было вовсе не до стихов…

Ножом по сердцу резанула начавшаяся кровавая война в Чечне. Эта бойня вызревала исподволь. Она стала ярким свидетельством неспособности людей, оказавшихся у власти, спрогнозировать ситуацию, на политическом уровне разрешить конфликт с мятежной республикой. Чечне сначала дали «суверенитета, сколько смогла проглотить», оставили все склады с оружием и боевую технику, когда выводили оттуда российские воинские части, а затем захотели снова сделать ее управляемой и послушной.

Считая эту войну по сути гражданской, не принимая сердцем случившееся, Сазонов стал всерьез подумывать о том, чтобы обратно перевестись в военную контрразведку, – нестерпимо больно было видеть героические мытарства родной армии. А она, пусть и неподготовленная к боевым действиям, разутая и раздетая, предаваемая политиками и высшим генералитетом, клявшимся на банкетах, что одним десантным полком Грозный будет взят за два часа, все-таки воевала и, вопреки всем обстоятельствам, мужественно выполняла противоречивые, а порой и безрассудные команды и приказы, поступающие сверху.

Российское общество, еще не отошедшее от событий октября девяносто третьего года, снова раскололось на два лагеря. Одна часть граждан поддерживала силовое решение вопроса в Чечне, сочувствовала федеральным силам. Другая – призывала дать чеченцам свободу и право выйти из состава Российской Федерации. Но Сазонов понимал, что делать это нельзя, это приведет к дальнейшему распаду страны.

Либеральное лобби на телевидении злорадствовало, демонстрируя сюжеты о массовой гибели российских военных в первые дни боев в Грозном, кричало о зверствах, якобы творимых «федералами» в чеченских городах и селах.

«Желтая» пресса на разные голоса смаковала отказ нескольких армейских генералов и старших офицеров ехать в Чечню. Истый службист Сазонов, может быть, впервые не осудил этих отказников, зная, что ими двигал не страх за собственную жизнь – эти профессионалы не раз рисковали собой и выполняли самые ответственные задачи. Поступить так их подвигло отсутствие нравственного мотива защищать режим, продолжающий грабить и предавать Отечество, которому они присягали. Но как офицер и одобрить такой поступок не мог: законы чести обязывали, когда идет война, быть в одном строю с боевыми товарищами.

О возможности своего перевода в военную контрразведку он поговорил с начальником. Но Виктор Леонардович это решение осудил:

– Ишь что удумал – воевать, а кто здесь дерьмо разгребать будет? Ты что, Михаил Иванович, не понимаешь, что чеченцы это так не оставят, сейчас теракты по всей России пойдут, кому же, как не нам, предотвращать их!

Сазонов доводам начальника внял, но в голове продолжал прокручивать разные варианты своей дальнейшей жизни. Однажды у него даже промелькнула мысль – вовсе уволиться в запас, благо выслуга, необходимая для этого, уже имелась. При этом он даже представить себе не мог, куда пойдет, если оставит службу…

Впрочем, не зря говорится, что дурные мысли лезут в голову только тогда, когда человеку заняться нечем. Служебные дела нарастали, как снежный покров этой зимой, признанной синоптиками одной из самых снежных за все столетие.

Между тем Виктор Леонардович ошарашил его еще одним поручением:

– Будешь заниматься инвестициями…

– Какими еще инвестициями, товарищ полковник? Война же идет… – посмотрел на него недоверчиво Сазонов, хотя уже знал, что их отдел на днях получил новое название – отдел по защите инвестиций.

Виктор Леонардович «немогузнаек» не любил:

– Обыкновенными инвестициями! – отрубил он. – Экономика страны кричит SOS! А ты у нас кто? Ты у нас и есть СОС… Вот и занимайся!

Сазонов с весны девяносто четвертого в самом деле был назначен старшим оперативным сотрудником в созданном тогда управлении экономической контрразведки ФСК России. В департаменте экономической безопасности – эта новая полковничья должность сразу получила у коллег хлесткую аббревиатуру, соответствующую международному сигналу бедствия.

