Француз говорил по-русски без акцента, так, как в России уже не говорят. Четко очерчивая каждое слово, он произносил фразы степенно, с осознанием значимости сказанного и в то же время вальяжно и даже высокопарно. Словом, изъяснялся, как это называли в старину, высоким штилем.

Слушая импозантного, с холеной бородкой а-ля Николай II, иностранца, которого представили, как известного слависта Луи Гюссара, Пронин то и дело ловил себя на мысли, что это вовсе и не француз никакой, а коренной «русак» – наследник эмигрантов первой волны, из числа той самой дореволюционной знати, что после семнадцатого года на пароходах и поездах покинула распавшуюся Российскую империю и перекочевала на Елисейские поля. С представителями упомянутой знати – всеми этими великосветскими князьями и графами, камергерами и камер-юнкерами – Пронин никогда прежде не сталкивался, но был уверен, что эта знать так и говорила – потому что именно так общались между собой герои произведений дореволюционной отечественной классики.

Луи Гюссар делал доклад на международном литературном семинаре в Гданьске. На семинар Пронина заманила его давняя знакомая – московская критикесса и литературовед Нонна Умнова. С Нонной Пронин познакомился четверть века назад на последнем Всесоюзном совещании молодых писателей, где они обменялись своими первыми книжками, и с тех пор нет-нет да и встречались на разных писательских собраниях в Москве, куда Пронин приезжал с родного Урала. Вот уже лет пять как неугомонная Нонна собирала писателей России и Зарубежья то в Варшаве, то в Сопоте и Гданьске, и все приглашала Пронина приехать. А он все отнекивался, мол, занят: служба, дела…

До прошлого года подполковник Пронин, действительно, служил: руководил отделом боевой подготовки окружной военной газеты, много мотался по полигонам и «горячим точкам», где несли, говоря штампованным газетным языком, свою боевую вахту воины-уральцы. Впрочем, выезду за рубежи России препятствовали не только его загруженность служебными обязанностями, но и существующие запреты, не позволяющие действующим офицерам российской армии покидать территорию страны в частном порядке.

Но вот накатила волна очередного сокращения Вооруженных сил, и Пронина, не дав ему дослужить пару месяцев до закрытия очередного календарного года, попросили «с вещами на выход», как грустно шутил он сам, хотя ни особых вещей, ни приличной квартиры за двадцатишестилетнюю службу не нажил.

Став «свободным человеком», Пронин смог отдаться в полной мере литературному труду, решив дописать, наконец, свой новый роман о последних днях семьи Романовых. Тут как раз подоспело очередное приглашение от Умновой, и Пронин согласился приехать в Гданьск.

Он, конечно, был наслышан о Нонниных семинарах, где собирались «сливки» современной литературы: и программа – самая насыщенная, и знакомства полезные…

Но на этот раз Умнова превзошла саму себя: нескончаемая череда встреч с польскими филологами и студентами, изучающими русский язык; лекции, доклады, обсуждения, концерты; посещения памятных мест… И гости самые что ни на есть отборные: легендарный эмигрант Дружкович, прославившийся своей скандальной книгой «Дуэль с пушкинистами»; светило современной отечественной критики Анинский, который только за прочтение страницы текста берет с автора не меньше пяти долларов; польская издательница, обаятельная пани Малгожата, ростом под два метра; российские литераторы со всех волостей и, конечно, блистательный Луи Гюссар!

Нонна успела шепнуть на ухо Пронину, что Гюссар в молодые годы был литературным секретарем самого… Тут она назвала имя непререкаемого литературного авторитета, которого лауреат Нобелевской премии Бунин почитал за своего учителя. И еще добавила с придыханием, что француз – миллионер и меценат, собиратель и коллекционер книг и картин Серебряного века, что подружиться с ним Пронину просто необходимо, ибо Гюссар уже нескольких российских поэтов и прозаиков приглашал к себе в Ниццу погостить. Он дружен с послом России во Франции и вполне может такую же поездку Пронину организовать…

Пронин поблагодарил Нонну за добрый совет, но про себя решил, что к слависту и миллионеру в друзья набиваться не будет: неудобно как-то и не по-офицерски… Да и что ему в той Ницце искать, когда на родном Урале природа краше?

Однако сам Гюссар неожиданно проявил к Пронину интерес.

