Лейтенант Костя Санин с детства писал стихи, но всегда сомневался, стихи ли это. Особенно при взгляде на портреты Пушкина и Лермонтова. После окончания военного училища Санина распределили в один из городов на севере Казахстана. И он вдруг неожиданно осмелел и решил пойти в местное литературное объединение.

Самодеятельные стихотворцы и прозаики собрались в редакции областной партийной газеты «Степные дали». Четверо мужчин, все значительно старше Санина, и одна женщина-пенсионерка. Самым молодым оказался руководитель лито – резкий в движениях журналист местного радио Корытных, которого все уважительно величали «Виктор Михайлович». На вид ему было не больше тридцати. Но новичку Санину присевший с ним рядом рабочий поэт Дуняшин успел сообщить:

– Виктор Михайлович окончил Литературный институт имени Горького. Он у самого Вознесенского в семинаре учился. Во всех журналах столичных публикации имеет… Скоро членом Союза писателей станет!

– Тише товарищи! – Корытных постучал по столу узкой ладошкой, требуя внимания: – Начинаем заседание литературного объединения. Сегодня мы обсудим творчество нашего товарища Темира Калымхановича Калымханова. Пожалуйста, выходите вперед, читайте стихи. Мы вас слушаем!

Припадая на правую ногу, вышел коренастый казах, раскрыл тетрадку в клеенчатой обложке и начал читать на родном языке.

Санин старательно вслушивался в незнакомые слова, но ничего не понял, и даже ритма никакого не уловил – только заунывность, как будто степной ветер в приоткрытой форточке свистит.

– Хорошо, – одобрительно кивнул Корытных, – а теперь переведите нам, Темир Калымханович, о чем ваше стихотворение.

Калымханов перевел, и перевод еще больше разочаровал Санина. Маленький белый козленок скачет по зеленому лугу. Светит солнце. Козленок рад, и все, кто видит козленка, тоже рады. Вот и все стихотворение.

Он недоуменно покосился на старожила лито Дуняшина: мол, разве это стихи?

Дуняшин негромко пояснил:

– Калымханов – наша звезда экстра-класса. У него скоро в республиканском издательстве «Жазушы» первая книжка стихов выходит… Даже у Виктора Михайловича своей персональной книжки нет, а Калымханов – национальный кадр, ему – зеленая улица…

– И что, вся книжка про козленка? – изумился Санин.

Дуняшин снисходительно улыбнулся:

– Ну, наверное, и про овечек что-то есть!

– Тише, товарищи, не отвлекайтесь! – строго посмотрел в их сторону Корытных. – Вы лучше, Юрий Михайлович, – обратился он к Дуняшину, – скажите, что думаете о стихах товарища Калымханова…

Дуняшин за словом в карман не полез:

– Думаю, что стихи хорошие. Позитивные, патриотические. Опять же, связь с природой налицо… Только вот социальности в них маловато… Где наш советский человек – созидатель? Или товарищ Калымханов его в образе козленка изобразил?

Калымханов набычился, а Корытных покраснел:

– Перестаньте юродствовать, Юрий Михайлович! Козленок – это метафора! Вы знаете, что такое метафора?

Тут обсуждение творчества Калымханова и закончилось.

Корытных пустился в долгие и малопонятные Санину филологические рассуждения о выражениях, употребляемых в переносном значении, в основе которых лежит сравнение неназванного предмета или явления с каким-либо другим на основании их общего признака.

В конце длинного монолога руководитель лито уперся орлиным взором в Санина и представил:

– У нас новый член литературного объединения. Поднимитесь, товарищ…

– Санин Константин Георгиевич, пишу стихи, – представился Санин, покрываясь испариной.

– О, тезка Паустовского! – встрепенулся Корытных. – Что ж, очень хорошо! Давайте, Константин Георгиевич, расскажите о себе, стихи почитайте…

Санин, запинаясь, коротко пересказал свою короткую биографию и прочитал три недавно написанных стихотворения – про партию, про степь и про любовь.

В зале стало тихо.

«Позор! Сейчас меня выгонят с треском…» – подумал Санин.

Но Корытных посмотрел на него с интересом:

– Так вы это сами написали? – вдруг спросил он.

От неожиданности Санин возмутился:

– Ну не Пушкин же!

– Хорошо, подойдите ко мне потом, – сказал Корытных и объявил заседание литературного объединения закрытым.

Члены лито потянулись к выходу. Дуняшин на прощание крепко пожал Санину руку:

– Здорово! Ты – настоящий. Будем дружить!

Санин дождался, когда останется с Корытных наедине.

– Давай на ты, лейтенант! Зови меня Виктором, – неожиданно предложил Корытных. – Ты – поэт. А поэты друг с другом – всегда на ты…

– Хорошо… Так, значит, у меня – стихи?

