Полковник Волков заметно выделялся среди сослуживцев: высок, статен, красив той зрелой, мужественной красотой, которая сражает наповал и юных дев и дам бальзаковского возраста. Обильная седина густых, слегка волнистых волос и глубокие морщины на открытом челе ничуть не портили его облика, а только подчеркивали благородство и жизненный опыт их обладателя. Даже в политическом управлении округа, куда в те, заповедные, годы отбирали лучших из лучших офицеров-политработников, блистал Игорь Николаевич Волков своим умом и славился необычайно широким кругозором, умением говорить ясно и доходчиво, размашисто и афористично, поражая слушателей энциклопедическими познаниями в области отечественной истории и международных отношений, цитатами из трудов классиков марксизма-ленинизма и современной литературы. К тому же он, единственный, кроме члена военного совета – начальника политуправления округа генерал-лейтенанта Зинченко, обладал ученой степенью кандидата наук, только не исторических, как у генерала, а философских. По этой или по какой-то иной причине Волков пользовался особым расположением Зинченко и мог без предварительной договоренности входить к нему в кабинет и удостаивался чести подолгу беседовать наедине. Прежде это удавалось только двум людям: первому заместителю Зинченко генерал-майору Плаксину да начальнику отдела кадров полковнику Фоменкову.

Личные выдающиеся качества Волкова, прослужившего в политуправлении чуть больше года, и непонятная благосклонность к нему старших начальников делали его среди сослуживцев человеком легендарным и даже в чем-то таинственным.

– Нашему Игорю Николаевичу, прирожденному златоусту, прямое место в ГлавПУре! Таких, как он, пропагандистов, во всем Союзе по пальцам перечесть можно… Да таких, как он, просто не найти! – переговаривались о нем товарищи после очередной лекции, прочитанной Волковым в окружном Доме офицеров, не переставая удивляться, как такой ценный «кадр» попал служить к ним, в «тыловой», третьеразрядный округ.

В самом деле, оказался Волков на Урале неожиданно. Свалился, можно сказать, как снег на голову в майский день, и сразу был назначен на только что открывшуюся вакансию лектора политуправления, на которую многие из местных идеологов давно нацеливались, да получили в связи с приездом Волкова от ворот поворот. Поговаривали, что с переводом полковника в Свердловск была связана какая-то история. Но вот какая? Этого никто не знал, кроме, конечно, генерала Зинченко и полковника Фоменкова. А те умели держать язык за зубами.

Капитан Федя Востряков, служивший в политуправлении старшим инструктором отдела комсомольской работы, смотрел на полковника Волкова, как на явленный ему вдруг идеал настоящего мужчины и офицера. Волков вызывал в нем чувства, близкие по своему накалу к влюбленности. И потому Востряков взирал на полковника восторженно, слушал его выступления с особым вниманием, старался подражать его манере держаться, вскидывая высоко лобастую голову и то и дело распрямляя неширокие от природы плечи и сутуловатую спину.

При этом Востряков не только заговорить со своим кумиром, но даже подойти к нему стеснялся. Так продолжалось до тех пор, пока однажды он вместе с Волковым не попал в одну из групп штаба округа, отправленных для проверки итогов боевой и политической подготовки в отдаленный гарнизон, где дислоцировалась учебная танковая дивизия. Полковник Волков, естественно, был назначен в группе политработников старшим, а Востряков оказался у него на подхвате.

По приезде на место проверки полковник четко распределил обязанности: он, Волков, будет писать отчет о работе, а Востряков должен снабдить его всей необходимой информацией, иначе говоря, фактурой: где, сколько и когда совершено нарушений воинской дисциплины – самоволок, фактов неуставных взаимоотношений, употребления спиртных напитков и наркосодержащих веществ, кто из командиров эти нарушения покрывает и служит спустя рукава, а также – выполняется ли план политзанятий, как организована работа партийной и комсомольских организаций, спланирован ли досуг солдат, офицеров и членов их семей, ведется ли военно-шефская работа…

От перечня задач у Вострякова даже голова закружилась, но, не желая ударить в грязь лицом перед полковником Волковым, он впрягся в работу и заметался по гарнизону как ужаленный, выискивая необходимую информацию о недоработках коллег.