Во время экскурсии в рыцарский замок Мальборк, где располагался музей истории тевтонского ордена, он подошел к Пронину. Прежде всего похвалил его выступление на семинаре, восхитился его рассуждениями о современной литературе и выразил желание получить книгу «русского друга» с автографом в свою знаменитую библиотеку. Затем Гюссар стал расспрашивать, над чем Пронин сейчас работает, и узнав, что он пишет роман о последнем русском императоре и его трагической гибели в Екатеринбурге, еще больше впечатлился. Пронин, польщенный вниманием француза, перестал дичиться и, в свою очередь, задал Гюссару несколько вопросов об эмигранте-классике, у которого Гюссар был личным секретарем, о его роскошной коллекции и о дружбе с выдающейся художницей Зинаидой Серебряковой…

Француз живо, в цветах и красках, принялся описывать свою юность и общение с классиком, его друзьями и учениками, не преминул несколько раз сказать, что он ярый монархист и большой друг России, что на его вилле в Ницце в главном зале висит огромный портрет Николая II и что он, Гюссар, немало личных средств пожертвовал Николаевскому собору близ бульвара Царевича, и так далее и тому подобное…

Увлеченные разговором, они незаметно отстали от основной группы экскурсантов и громогласного экскурсовода и продолжили путешествие по каменным залам и крепостным стенам верхнего замка самостоятельно. Пронину Гюссар все больше нравился. Похоже, и француз испытывал к нему откровенную симпатию.

На выходе из замка они зашли в ресторанчик под открытым небом. Там подавали вполне приличное пиво и копченую камбалу, которую польская официантка смешно именовала флядрой.

По широте души Пронин заявил, что угощает нового французского приятеля. И миллионер-меценат с этим как-то сразу согласился. После нескольких бокалов крепкого пива Гюссар и Пронин перешли на ты, и француз рассказал несколько смачных русских анекдотов, матерясь при этом так искусно, что у Пронина снова закралось сомнение, что француз он настоящий.

Тут к их столику стремительно приблизилась рассерженная Нонна и непривычно официально сказала, что все их уже давно ждут, что пора возвращаться в гостиницу, чтобы не опоздать на ужин, за который уплачено, и что все не могут ждать двоих…

– О да, прекрасная мадмуазель Нонна, – желая задобрить Умнову, Гюссар рассыпался в комплиментах, – я помню вашу пословицу: семеро одного не ждут! Простите нас с Мишелем… – Он тут же вскочил из-за стола, галантно расшаркался и поцеловал Умновой пухлую ручку, пальцы которой были унизаны массивными серебряными перстнями.

– О, Луи! Вы – такой озорник… – тут же сменила гнев на милость Умнова, – вы, конечно, мон ами, прощены, а ты, Мишенька, – строго воззрилась она на Пронина, – первый раз за границей, а ведешь себя с непозволительной вольностью…

Пронин только руками развел, дескать, что с нас, сермяжных, взять: мы такие вот как есть.

Всю обратную дорогу в автобусе писатели и Пронин с Гюссаром вместе со всеми пели русские песни и в гостиницу прибыли довольные друг другом и состоявшейся поездкой.

Оказалось, что Пронин с французом живут на одном этаже, через номер друг от друга.

Прощаясь у двери своего номера, Гюссар вдруг признался:

– А я ведь, Мишель, тоже – офицер.

С Пронина весь пивной хмель как ветром сдуло – сказалась армейская выучка никогда не забывать о бдительности, равно как знание о том, что Франция, хоть и вышла из военной организации НАТО еще при Шарле де Голле, но участницей политического блока этой вовсе не дружественной России организации остается по сей день:

– Как это офицер, Луи? Ты же – славист, профессор университета…

– Да, славист и профессор, но в армии служил. Переводчиком… – лихо по-гусарски покрутил кончики усов Гюссар. – Теперь, правда, давно уже в отставке…

– И в каком же звании ты вышел в отставку?..

– Подполковником, как и ты! – коротко хохотнул француз и козырнул Пронину, как равный равному: – Честь имею, господин подполковник!

Пронин хотел сказать, что к пустой голове руку в России не прикладывают, но неожиданно повторил жест Гюссара и поплелся к себе в номер.