Он все же попытался отговориться, задав начальнику бестолковый вопрос:

– Ну, а с терроризмом тогда кто бороться будет? Вы же сами говорили, что он теперь выходит на первый план!

Начальник ответил ему в унисон:

– Ты, Миша, и будешь заниматься терроризмом. Экономическим! А экономический терроризм, я тебе скажу со всей ответственностью, для современной безопасности государства страшнее обычного… Начальником направления у тебя будет… – тут Виктор Леонардович назвал одного из офицеров, с кем Сазонов когда-то служил в особом отделе КГБ при Внутренних войсках и еще с тех, давних пор, находился в приятельских отношениях. Но и это обстоятельство Сазонова никак не утешило.

– Виктор Леонардович, да я в инвестициях – ни в зуб ногой… Мне бы хотя бы одного колхозного счетовода в помощь, чтобы во всей этой экономике разобраться… – выдвинул он свой последний аргумент.

Начальник только усмехнулся:

– Зачем тебе счетовод, Миша? Ты же политэкономию в военном училище изучал… Если что-то подзабыл, раскрывай учебник и повторяй! Учение свет…

«Ага! Еще бы завет Ильича вспомнил – учиться, учиться и учиться…» – обреченно вздохнул Сазонов, но ответил по-уставному:

– Есть раскрыть учебник и повторить! – Провожаемый строгим взором Виктора Леонардовича, он отправился «работать по инвестициям», припоминая, где ему встречался этот термин.

«Ну конечно же в общественном транспорте!» – По дороге на службу и домой среди многочисленных объявлений, облепивших вагоны метро и салоны автобусов, предлагавших туры в экзотические страны и разнообразные товары – от иголок для швейных машин до прокатных станов, Сазонов видел несколько раз те, в которых фигурировали слова «инвестиционное предложение», «Хоперинвест», «Центринвест» и так далее и тому подобное…

Майор Андрей в «мировой паутине» нашел для Сазонова много научных статей и интервью с известными экономистами, помогающих понять смысл этой деятельности, сориентироваться на территории «дикого капиталистического рынка».

Теперь в повседневную практику Сазонова прочно вошли переговоры с руководителями инвестиционных компаний и кулуарные встречи с ними, в ходе которых обсуждались вопросы возможного сотрудничества и предлагалась защита от российского и международного криминала. От подобной защиты большинство из новых русских инвесторов наотрез отказывалось. Дескать, мы хорошо знаем, что такое Контора, мы вам не партнеры, а скорее – ваши клиенты, только вы сначала нас поймайте, а потом разговаривать по душам будем…

– Когда поймаем, уже поздно будет по душам разговаривать, – ласково улыбался собеседникам в малиновых пиджаках Сазонов, терпеливо объясняя им, что теперь, в новой России, все виды и формы собственности стали равны и государство готово не только бороться с хищениями, как это прежде делал ОБХСС, но и включиться в работу по защите инвестиций тех компаний, которые с государством ладят. Эти встречи и переговоры отнимали у него массу времени и сил и казались абсолютно бесперспективными.

Ведь никто не снимал с него ответственности за оперативное сопровождение следственных действий по делу Сатрапа. Правда, оно превратилось теперь для Сазонова из главной служебной обязанности в этакое служебное хобби. Впрочем, хобби порой требует куда больше внимания, чем основная деятельность, особенно если сталкиваешься с такими персонажами, как Сафронов и его подельницы.

Немало пришлось повозиться Сазонову с адвокатессой Янковской. Сначала, после ее розыска и повторного задержания, она пообещала дать все необходимые показания, если Сазонов устроит ее перевод из изолятора временного содержания на Петровке в Лефортово.