Востряков рыл, как аппарат глубокого бурения, и нарыл! И приписки в книгах учета дисциплинарных взысканий, и ненаписанные протоколы собраний военнослужащих, и случаи очковтирательства со стороны старших начальников, и грубость с подчиненными, и бытовое пьянство… Фактуры оказалось столько, что Волков только удивленно головой покачал. Закрывшись в гостиничном люксе, в котором его разместили, он за ночь написал такой акт проверки, что начальник политотдела Салыгин только за голову схватился:

– Не губите, Игорь Николаевич, меня же в академию Генштаба поступать не отпустят… Я в этом году вызова жду… Обещаю, честью офицера клянусь – все недостатки устраним немедленно!..

Волков, не являясь кровожадным человеком, акт переписал, а благодарный начпо накрыл для проверяющих, как водится в таких случаях, поляну на берегу узенькой речки Камышловки, с шашлыком, коньяком и комсомольскими песнями под гитару, которые по случаю счастливо завершившейся проверки сам и исполнил.

Вечером в гостинице, будучи подшофе, Волков пригласил Вострякова «отлакировать» выпитое на пикнике – у него в холодильнике еще одна бутылка коньяка оказалась. Они выпили. И Востряков дерзнул задать полковнику вопрос, который давно волновал не только его самого, но и других офицеров политуправления:

– Товарищ полковник, Игорь Николаевич, а где вы служили до нас?

Волков снял галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке:

– Во Львове, Федя. Начальником кафедры марксистко-ленинской философии в политическом училище.

– Вот это да! Кафедра марксизма-ленинизма! Так это же ведущая кафедра! С нее прямая дорога на старшего преподавателя в академию имени Ленина, в Москву…

Волков усмехнулся:

– Бери выше, капитан! Мне прямая дорога в ГлавПур светила!

– И что?.. – округлил глаза Востряков.

Волков с ответом не торопился. Плеснул в рюмки коньяку и внимательно поглядел на Вострякова:

– А то, мой юный друг, что перевод не состоялся. Погорел я по главной линии.

– Это по какой по главной? – округлил глаза Востряков.

Волков криво усмехнулся:

– По женской части…

Востряков воззрился на своего кумира с недоверием:

– Вы, Игорь Николаевич, и по женской части? Ни за что не поверю, товарищ полковник! Неужели аморалка?..

– Хуже!

– Да что же может быть еще хуже? – уши у Вострякова покраснели.

– Идеологическая диверсия, капитан. Настоящая идеологическая диверсия…

Два года назад полковника Волкова вызвали на собеседование в Москву в Главное политическое управление Советской армии и Военно-морского флота.

Предмет собеседования, хотя и не был обозначен в телефонограмме, от него не скрывался: Волков являлся кандидатом для назначения на высокую должность в управление пропаганды и агитации самого могущественного военно-политического ведомства, работающего по сути, как один из отделов ЦК партии. Знакомый офицер ГлавПУра в частном разговоре проинформировал Волкова, что вопрос о его переводе в Москву практически решен и предстоящее собеседование – не более как формальность или, можно сказать, смотрины. Поэтому в вагон СВ поезда Львов – Москва Волков, надевший по случаю предстоящей встречи с высоким начальством специально пошитый и тщательно отутюженный китель, сел в самом радужном настроении.

До самого Киева он ехал один, предаваясь приятным размышлениям о будущей столичной службе и ее дальнейших перспективах.

В столице советской Украины в купе впорхнула молодая особа неопределенного возраста. Даже опытный мужчина, каким Волков несомненно являлся, с трудом определит ту хрупкую грань, за которой современные представительницы прекрасного пола из весеннего возраста перебираются в летний, а то и в осенний, – настолько современная мода с этими мини-юбочками и брючками, косметика и краска для волос умело микширует все эти переходы.