Ночью разговор с французом все не шел у него из головы. Во-первых, он не мог вспомнить, говорил ли Гюссару о своем воинском звании и о том, что недавно уволен в запас. А если не говорил, то откуда француз это знает? Во-вторых, ему не давала покоя военная карьера нового знакомого: как умудрился переводчик получить столь высокое воинское звание, где и сколько лет прослужил? В-третьих, Пронин не понимал, как успел Гюссар после выхода в отставку стать профессором университета? И особенно тревожило его то, чего это Гюссар к нему приклеился? После неожиданного откровения француза уже и сам его интерес к нему показался Пронину вовсе не случайным и не таким уж непосредственным…

Пронин долго гонял эти мысли взад и вперед, пока не разозлился на себя и на свою бессонную бдительность: «Вот ведь как нас вышколили, если во всех иностранцах шпионы до сих пор мерещатся! Уже Советского Союза нет давно, холодная война закончена. Уже и Францию, и ФРГ, и Великобританию, и даже США, будь они неладны, первые лица России называют “нашими дорогими партнерами”, а я все воюю и о секретах, давно выданных этим “партнерам”, пекусь!»

Успокоив себя таким образом, Пронин наконец уснул. И проснулся со светлой головой. И до конца пребывания в Гданьске, общаясь с Гюссаром, вел себя с ним вполне дружески и ничем свою неясную тревогу не выдавал. Они несколько раз, опять почему-то за счет Пронина, посидели в прибрежных ресторанчиках в Сопоте и в каком-то кафе в Гданьске. Говорили о литературе и на отвлеченные темы. К вопросам военной службы каждого из них, словно сговорившись, больше не возвращались.

В день отъезда из Гданьска Гюссар напомнил Пронину о своем желании заполучить книгу с его автографом.

Пронин, извиняясь, сказал:

– Луи, у меня с собой книги нет… Но через пару месяцев, в начале сентября, должен выйти мой роман «Русское поле» в московском издательстве «Колокол». Я поеду за авторскими экземплярами и передам роман тебе через Нонну…

– Зачем же через Нонну? Я сам буду в это время в Москве на книжной ярмарке. Позвони, как приедешь, и мы обязательно встретимся… – Гюссар написал на визитке номер телефона и протянул карточку Пронину.

– Позвоню! – пообещал Пронин, пожимая французу руку.

В сентябре, получив в «Колоколе» свой роман, Пронин вспомнил об обещании и позвонил по номеру, оставленному Гюссаром.

– О, Мишель! – радостно воскликнул тот. – Ты – в Москве?

– Да, в столице. И у меня есть для вас, – почему-то снова перешел на «вы» Пронин, – обещанная книга с автографом.

Гюссар предложил:

– Приезжай сегодня на ВДНХ, там в десятом павильоне в семнадцать часов будет презентация моих литературных мемуаров. Нонна и другие знакомые придут…

– Увы, Луи, я побывать на представлении книги не смогу. В это время должен быть уже на вокзале… У меня поезд в семнадцать тридцать… – отозвался Пронин со смешанным чувством огорчения и тихой радости, что не придется сидеть с умным видом и выслушивать уже известные ему по Гданьску воспоминания об известном классике и его непревзойденной дружбе с Гюссаром, внимать хвалебным отзывам московских коллег, желающих богатому французу понравиться.

– Жаль, – вполне искренне огорчился Гюссар и тут же внес коррективы: – А удобно тебе встретиться в метро, часов в пятнадцать, на станции «Парк культуры»?

Пронин прикинул, что будет двигаться как раз по этой ветке, и согласился:

– Договорились. В пятнадцать ноль-ноль буду вас ждать!

– У первого вагона в сторону центра, – как истый москвич уточнил Гюссар.

Без четверти три Пронин с книгой в руках был уже на указанной станции. Свой багаж он заблаговременно завез на вокзал, сдал в камеру хранения и вернулся к «Парку культуры». Эта станция была ему хорошо знакома – сюда он неоднократно приезжал в Союз писателей России, чей особняк располагался поблизости, на Комсомольском проспекте.

Поглядывая на электронные часы, мерцающие над тоннелем, прохаживаясь взад и вперед между могучими четырехугольными колоннами, подпирающими гулкий свод станции, Пронин вдруг вспомнил о своих прежних тревогах, связанных с загадочным французским славистом, миллионером и подполковником.