– Гражданин начальник, я не могу здесь больше оставаться, – причитала она. – Здесь вонь стоит несусветная и вши…

Сазонов знал, что запахи в милицейском ИВС в самом деле тошнотворные и вши в отдельных камерах тоже имеются. Но он знал также, что просьба адвокатессы основана на другой причине – малолетки, в камеру с которыми поместили Янковскую, несколько раз избивали ее и загоняли под шконку, при этом она визжала так, что весь изолятор проснулся…

– Все зависит от вас, Янковская. Если будете сотрудничать со следствием, я смогу устроить вам перевод и вы сможете спокойно дожить до суда и даже получить на нем условный срок вместо реального… Для вас такой исход – настоящий спасательный круг. Прислушайтесь к голосу разума. Вы же очень многое знаете и понимаете, что многие знания – это многие печали. На зоне с вами все что угодно случиться может…

– Да-да, гражданин начальник, я все понимаю, я буду сотрудничать, – пообещала Янковская и обманула.

Как только ее перевели в Лефортово, она тут же отказалась от своих прежних показаний и от дачи новых. Более того, еще и устроила для своих сокамерниц платную «адвокатскую контору» – стала за деньги консультировать их по вопросам права и выстраиванию личной защиты. Информацию об этом Сазонову немедленно донесли лефортовские опера. Он, в свою очередь, тут же написал рапорт начальнику СИЗО о нарушении Янковской режима содержания.

И снова Сазонову пришлось встречаться с ней, и вести долгие, увещевательные беседы, и грозить отправить назад, на Петровку… И так складывалось не только с Янковской, но и с другими фигурантами дела Сатрапа, юридически подкованными и изворотливыми…

Сазонов крутился как белка в колесе: писал отчеты, получал ценные указания от руководства, ходил по судебным инстанциям, чтобы добиться постановления на очередную «прослушку»…

Судья Ирина Васильевна, у которой Сазонов подписывал постановление на использование технических средств по очередному клиенту, спросила:

– Михаил Иванович, а вы лично знаете людей, на которых санкции берете?

Сазонов даже растерялся от такого неожиданного вопроса:

– Само собой разумеется, знаю. Я же их дело веду.

Судья мило улыбнулась:

– Тогда в следующий раз, когда ко мне в кабинет заходить будете, внимательно посмотрите на тех, кто в приемной сидит… Возможно, кто-то из ожидающих аудиенции лелеет мечту получить разрешение на «прослушку» вас самого. А другие хотят узнать, так сказать, по дружбе – не давала ли я санкций для их «прослушки». Это ведь информация с грифом «секретно». Представляете, сколько таких секретов из всех ваших секретных служб у нас в подшивках хранится и годами пылится в наших сейфах? Ну, я тайны хранить умею. А если найдется тот, кто пойдет на нарушение секретности из корыстных соображений или из любви к ближнему… – Она с легким кокетством посмотрела на него.

Этот, в общем-то случайный, разговор побудил Сазонова сесть и написать на имя руководства Конторы предложение, чтобы все подобные документы хранились только в делах у оперативных сотрудников.

К несказанному удивлению Сазонова, его предложение не затерялось среди служебных бумаг и было передано в один из комитетов Госдумы, которая оперативно внесла необходимые изменения в закон об Оперативно-разыскной деятельности.

«Спасибо, что услышали…» – тихо порадовался Сазонов.

Неожиданным событием стала для него международная премия, учрежденная фондом правоохранительных органов «Россиянин» и пресс-службой Конторы.

Сазонова наградили как лучшего оперативного сотрудника по делу Сатрапа.

Название дела в дипломе, конечно, не упоминалось, но об этом прямо сказал Сазонову Виктор Леонардович, отправляя его в андроповский кабинет в доме № 2.