Корытных рассмеялся:

– Ну, конечно стихи! Я тут пять лет лито руковожу, все ждал, когда же кто-то типа тебя появится… Вот и появился! А то ведь – сплошные старперы да графоманы косяком перли. Все – один к одному… Только у Дуняшина и встречается что-то стоящее… Наш человек!

– А этот… Калымханов? Вы… ты же его хвалил…

– Восток – дело тонкое, Константин… Тут – политика партии. Против нее не попрешь! – назидательно сказал Корытных и спросил деловито: – У тебя копии стихов, что ты читал сегодня, с собой? Давай! Я подборку для газеты готовлю. Представим тебя читателям! И телефон свой служебный оставь. Позвоню, если что…

Через две недели в областной газете появилась подборка стихов Санина, а еще через неделю ему позвонил Корытных.

– Здравствуй, наследник Паустовского! – бодро поздоровался он и сообщил радостно: – Твоя подборка произвела фурор! Мне сам Шаркибаев звонил, про тебя спрашивал.

– Кто это – Шаркибаев?

– О, Шаркибаев – это большой человек. Председатель областной писательской организации, в которой, правда, он один пока и состоит… Полковник КГБ в отставке!

– И что говорит «большой человек»? – напрягся Санин.

– Хвалит тебя, ну и меня заодно, что тебя нашел! Предлагает нам троим в воскресенье поехать в совхоз, выступить перед трудовым коллективом… Ты как, сможешь?

– Надо – значит смогу, – слегка растерялся Санин.

Утром в воскресенье к КПП воинской части подкатила черная «Волга». Из нее вышли Корытных и круглый, как дыня «колхозница», казах – в дорогом импортном костюме. Он смотрел строго, с прищуром, сразу видно – из органов.

– Серик Шаркибаевич Шаркибаев, – назвался он и пухлой рукой неожиданно больно стиснул ладонь Санина.

– Лейтенант Санин, – по-уставному отчеканил Санин, с трудом вырывая ладонь из цепкой длани Шаркибаева.

– Молодес! – по-отечески потрепал Шаркибаев Санина по плечу. – Хороший стихи пишеш. Особенно этот: «Родная партия, ты путь нам нашертила…»

– Начертала, товарищ полковник… – осторожно поправил Санин.

– Молодес! Всегда так пиши. Свать как тебе, лейтенант?

– Константин, товарищ полковник.

– Коська, снашит. Ну, поехали!

В совхозе «Целинник», расположенном километрах в сорока от города, их уже ждали.

На крыльце сборно-щитового клуба, украшенного выгоревшим транспарантом «Слава КПСС!», топтались директор – точная шарообразная копия Шаркибаева, только в костюмчике попроще, и две казашки – в национальных нарядах, с караваем в руках.

«Разве что оркестра нет…» – удивился Санин столь помпезной встрече.

Шаркибаев, похоже, привык к таким церемониям. Он неспешно выбрался из «Волги», благосклонно выслушал приветствие директора на казахском и русском языках, принял каравай, передал его подскочившему водителю и направился в клуб, махнув рукой Корытных и Санину:

– Не отставайте…

В клубе – не протолкнуться. Все места заняты, и даже в проходах стоят взрослые и дети. Все как один – казахи.

Приезжих гостей зал встретил овацией.

На сцене стояли трибуна с гербом СССР, покрытый красной бархатной скатертью стол и стулья: два впереди и два – сзади.

На первый ряд уселись Шаркибаев и директор. Корытных и Санин, соответственно, устроились за ними.

– Сейчас начнется… – шепнул Санину Корытных, пряча хитроватую усмешку в усах, «а-ля» песняр Мулявин.

– Что начнется?

– Сам увидишь.

Директор на ломаном русском объявил, что в совхозе сегодня важная и долгожданная встреча с известным советским писателем Шаркибаевым и членами областного литературного объединения. Тут он запнулся и фамилии Корытных и Санина прочитал по бумажке.

– Слово предоставляется нашему дорогому и горячо любимому писателю, живому классику казахской литературы Серику Шаркибаевичу!

Зал взорвался аплодисментами, которые долго не смолкали.

Шаркибаев вышел за трибуну, неторопливо налил в граненый стакан воду из ребристого графина, сделал пару глотков, откашлялся в кулак и важно произнес:

– Я родился в год десятилетий Великий Октябрьский революсия в семье простого щабана…

Корытных снова приник к уху Санина:

– Сейчас скажет: «И тоже пас овец, как мой отец, пока не загремели раскаты Великой Отечественной войны!»

Санин даже удивиться не успел, как раздался усиленный микрофоном голос Шаркибаева и слово в слово повторил только что озвученную Корытных фразу, конечно, с собственной неповторимой интонацией.