«А что, если Луи и в самом деле не просто Луи, а французский шпион, агент, скажем, их военной разведки DRM? – При этой мысли Пронина даже бросило в жар, хотя в подземке было прохладно и по станции гуляли сквозняки от приезжающих и отъезжающих поездов. – Может, у него задача завербовать меня? Но зачем это нужно? Я – обычный отставник и никакими государственными секретами давно не обладаю… А если бы даже и обладал, то не выдал бы их никакому Гюссару ни за какие французские булки… Что же мне делать?.. Не бежать же отсюда?.. Ладно, подарю свою книгу и оревуар…» – мысленно успокаивал он себя, но покоя не находил.[1]

И тут в голову ему пришло устроить Гюссару проверку. Пронин в книге про разведчиков читал, что профессионалы «плаща и кинжала», если назначают встречу своему связнику, то являются на нее за две минуты и обязательно проверяются – стоят где-то в стороне и осматривают подходы к месту встречи и возможные пути отступления. Ждут связника не больше двух минут, и если тот не оказывается на месте в назначенное время, немедленно уходят…

Пронин снова взглянул на метрополитеновские часы. Стрелки показывали без пяти минут три.

«Гюссар наказал ждать его в пятнадцать ноль-ноль у первого вагона в сторону центра… Если он обычный человек, то приедет ровно к назначенному сроку и выйдет именно из первого вагона! Если же нет, значит…» – Пронин не успел довести мысль до конца и немедленно сменил свою диспозицию: отошел в сторону от места прибытия первого вагона, встал за колонну и, как настоящий профессионал-разведчик, стал наблюдать.

Время замедлило свой бег и растянулось как жевательная конфета, как будто давая ему лишнюю возможность осмотреться и все оценить. За четыре минуты до срока, назначенного французом, прибыл очередной состав, идущий в сторону центра от «Проспекта Вернадского». Пассажиры заполонили станцию – Гюссара среди них не было. Прошел состав в обратном направлении – француз не появился. Следующий поезд в сторону центра подошел ровно без двух минут три. Пронин весь превратился в зрение. Если он не ошибается, и его знакомый Луи – профессиональный разведчик, то бишь – шпион, он должен приехать именно на этом поезде.

Но Гюссар не вышел ни из первого вагона, ни из второго. Пронин уже собрался выдохнуть с облегчением – ему почему-то захотелось, чтобы симпатичный, хотя и скуповатый Луи оказался обычным человеком, известным славистом и подлинным другом России… Но тут он увидел Гюссара, стоящего почти напротив него, за такой же колонной и пристально вглядывающегося в сторону первого вагона…

«Ага! Попался, шпион!» – пронеслось у Пронина в мозгу. Он внутренне подобрался и двинулся навстречу Гюссару.

Гюссар тоже заметил его и, широко улыбаясь, вышел из своего укрытия. Они весело, как ни в чем не бывало, поговорили минут пять. Пронин вручил Гюссару свою книгу с автографом. Гюссар не остался в долгу – отдарился книгой мемуаров, и они расстались.

На этом можно было бы поставить точку в истории с французским славистом. Но она имела неожиданное продолжение.

Спустя год после знакомства с Гюссаром Пронина избрали руководителем областной писательской организации, и он задумал провести на Урале международное совещание молодых писателей. Сам статус международного мероприятия потребовал участия в нем представителей не только бывших союзных республик, ныне независимых Украины, Белоруссии, Казахстана, Молдовы, но и стран так называемого дальнего зарубежья.

Нонна Умнова согласилась руководить семинаром критики и посоветовала позвать Луи Гюссара, дескать, он в это время будет в Москве и Пронину не придется тратиться на билеты из Ниццы до Екатеринбурга и обратно. Это было весомым аргументом, ибо мероприятие замышлялось масштабное, а бюджет на него был выделен довольно хилый.

Не мудрствуя лукаво Пронин в числе других почетных гостей пригласил на совещание знакомого француза.

Совещание проходило в небольшом, но с богатой историей городе Каменске-Уральском, в ста километрах от Екатеринбурга. Семинаристов разместили в санатории «У трех пещер» на живописном берегу Исети, а почетных иностранных гостей – неподалеку, в городской гостинице.

Все складывалось замечательно: и открытие, и работа семинаров, и персональные творческие вечера известных литераторов, которые вела неутомимая Нонна Умнова.