В кабинете бывшего шефа КГБ в этот вечер было не протолкнуться: руководители ведомства, кино- и телеоператоры, артисты московских театров, представители гламурных изданий и столичных властей – шум, гомон, свет юпитеров…

Сазонова и еще девять лауреатов усадили за огромный стол, уставленный цветами. Руководитель центра общественных связей генерал Михайлов и президент международного фонда Сигарев крепко жали руки награжденным, вручали дипломы и пухлые конверты с деньгами. Громко гремела музыка, что-то бравурное пели приглашенные артисты. На фуршете звучали здравицы в честь лауреатов. Назойливые журналисты лезли с вопросами, как и за что именно герои торжества удостоены такого признания. Все лауреаты, и Сазонов в их числе, не привыкшие к такой шумихе, и более того, приученные соблюдать конспирацию, на вопросы отвечали уклончиво, ссылаясь на секретный характер своей деятельности.

Сазонов не удержался и потихоньку заглянул в конверт, который ему вручили. Там был миллион рублей, то есть чуть больше двух месячных должностных окладов сотрудника в ранге Сазонова.

«А шумихи-то, как будто по миллиону баксов вручили… А у президента фонда выражение лица и манеры, как у отъявленного уголовника… Наверное, и денежки, которые он выделил для наград, не без душка…» – усмехнулся своим мыслям Сазонов и тут же решил, что премию нужно пропить с коллегами, ведь успех дела, за которое он награжден, – это успех всей команды, а не его одного.

Решение новоявленного лауреата обрадовало его сослуживцев. Праздники у них в последнее время случались нечасто, а уж чтобы выпить на халяву – это, как говорится, дело совсем редкое. С Виктором Леонардовичем обсудили состав приглашенных на банкет и место, где его лучше провести.

Сазонов поделился своими мыслями:

– Виктор Леонардович, я предлагаю пригласить к нам девчат из управления оперативно-технических мероприятий. На восемьдесят процентов успех дела Сатрапа – их заслуга…

– Миша, не преуменьшай наш оперский вклад, – кисло улыбнулся начальник. – Вообще-то сотрудницы УОТМ – штатно-негласный состав и нам, по правилам Конторы, общаться с ними лично – табу!

Сазонов отшутился:

– Как говорится, если нельзя, но очень хочется, то можно… Пусть и у девчат праздник будет, они ведь тоже пахали…

– Ладно, – кивнул Виктор Леонардович, – с их начальницей я все согласую, а ты подумай, как нам мероприятие провести, чтобы потом комар носа не подточил… Только в клуб Дзержинского не суйся – там только официальные мероприятия разрешены и только сотрудникам из одного управления…

Сазонов почесал затылок, он как раз в клубе и решил место для банкета забронировать:

– А где же тогда сядем? И когда?

Начальник принял командирское решение:

– Садиться нам с тобой пока рано, а присядем мы у меня в кабинете… Накрывай поляну в ближайшую пятницу!

Закупался продуктами Сазонов вместе с майором Андреем – гением Интернета. Пока загружали снедь и выпивку в багажник машины, выделенной начальником, Андрей поделился:

– Я тут, Михаил Иванович, справки навел, что это за фонд такой, который тебя осчастливил наградой…

– Ну, давай, колись! Не тяни… – напрягся Сазонов.

Андрей доложил:

– Довольно непонятная структура. Хотя наши начальники этот фонд и привечают, а у его президента Сигарева за плечами две судимости и обе – за мошенничество…

– Ну, тогда это многое объясняет… – только и нашел, что сказать, Сазонов, радуясь, что сразу решил деньги пропить: «Так хоть скажу спасибо соратникам и забуду об этой подачке как о страшном сне!»

В указанную Виктором Леонардовичем пятницу после обеда вся служебная деятельность в кабинете Сазонова была свернута по принципу, некогда воспетому Высоцким: «Проводник, почуяв пьянку, извертелся на пупе…»

Майоры Сергей и Андрей шустрили, накрывая «дастархан», то есть праздничный стол, в кабинете начальника. Старый приятель Сазонова Виктор Михайлович, с которым он осваивал работу по инвестициям, руководил этим процессом. А Виктор Леонардович и сам Сазонов занимались списком приглашенных сотрудниц службы техподдержки.