– Я понял, что мое место там, где сражается весь советский народ… – на ухо Санину просуфлировал Корытных.

– Я понял, что мое место там, где сражаесса вес совесский народ… – эхом отозвался Шаркибаев.

Корытный не унимался:

– «Хочу воевать!» – сказал я. Военком отвечал: «Нет, Серик, ты нужен здесь! Иди домой, паси овец! Держите связь с военкоматом!»

Шаркибаев повторил и эту сентенцию, причем фразу: «Держите свяс с военкоматом!» – он значительно произнес дважды и добавил: «К штыку приравняем перо!»

«Надо же, Маяковского приплел…»

Зал снова дружно зааплодировал. Такие овации Санин видел только по телевизору, когда транслировали очередной съезд партии.

– Витя, ты откуда знаешь, что полковник скажет? – сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, спросил он.

– Да у него одна речь на все случаи заготовлена… Он ее однажды наизусть вызубрил, а все остальное только по бумажке прочитать может…

– И что всегда одно и то же?

Корытный усмехнулся:

– Всегда! Я на всех его встречах с читателями был, сам, как видишь, уже все наизусть выучил!

«И это – знаменитый писатель?» – подумал Санин.

Шаркибаев, перебиваемый то и дело наглядными свидетельствами «народной любви», еще битый час рассказывал свою длинную биографию, в которой, если отбросить шутки в сторону, было много по-настоящему примечательного. И то, как в годы войны он, еще подростком, ловил вместе с ЧОНовцами бандитов в степях Казахстана, и как тридцать лет исправно служил в органах государственной безопасности и боролся с агентами капиталистических государств, с инакомыслием и так далее…

Но все это говорилось совершенно беспросветным, казенно-суконным языком, да еще и на ломаном русском…

И вопрос о том, как при отсутствии всякой способности красиво излагать свои мысли человек может принадлежать к писательскому Союзу, все время крутился в голове у Санина. Он-то был совершенно уверен, что все мастера слова прекрасные ораторы, что каждый из них является интеллектуалом, философом, мудрецом. Ничего этого в первом, увиденном им «вживую», члене Союза писателей СССР не обнаружилось…

Шаркибаев закончил свою «тронную» речь только тогда, когда, очевидно, устал сам. Утирая взмокший лоб платком, он с довольным видом уселся в президиум.

Директор вызвал Корытных. Виктор Михайлович прочел балладу о солнце и стихотворение о дуэли Лермонтова у подножия Машука. Стихи Санину очень понравились, особенно строчки: «Я – лейтенант, а вы – поручик, что в принципе – одно и то ж» И зал не скупился на рукоплескания.

Читал свои произведения и Санин. Ему тоже аплодировали, долго и горячо.

Корытных пожал ему руку:

– С крещением тебя, наследник Паустовского! Хорошо читал! С выражением!

– Люди хлопали… – сияя, как надраенная пастой «гойя» солдатская бляха, порадовался первому успеху Санин.

– Ну, на этот счет ты особых иллюзий не строй. В зале, если кто и понимает по-русски, так человек пять, не больше…

– А что же они так хлопают, если не понимают!

– На своего директора глядят. Как он начнет аплодировать, так и они в ладоши бьют…

– Зачем же тогда вся эта профанация? – покраснел от осознания собственной наивности Санин.

Корытных покачал головой:

– Чудак-человек! Для отчета, конечно! Линию партии знаешь: культуру – в массы? Вот мы ее и проводим… Серик Шаркибаевич в Алма-Ату напишет, на съезде писателей его в докладе похвалят, а то и грамоту за активную работу дадут…

После выступления директор совхоза пригласил их в столовую. Там был накрыт настоящий достархан: жареный баран, бешбармак, овощи, фрукты, водка, кумыс…

Шаркибаев посадил Санина рядом с собой. Выпив водки и раскрасневшись, сказал, приобняв его за плечи:

– Виш, как Серика любят! Как ево все уважают, как принимают… Ты, Коська, Серика держис! Серик плохому не наущит…

– Серик Шаркибаевич, а как вы писателем стали? – задал Санин волновавший его вопрос.

Корытных и директор вышли на перекур, и Шаркибаев смело поделился опытом:

– Э-э, снащала дал десять тысящ один казахский писател. Он мой расскасы записал. Потом дал десять тысящ редактор «Жазушы». Он книга «Горящий степ» напещатал. Умный щеловек сказал: «Серик, нада русский перевот…» Дал еще десять тысящ русский писател, он перевел. С двумя книг меня в Союс приняли…

– А что вы сейчас пишете? – с надеждой спросил Санин, полагавший, что настоящий писатель ни дня без строчки жить не может.