В конце программы устроили для участников экскурсию по городу, где был богатый краеведческий музей, муниципальный драматический театр, несколько старинных храмов…

Гюссар, которого, как званого гостя, сопровождал Пронин, внимательно разглядывал пушки, отлитые на Каменском заводе для Великой Камчатской экспедиции Беринга, и произведенные там же кандалы для каторжников, старинную роспись стен, утварь и иконы в городских храмах. Но особенно ему понравилась автобусная экскурсия по городу. Пронин, помня о своих подозрениях относительно Гюссара, строго-настрого проинструктировал девушку-гида из управления культуры, чтобы маршрут автобуса не пролегал возле оборонных предприятий. Но она так увлеклась собственным рассказом, что привезла их на площадь перед алюминиевым заводом, где подробно стала вещать о том, сколько он вырабатывал алюминия в годы Великой Отечественной войны, сколько производит сейчас, как это важно для вооруженных сил и для ракетно-космической отрасли…

Заметив, как заблестели глаза у Гюссара, Пронин сказал девушке, что пора ехать дальше. По лицу француза пробежала тень недовольства, а Пронин, словно и не заметив этого, принялся рассказывать гостю, какая их ждет впереди обширная культурная программа и как хороша в городе художественная самодеятельность.

Культурная программа и впрямь была насыщенной: литературно-музыкальный вечер молодых талантов с участием малой группы Уральского народного хора и зажигательными танцами гастролирующего башкирского ансамбля, прощальный ужин с семинаристами, на котором мастера читали свои стихи.

Завершился день фуршетом для руководителей семинаров. Прием оказался таким хлебосольным, что в гостиницу «Камея» изрядно захмелевшего Гюссара под руки провожали Пронин и начальник управления культуры города Александр Шалобаев.

Шалобаев прихватил с собой авоську с тремя бутылками водки и нехитрой закуской, дабы окончательно убедить француза в уральском гостеприимстве.

В гостиничном номере быстро накрыли стол. Гюссар вяло посопротивлялся, ссылаясь, что «уже набрался под завязку и напился до чертиков» (он так и сказал, в очередной раз удивив Пронина своими познаниями в русском языке), но под решительным напором провожающих сдался.

Бывший пограничник и «афганец» Шалобаев, решив внести свой взнос в филологическую копилку ученого-слависта, заявил, что в его компании существует одиннадцать постоянных тостов, которые обязательно звучат за столом, когда собираются близкие друзья:

– О-ля-ля! – воскликнул Гюссар. – Я – настоящий друг России… Вы, Алекс, должны мне обязательно сказать свои тосты. Я их запишу… – он потянулся к записной книжке, но взять ее не смог – пальцы плохо слушались. Тогда француз махнул рукой, мол, говорите, я и так запомню.

Шалобаев отрицательно покачал головой:

– Нет, господин Луи, при всем моем великом к вам уважении, тосты у нас так просто не говорят. Их произносят! А когда произносят, обязательно пьют! Иначе тост не сбудется… Такой обычай…

– О, обычай – это святое… – вяло согласился Гюссар. – Произносите свой первый тост…

– За встречу! – улыбнулся Шалобаев и подбодрил француза. – До дна, до дна, мсье! Иначе второго тоста не услышите…

Они выпили. И Шалобаев, одну за другой, провозгласил здравицы: за друзей; за тех, кого рядом нет; за милых дам и во славу русского оружия… Каждый из тостов сопровождался обязательным наливанием и выпиванием.

Видя, что француз уже совсем носом клюет, Пронин, тоже изрядно поднабравшийся, но еще твердо сидящий на стуле, неожиданно спросил Гюссара, энергично тряхнув его за рукав:

– Луи, ты помнишь, как говорил мне, что служил в армии? Ты правда подполковник?

– Уи… да-да, я – подполковник! – встрепенулся Гюссар, обращая на Пронина осоловелый взгляд.

– А как ты стал целым подполковником, если всего лишь переводчик?

Гюссар погрозил пальцем:

– Не простой переводчик, Мишель! Я был референтом у министра обороны…

Тут встрял Шалобаев и, нарушая очередность обязательных тостов, предложил:

– А давайте выпьем… за референта!

– А давайте… – согласился Гюссар, и они с Шалобаевым выпили.

– И долго ты был референтом министра, Луи? – продолжил допрос с пристрастием Пронин.

Гюссар откинул голову. Обычно лощеного слависта было не узнать. Лицо его покраснело, а в холеной бородке застряли хлебные крошки.

– О, очень-очень долго… я был референтом… – с какой-то невыразимой мукой в голосе произнес он. Пронину стало жаль его, но отступать он не хотел:

– И что же, Луи, честно ты служил своей Франции? – с вызовом спросил он.