Переговоры велись из кабинета Сазонова. Проходили они, говоря дипломатическим языком, непросто. Начальница подразделения Мария Федоровна сначала вовсе не давала согласие отпустить подчиненных к ним в дом «на рабочее совещание». Затем, скрипя зубами, все-таки разрешение дала. Но тут лукавый дернул Сазонова за язык. Он попросил, чтобы в число приглашенных попали не только руководители, но и непосредственные исполнительницы по делу Сатрапа. И тут вся предшествующая работа по установлению «добрых рабочих отношений» с Марией Федоровной, выражавшаяся в неизменном шампанском и коробках конфет к 8 марта и Новому году, передаваемых «на ступеньках» здания, где техслужбы располагались, пошла прахом. Начальница внезапно обиделась и прийти на банкет отказалась, и замшу свою тоже не отпустила. Благо хоть список подчиненных продиктовала…

В списке из двенадцати персон стояли незнакомые Сазонову имена и фамилии. Своих помощниц они знали только по голосам и по кодам на сводках по «прослушке». Стенограммы разговоров подписывались кодовыми аббревиатурами: КЭ, ДОН, СВД, ПУХ… Меж собой Сазонов с коллегами для удобства называли девчат в соответствии с этими кодами: «Циолковский», «Казачка», «Снайпер», «Винни»… Сводки передавались по правилам секретного делопроизводства инициатору задания, помещались в дело оперативного учета и уничтожались, когда надобность в них истекала. Иногда после того как разработчик делал себе необходимые выписки, сводки возвращались в оперативно-техническое подразделение. Словом, секретность полнейшая.

Посетовав, что выстраивать товарищеские отношения с УОТМ придется заново, Виктор Леонардович заявку подписал и отправил Сазонова с нею в бюро пропусков, поручив ему встретить гостей в восемнадцать ноль-ноль.

Ровно в назначенное время в вестибюль, где уже минут пять нетерпеливо переминался с ноги на ногу Сазонов, впорхнула стайка молодых, симпатичных девчат…

Даже строгий прапорщик-контролер, пропуская девушек в здание, не удержался и поинтересовался у Сазонова:

– Это что, из академии нашей слушательницы? На экскурсию что ли красавицы пожаловали?

– На экскурсию, – кивнул Сазонов и повел весело щебечущую компанию в Башню. Одна девушка вдруг напомнила ему первую школьную любовь – Ольгу… Летящая, упругая походка, черные брови вразлет и даже улыбка… Только у Ольги волосы – золотистые, а эта – шатенка… И сердце у Сазонова вдруг, как в юности, екнуло, забилось сильнее. И холодная голова чекиста ничего в этот момент не смогла с горячим сердцем поделать…

ИЗ НЕОКОНЧЕННОЙ КНИГИ О М.Г. КЛЕНОВЕ

Сазонов знал, какие чувства испытывает человек, пришедший с войны. Он много раз возвращался из Афганистана обратно в мирную жизнь, где не ждешь выстрела из-за угла и смело шагаешь по дороге, не боясь наступить на мину… Поэтому Сазонов хорошо понимал настроение фронтовиков, охватившие их эмоции, когда германский фашизм и японский милитаризм были повержены и прозвучало долгожданное слово «победа». Но для Макара Григорьевича Кленова и его коллег-чекистов война в сорок пятом году не закончилась. Еще почти два десятка лет им пришлось вести неустанную борьбу с украинскими националистами, которые под руководством английской и американской разведок продолжили подрывную деятельность против СССР.

В период, когда вся страна перестраивалась на мирный лад, залечивала раны, восстанавливала разрушенные города и села, мосты и заводы, подполье ОУН – УПА выполняло роль «пятой колонны». В условиях развязанной бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции «холодной войны» бандеровцы пытались спровоцировать восстание на территории Западной Украины, чтобы использовать захваченный плацдарм для отторжения всех украинских земель от Советского Союза. Предотвратить негативные последствия этой подрывной деятельности было главной задачей органов государственной безопасности в целом и каждого сотрудника в отдельности.