Небрежно бросив сумочку на свою полку, она окинула Волкова быстрым, изучающим взором больших зеленых глаз, обладающих удивительной формой, слегка раскосых и широко посаженных на милом юном личике с легкими ямочками на упругих щечках и пухлым чуть приоткрытым ротиком.

Она задорно поздоровалась и, не дожидаясь ответного приветствия, представилась:

– Меня зовут Софья. Можно просто – Софочка… – улыбнулась она, смешно наморщив аккуратный носик, и с чуть заметной хитринкой поглядела на оторопевшего от неожиданного напора Волкова. – Ой, простите, кажется, я нарушила нормы этикета: первым при знакомстве должен представляться мужчина…

– Волков, Игорь Николаевич. Для вас просто – Игорь… Рад знакомству, Софочка, – невольно повелся Волков и не удержался от комплимента. – Удивительно, что современная молодежь знает об этикете…

– Я знаю не только об этикете, – рассмеялась Софочка и тут же принялась рассуждать о новом, снимающемся в Италии фильме Тарковского «Ностальгия», о стихах Мандельштама и Пастернака, об эмбарго США на импорт ливийской нефти и о высадке аргентинских войск на Фолклендские острова…

Полковник Волков находился в том пограничном мужском возрасте, когда обаяние юности особенно чувствительно. Подивившись такой необычной эрудиции молодой спутницы, глядя на нее слегка замаслившимся взглядом, он по павлиньи распушил перья и включился в диалог, демонстрируя все присущие ему лучшие качества – образную речь, всесторонние академические познания и железную логику.

Софочка задорно улыбалась ему, время от времени задавая интересные вопросы и вставляя в разговор меткие и ироничные замечания. Она была исключительно приятной собеседницей и демонстрировала Волкову чувство симпатии, а может быть, и чего-то большего…

Вечером они сходили в вагон-ресторан, расположенный по соседству, выпили шампанского, съели мороженого и вернулись в купе. Еще немного поболтали и, пожелав друг другу доброй ночи, улеглись каждый на свою полку.

Утром их разбудил проводник, объявив, что поезд прибывает на Киевский вокзал. На перроне она весело помахала ему рукой и, грациозно, как цирковая лошадка, переставляя точеные ножки на шпильках, в считанные мгновения скрылась в толпе прибывших и встречающих.

Полковник Волков спохватился, что даже не попросил у Софочки номер телефона, глубоко вздохнул, как вздыхают о недостижимом или навеки утраченном, и отправился прямиком в ГлавПУр.

Как и предупреждал его знакомый офицер, смотрины оказались простой формальностью. С Волковым благожелательно побеседовали начальник управления кадров и начальник управления агитации и пропаганды. Волкова провели по всем кабинетам и представили будущим сослуживцам. А ближе к вечеру он поехал на вокзал, откуда благополучно убыл во Львов.

Начальник управления кадров ГлавПУра пообещал Волкову, что приказ не заставит себя ждать. Но прошла неделя, затем вторая, а приказа все не было. И тут Волкова неожиданно вызвали в особый отдел округа к генерал-майору Скряге.

Начальника военной контрразведки Волков знал лично, так как несколько раз выступал у него в отделе с лекциями о международном положении. Однажды генерал удостоил его аудиенции у себя в кабинете и, поблескивая золотом коронок, делавших его улыбку ослепительней, чем у цыганского барона, расчувствовавшись, напоил кофе с коньяком из небольшой старинной чашечки с изображенной на ней эмблемой НКВД.

На этот раз, стоя под портретом Феликса Дзержинского, Скряга встретил Волкова официально, без улыбки. Сухо поздоровался, пригласил присесть.

Волков устроился сбоку длинного стола, торцом упирающегося в генеральский.

– Что же вы себя так подводите, товарищ полковник? – с какой-то жалостью в голосе спросил Скряга, садясь в свое кресло.