– Очень честно… – обреченно кивнул Гюссар. – Как настоящий рыцарь…

– И ты заслужил что-то себе на грудь? Ответь мне, рыцарь, как офицер офицеру? Скажи мне, как Французская республика оценивает своих героев, которые честно служат ей? – Пронин жестом удержал Шалобаева от произнесения очередного тоста.

– Франция… Ах, моя милая Франция… Она оценивает своих честных героев… Она дала мне, своему рыцарю, два ордена… – пробормотал Гюссар, снова норовя ткнуться лицом в тарелку.

– А ну-ка, Луи, не спать! – удержал его от столь неблаговидного поступка Пронин. – Подъем, господин подполковник! Доложи нам, своим добрым друзьям, какими орденами Франция наградила тебя, референта-переводчика?..

– По-оч-чет-но-го легиона… За военные заслуги… – успел выговорить заплетающимся языком Гюссар и окончательно отключился.

«Вот те на! Переводчик, референт министра обороны, целый подполковник. И вдруг два высших ордена Франции, да еще за военные заслуги… Что ж этакое мог перевести этот рыцарь-переводчик, чтобы удостоиться таких орденов?.. – спросил сам себя Пронин и, трезвея, подвел итог своим умозаключениям: – Вот тебе и славист! Точно – шпион!»

Они с Шалобаевым бережно уложили француза на диван, накрыли одеялом и ушли, прикрыв за собой дверь и наказав дежурной по этажу с утра прибраться в номере иностранного гостя.

На следующий день Пронин проводил Гюссара, Умнову, других гостей-руководителей семинаров в аэропорт Кольцово, откуда они разлетелись в разные стороны.

Пронин еще долго не знал, что ему делать с информацией, полученной от известного слависта. Идти в компетентные органы? Засмеют: пьяный разговор к делу не пришьешь. Скажут: рехнулся отставник на старости лет! Насмотрелся триллеров типа: «Шпион, выйди вон!» или начитался французских детективов Гастона Леру…

Взвесив все, Пронин никуда не пошел. Свои сомнения и выводы он носил в себе до тех пор, пока однажды судьба не свела его с однокурсником Васей Орловым. Орлов, в отличие от самого Пронина, все еще продолжал службу. И служил не где-то, а на Лубянке, полковником и начальником отдела.

Орлову за «рюмкой чаю» и поведал Пронин информацию о французском знакомом.

Орлов проявил неожиданную осведомленность о Луи Гюссаре:

– Ты прав, Миша, – весомо сказал он. – Слависты бывшими не бывают. Мы этого твоего Гюссара еще в восьмидесятом из СССР выдворили за антисоветскую пропаганду. А в те годы такая формулировка обычно служила прикрытием истинной причины для выдворения иностранного подданного.

Пронин отметил, что Орлов говорит о КГБ – «мы», словно сам лично Гюссара выдворял, и осторожно спросил:

– Так, выходит, я прав: этот Луи – шпион?

Орлов иронично улыбнулся:

– Ну, этого, Миша, я тебе сказать не могу. Ты же умный мужик, сам сложи два плюс два…

Пронина вдруг охватил праведный гнев:

– Так что же он к нам в Россию летает, как к себе домой? Почему вы его прямо у трапа самолета не арестуете и не выдворите из страны с позором?

Орлов ответил вполне серьезно:

– Не можем, Миша.

– Почему не можете! Вы же можете все…

– Другие времена, мой друг, другие нравы! Недавно вышел указ о награждении этого твоего француза орденом Дружбы, и более того, Первое лицо лично вручило орден мсье Гюссару в Кремле, поблагодарив за многолетнее укрепление взаимопонимания между нашими народами… Скажи мне, кто на этом фоне дерзнет теперь сунуться к нему с какими бы то ни было обвиненьями?..

Пронин скривился как от зубной боли:

– Понятно теперь… – пробормотал он, хотя на самом деле ему ничего понятно не было. – Вот этот Гюссар и твердил все время, что он – лучший друг России… Что же это за друзья такие у нас, Вася, которых сначала из нашей страны выдворяют, потом они за «дружбу» с нами у себя на родине высшие ордена за военные заслуги получают, а теперь мы ему еще и благодарны быть должны? И само Первое лицо, как ты выразился, ему лично российскую награду вручает? Неужели это «лицо» не проинформировано, кто такой новый кавалер ордена Дружбы? И куда вы, чекисты, в таком случае смотрите?

Орлов ничего Пронину не ответил, хотя и знал куда больше, чем мог сказать.