В личном деле М.Г. Кленова как непосредственного участника событий была подшита выписка из оперативной справки УНКВД Львовской области Украинской ССР, в которой сообщалось, что в конце декабря 1945 года была создана подвижная группа, куда вошли бойцы 145-й артиллерийской бригады и сотрудники НКВД.

2 января 1946 года группу направили на ликвидацию банды Манько. Для отвода глаз выехали в район, находящийся в стороне от места, где скрывались бандиты. С наступлением темноты, разбившись на несколько подгрупп, чекисты в сопровождении агентуры из числа бывших бандеровцев, добровольно сложивших оружие, двинулись к месту дислокации банды. В нескольких хатах села Лони устроили засаду. На соседних с Лони хуторах провели зачистки и прочесали близлежащие лесные массивы. В селе Литовцы проверили дома бандитов и их пособников, провели массовую вербовку агентуры. От одного из информаторов получили сведения о месте расположения бандеровского госпиталя, который при проверке оказался пустым. Здесь также была организована засада. Проведены задержания членов семей бандеровцев, не успевших перейти на нелегальное положение. Подвижную войсковую группу на период спецоперации перекинули в другой район, где она, действуя в ночное время, выявила явки боевиков банды Железняка и их пособников.

Через захваченного кущевого Гринчиншина чекисты организовали пересылку ложного донесения в районный провод на имя руководителя ОУНовского подполья Чубатого, с помощью которого удалось скомпрометировать бандглаварей Манько и Скорого как агентов НКВД.

Засады, зачистки и прочесывание местности, вербовка агентуры, получение от нее сведений и компрометация лидеров эффективны лишь тогда, когда проводятся внезапно и скрытно для противника. Успех обеспечивало участие в этих операциях «чистильщиков» – оперативников с опытом работы, понимающих, что разведка и контрразведка – это специфичный сплав знаний и навыков, настоящее искусство, во всех тонкостях которого разбираются лишь профессионалы. Применение же для подобных операций большого числа сотрудников территориальных органов госбезопасности, военной контрразведки и особенно внутренних войск, а также истребительных батальонов и службы военно-автомобильных дорог на практике оказывалось чревато утечкой оперативной информации.

Макару Григорьевичу Кленову и его коллегам приходилось иметь дело с обычными дилетантами, желающими отличиться и лично поймать бандитов. Именно такие «помощники» и ставили всю операцию под угрозу срыва. В напряженной обстановке того времени случались ошибочные задержания (по внешнему сходству, из-за стечения подозрительных обстоятельств и т. д.). При этом среди задержанных оказывались и сотрудники НКГБ-НКВД, выполняющие под прикрытием специальные задания руководства. Армейские командировочные предписания этим сотрудникам зачастую выдавались без условных секретных знаков, вводимых в действие только при проведении операции, что также вносило путаницу в действия поисковых групп, еще более усложняло и без того рискованную работу оперативников.

В феврале 1946 года в плане работы лейтенанта М.Г. Кленова значились следующие мероприятия: арест жителя села Гаи Степана Музыки, 1926 года рождения, члена банды ОУН – УПА; арест жены станичного ОУН Бурлака – Стефании Стефанив и Ивана Крысы, председателя сельсовета, замеченного в пособничестве бандеровцам; аресты бандпособника Ильи Кметь и Марии Стефанив, сестры связной Чайки.

За первые семьдесят девять дней 1946 года Макар Григорьевич участвовал в тринадцати операциях по розыску и ликвидации бандгрупп Бриля, Березы, Кобзаря, Пометы, Стасика, Беркута, Байды, Казака, Бурого, Радича… В ходе операций главарь Помета был взят живым, все остальные главари при оказании вооруженного сопротивления убиты на месте. Позже захвачен живым так называемый командующий – военный референт округа УПА Запад-Бук по кличке Вороный.