– Извините, товарищ генерал-майор, не понимаю, о чем вы говорите…

– Да что тут непонятного. Мы, значит, согласовали ваше выдвижение в ГлавПур, а вы… – генерал сделал паузу, которой и воспользовался Волков:

– …А я с успехом прошел собеседование в Москве и жду приказа о назначении…

Скряга нахмурился:

– Собеседование-то вы прошли. Это нам известно. А вот это что? – он извлек из стола импортный портативный магнитофон, размером с сигаретный блок, щелкнул кнопкой, и из динамика раздался милый, с чуть заметной картавинкой голосок Софочки:

– …Полагаю, нашим радиослушателям будет интересно узнать, что думает о партийном руководстве в СССР начальник кафедры марксизма-ленинизма одного из военно-политических училищ полковник Игорь Волков…

А затем раздался его, Волкова, голос:

– …конечно, руководство страны нуждается в обновлении… Мир стремительно молодеет, а наши кремлевские старцы не поспевают за ним и только вешают друг другу на грудь очередные звезды Героя, словно медальки за выслугу лет…

В груди у Волково все сжалось и похолодело. Да что там похолодело – вмиг покрылось инеем с палец толщиной. Он тут же вспомнил, что под шампанское рассказывал Софочке анекдоты про Генерального секретаря и верного ленинца, с трудом выговаривающего слово «систематически» так, что звучит оно у него как «сиськи-матиськи», и про то, что «напрасно враги распускают слухи, будто вместо руководителя страны в его правительственной машине возят чучело. Это все неправда, ибо вместо чучела ездит он сам…» Ах, как она задорно смеялась в ответ…

Но запись с анекдотами генерал Скряга демонстрировать не стал. Он, словно желая добить Волкова контрольным выстрелом в голову, ткнул в его сторону указательным пальцем:

– Вы хоть знаете, кому вы давали интервью?

– Да никакого интервью и не было… – Волков начал торопливо и путано объяснять, что просто беседовал с попутчицей, и не было у нее никакого диктофона, и вообще она – студентка университета Дружбы народов имени Патриса Лумумбы – выдающегося борца за освобождение чернокожих…

Скряга сурово оборвал его:

– Это вы думаете, что просто беседовали со студенткой университета Патриса Лумумбы. На самом деле с вами в купе ехала Софья Гринбер, штатный сотрудник Моссада, подвизающаяся на ниве радиожурналистики. Она вполне профессионально раскрутила вас на неблаговидные высказывания и политически близорукие заявления, способные нанести урон репутации нашей великой Советской Родины. Так что, гражданин Волков, вы вольно или невольно оказались втянутыми в идеологическую диверсию и приняли в ней самое непосредственное участие…

Услышав вместо привычного «товарищ полковник» обращение «гражданин», которое в устах особиста ничего доброго не предвещало, Волков побледнел. От осознания происшедшей катастрофы сердце у него сдавило. Он попросил стакан воды у генерала. Генерал плеснул ему в стакан воды из граненого графина. Волков сделал несколько судорожных глотков и замер, ожидая решения своей участи.

Скряга между тем встал из-за своего стола, обошел Волкова и уселся напротив, оглядел полковника проницательным взором и неожиданно перешел на товарищескую манеру разговора:

– Не знаю, в какой счастливой рубашке вы родились, Игорь Николаевич, но ваши идеологически невыдержанные откровения не дошли до адресата и не прозвучали в передаче «Голос Америки». Скажите спасибо, что органы госбезопасности успели перехватить сделанную Гринбер «закладку» и она не ушла за рубеж. Иначе говорили бы с вами в другом месте.

– Что же будет со мной, товарищ генерал-майор? Я же и предположить не мог, что она… агент… Обычная советская девушка… – только и выдавил из себя Волков.

Скряга изложил диспозицию так, как она виделась с высоты его положения:

– Ну, о Главном политическом управлении вам, Игорь Николаевич, придется забыть. Надолго, если не навсегда. Я уже отозвал свое согласование и по своей линии ситуацию доложил. Простите великодушно, но долг службы обязывает. Да вы и сами все должны понимать. И с кафедрой вам тоже придется распрощаться. Нас не поймут, если ведущую кафедру в высшем военно-политическом училище будет занимать офицер, как бы помягче сказать, не умеющий держать язык за зубами…

Волкову стало ясно, что на карьере придется поставить крест:

– Мне, что же, рапорт на увольнение писать?