– Э-э, защем? Много пишеш, голова болит! – захихикал Шаркибаев. – И так все хорошо! Болше меня писател в области нет! Выступат совут, ладоши бьют, достархан накрывают, бакшиш дарят… Ты, Коська, Серика дершис! – повторил он. – Сам болшой писател будеш!

Провожая их из совхоза, директор и впрямь загрузил в багажник «Волги» дары: тушку барашка, ящик помидоров, мешок сахара, бурдюк кумыса.

У КПП родной части Шаркибаев высадил Санина и Корытных, сказал им на прощание свою коронную фразу: «К штыку приравняем перо! Держите свяс с военкоматом!» – и уехал.

Корытных и Санин отправились в ближайшую пивнушку – «лакирнуть» достархан. Пиво в казахском городе, в отличие от любого российского, всегда имелось в наличие и продавалось без очереди.

Отхлебнув истекающего белой пеной напитка, Санин передал Корытных разговор с Шаркибаевым и спросил со всем жаром юности:

– Витя, скажи, а разве в Союз ради достархана вступают или бакшиша? Что это за писатель, который одну книгу написал и то не сам?

– Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать… – обгрызая плавник леща, строкою классика отозвался Корытных.

– Мне больше нравится, «пока не требует поэта к священной жертве Аполлон»?.. Или – «поэт, не дорожи любовию народной»?

– Погоди, обожжешься, как я, станешь делать, как Шаркибаев!

Корытных поведал, что его одобренная к изданию книга стихов уже пять лет лежит в Алма-Ате в издательстве и никак не может попасть в план.

– Взятку просят! А у меня, Костя, денег нет. Семья, трое детей… Да и не казах я, как видишь…

Он поглядел на загрустившего Санина и обнадежил:

– Ты, наследник Паустовского, нос не вешай! Ты меня на десять лет моложе. Запас возраста есть! У тебя все еще может получиться… Только стихи писать не бросай!

– Да уж, не брошу! Если и стану членом Союза, то не ради миски чечевичной похлебки…

Корытных печально кивнул:

– Ну, попробуй…

Вскоре Санина перевели служить в другой гарнизон.

О дальнейшей судьбе казахстанских знакомых ему долго ничего не было известно, пока однажды на челябинском автовокзале он не столкнулся с рабочим поэтом Дуняшиным.

Это случилось уже после распада Советского Союза, когда Казахстан обрел суверенитет.

Дуняшин, как оказалось, недавно переехал в мордовское село, на свою историческую родину. Теперь ехал в Казахстан оформлять какие-то документы.

– Виктор Михайлович Корытных год назад погиб… – горько сообщил он. – Пьяным замерз на автобусной остановке…

– Как же так? Мне показалось, что он запойным не был!

– Не был, да стал. С горя, что не сумел пробиться. Книгу свою так и не смог издать. Когда СССР приказал долго жить, с работы его казахи поперли… Жена ушла… Вот и запил.

– А Шаркибаев жив?

– Что ему, баю, сделается? Местный классик! Живее всех живых!

– Так же собирает дары со всех, с кого может?

– Точно! Только теперь уже не совхозы трясет, а местных фермеров и олигархов!

– Калымханов, небось, член писательского Союза? – поинтересовался Санин.

Дуняшин удивился:

– Ты и его помнишь? Конечно, и давно. Он – правая рука и ученик Шаркибаева. Ждет момента, чтобы своего наставника подсидеть… А ты как?

– Служу России…

Подполковник Санин уже несколько лет, как носил в кармане красную книжечку члена Союза писателей. Его приняли безо всяких взяток, как автора пяти книг.

Но, посмотрев на седого как лунь Дуняшина, не имеющего своих книг и осевшего в глухой деревушке без каких-либо перспектив, ничего об этом не сказал.

Да и чем было хвастать: никаких льгот и преференций членство в Союзе теперь не давало: ни внеочередных публикаций в журналах и издательствах, ни повышенных гонораров, ни командировок за счет литфонда, ни отдельного кабинета…

Но ведь и стремился в Союз писателей Санин вовсе не за этим!

Не сказал он Дуняшину и про то, что сам теперь руководит областным литературным объединением, и молодежи среди слушателей немало…

Тут объявили отправление автобуса. Они обнялись, и Дуняшин уехал.

На следующем занятии своего лито Санин долго талдычил о том, какое это не простое дело – остаться писателем и человеком несмотря ни на что.

Прощаясь с воспитанниками, он произнес неожиданно всплывшую в памяти фразу:

– К штыку приравняем перо! Держите связь с военкоматом!

– Зачем это? – удивились юные дарования.

– Обстановка в мире напряженная… – печально сказал подполковник Санин.