За второе полугодие 1946 года М.Г. Кленов закончил расследование по двадцати одному делу, арестованы двадцать два бандита.

В оперативных сводках указывалось, что особую роль в уничтожении подполья ОУН – УПА сыграли спецгруппы МГБ. Их использование стало наиболее эффективным способом борьбы с бандитизмом на Западной Украине. В состав спецгрупп входили, как правило, опытные сотрудники госбезопасности и бывшие бандеровцы, завербованные МГБ. Они способствовали обезвреживанию оставшихся банд УПА. Причем, если удавалось произвести арест бандеровца негласно и с соблюдением всех мер предосторожности, то в дальнейшем его можно было использовать для скрытного наблюдения за остальными членами банды и в конечном счете для ее ликвидации.

Эти немногочисленные по своему составу, но весьма мобильные спецгруппы получили название агентурно-боевых групп. В 1946 году в такой группе, действующей на территориях Львовской и Ровенской областей, довелось поработать и М.Г. Кленову.

Согласно докладной записке Подкаменского управления НКГБ Ровенской области от 20 марта 1946 года, в течение месяца здесь проведено тринадцать чекистско-войсковых операций, в ходе которых арестовано семнадцать и убито одиннадцать бандитов. 22 февраля была устроена засада во дворе дома станичного ОУН Марии Матвеевой. Утром 24 февраля задержаны сама Матвеева и связник коменданта СБ провода Василий Чуй. Чуй показал схрон, в котором был ликвидирован комендант СБ провода Комар и захвачен живым его заместитель. 26 февраля захвачена связная Лиза и обнаружен схрон-лазарет, где находились раненные в предыдущих боях бандиты. При ликвидации схрона убиты политический референт районного провода Степан Гельмус, руководитель краевого провода Иван Квасюк, связная районного провода Петронеля Русаловская по кличке Стефка, бандеровец Медведь и еще двое неустановленных лиц.

После допроса задержанных бандитов, проведенного М.Г. Кленовым, при их помощи были обнаружены схроны и бункеры, где скрывались нелегалы УПА, которые были задержаны или ликвидированы. Также была обнаружена переписка о новой тактике ОУН – УПА, заслуживающая оперативного внимания.

Но случались и оговоры соседей, и заведомо ложные показания. И в каждом случае Макару Григорьевичу нужно было дотошно разбираться.

Изучая все эти сводки, Сазонов вспомнил случай из собственной практики. Он служил тогда в особом отделе в авиационном гарнизоне под Алма-Атой. Проверяя кандидата для работы в части, получил сведения, что его родители стояли на контроле в отделе КГБ как пособники украинских националистов. Больше из любопытства Сазонов запросил из архива материалы на его родителей, желая узнать, в чем же заключалось их пособничество бандитам.

Оказалось, что оперативный работник районного отдела МГБ принял решение о выселении семьи в Сибирь на основании единственного агентурного сообщения от источника Зирка. А вышестоящие начальники утвердили это решение, не удосужившись разобраться в сути дела. Источник Зирка сообщил, что к нему в хату ночью пришли из леса бандеровцы и попросили дать поесть. Съев все, что было у него, они пошли к соседу, где рассчитывали еще чем-нибудь разжиться. Сосед отдал бандитам последнее, что имел. Вот это оперативник и посчитал пособничеством. Именно за это и сослали в Сибирь на долгие годы отца кандидата, изучаемого Сазоновым. Но ведь если разобраться, что мог поделать простой селянин, когда к нему ночью нагрянули вооруженные до зубов «гости» и приказали отдать все съестные припасы?

«Лес рубят – щепки летят!» – так тогда говорили. А Сазонов, возможно, впервые серьезно задумался над персональной ответственностью сотрудника органов государственной безопасности за каждое принимаемое им решение.