Перемену в его настроении Скряга уловил сразу, как опытная гончая улавливает запах добычи:

– Это лишнее, товарищ полковник. И сокол в силок влетает… Такими профессионалами, как вы, разбрасываться непозволительная роскошь… – генерал побарабанил пальцами по столу. – А знаете, я в давних добрых отношениях с генералом Зинченко, членом военного совета на Урале. Переговорю-ка я с ним… Может, отыщет вам местечко в Свердловске, у себя под крылом. Человек он умный и опытный, служить с таким одно удовольствие. Да и опорный край Державы – это вам не наш «западэнский Львив». Урал окажет на вас благотворное воздействие… И еще, считайте это моим дружеским напутствием: будьте осторожнее в высказываньях. Вторую ошибку вам не простят…

– Вот так я и попал на Урал… – Полковник Волков умолк, а потом добавил, глядя прямо в глаза капитана Вострякова: – Надеюсь на вашу порядочность, Федор, прошу о нашем разговоре никому ни слова… И поскольку у вас вся жизнь впереди, не сочтите за менторство, сами не окажитесь в подобной ситуации…

– Буду стараться, – пробормотал Востряков и все же не удержался еще от одного вопроса. – Товарищ полковник, Игорь Николаевич, а почему же линия-то главная?

– Главная линия потому, что больше всего нашего брата именно на ней и сгорает синим пламенем.

Востряков вернулся в свой скромный номер и долго не мог уснуть, заново перебирая в памяти рассказ полковника, лучезарный образ которого в его глазах после услышанного несколько потускнел: «Вот вроде бы умный, красивый, сильный человек – и так попал впросак… Тоже мне главная линия!.. Нет, со мной ничего подобного никогда не случится! А если и встретится на пути шпионка из Моссада, из ЦРУ или даже из МИ-6, я ей ни за что на крючок не попадусь! Не зря же до политуправления секретарем дивизионного разведбата служил…»

Но «главная линия» все же коснулась Вострякова. Неожиданно и совсем с другого бока. Жена его Лиза вдруг задурила – ушла к капитану из тылового управления округа. Спустя пару месяцев она подала на развод. Вскоре и суд состоялся, после которого Вострякову пришло письмо, извещавшее, что их брак расторгнут.

Вскоре Вострякова вызвал к себе полковник Фоменков и огорошил:

– Придется вам, товарищ капитан, из политуправления уйти. У нас разведенцам не место.

Востряков съежился, хотя Фоменков и пообещал:

– Переведем вас на равнозначную майорскую должность. Служить будете здесь же, в Свердловске, в политотделе спецчастей гарнизона…

Кадровик не обманул. Вострякова вскоре назначили пропагандистом в спецчасти. И вроде бы должность равнозначная, и с нее в академию поступать можно, и город тот же, и квартиру ему с Лизой помогли разменять на две однушки в разных концах города, так что по общежитиям мыкаться не пришлось. Но дальнейшая карьера у Вострякова не сложилась. В академию он так и не поступил – разведенцев туда тоже не брали… Получив майора на своем пропагандистском кресле, так и дослужил до сокращения численности Вооруженных сил. Совпало это с перестройкой, когда никто уже вопросом о сохранении «ценных кадров» не озадачивался. Написал рапорт – и гуляй! Радуйся, что получил выходное пособие и уволился не где-то в захолустье, а в столице Среднего Урала.

С полковником Волковым судьба свела Вострякова еще раз, когда он поступил в заочную аспирантуру уральского госуниверситета и на кафедре философии готовил к защите кандидатскую диссертацию на тему: «Генезис феномена женской неверности от матриархата до наших дней».

Волков к тому времени тоже уволился из армии и состоял в ученом совете университета. Он вызвался быть у Вострякова официальным оппонентом и на защите, которая прошла блестяще, бросил в корзину бывшего сослуживца свой белый шар. Что в общем-то и неудивительно: линия научного поиска была выбрана главная…