Костерок сухо потрескивал, выбрасывая время от времени вверх искры. Его дым разбавлял собой запах вечерней степи, который больше ни с чем нельзя было спутать, – в бескрайних лесах Нордланда и Остерланда, на берегах Восточного и Греческого морей, в горах Тавра и Кавказа пахло совсем по-другому. Это был запах выгорающих на солнце трав, пряный и горьковатый, от которого дурманило голову, а в душе возникало какое-то странное сочетание ощущения бепредельной воли и в то же время смертной тоски. И только нагоняемый ветерком запах речной воды, идущий от Итиля, напоминал что-то родное. Ансгар взял веточку, подбросил в огонь и принялся внимательно смотреть, как пламя пожирает ее, обращая в золу и пепел.

– Отец, как ты думаешь, хазары нас пропустят? – спросил сидевший рядом с ним Рунар.

– Ты в этом сомневаешься?

– Многие в войске говорят, что им мало будет половины и они захотят забрать всю нашу добычу.

– Что ж, вполне может быть, – пожал плечами Ансгар. Он жил уже очень долго и слишком многое успел повидать на своем веку, чтобы быть хоть в чем-то уверенным. Всегда стоит ждать чего-нибудь непредвиденного, и тогда никогда не будешь застигнут врасплох.

– Но ведь Хельги с ними договорился…

– Хельги мертв, ты сам это знаешь. Наверняка и они обо всем узнали. А значит, прежние договоры уже ничего не стоят.

Рунар нахмурился, спросил:

– И если они не захотят нас пропускать, то придется пробиваться силой?

– Придется, – вздохнул Ансгар, – но давай пока что не думать об этом. Завтра наши ярлы будут говорить с людьми кагана и, может быть, о чем-нибудь договорятся.

Рунар не стал больше ничего спрашивать, но по лицу видно было, что тревога не оставила его. Для того была причина. Странное поведение хазар неприятно удивило все воинство русов, которые рассчитывали, что смогут беспрепятственно пройти вверх по Итилю и потом переправиться к Дону. Однако встреча в прежде условленном месте для передачи награбленного не состоялась, зато объявились вооруженные до зубов разъезды кочевников, пристально следившие за русами, но пока что не причинявшие никаких иных беспокойств, кроме своего раздражающего присутствия. По реке тоже плавали хазарские корабли, набитые воинами, и с каждым днем их становилось все больше. Уже теперь их бы хватило, чтобы перегородить Итиль от берега до берега и стать на пути русов. И не то чтобы в войске боялись нападения – наоборот, находились такие, кто громогласно заявлял о своем желании поскорее вступить в битву, – но все же большинство понимало, что хазары представляют собой грозную силу, и если придется с ними сражаться, то исход борьбы предсказать будет трудно.

Ансгар посмотрел на своего сына единственнным глазом – Рунар сосредоточенно о чем-то думал, пожевывая длинный ус. Подражая вендам Кёнигарда, он брил щеки и подбородок, а также затылок, но оставлял волосы под носом и на темени. Иногда, глядя на него, Ансгар про себя удивлялся – неужели же этот взрослый крепкий муж его сын? Как же скоро из беззащитного младенца вырос грозный воин! И ведь у него уже были свои дети… Впрочем, чему удивляться, ведь минуло почти тридцать зим с тех пор, как умерла Рунфрида, подарив жизнь их ребенку. Тридцать зим, но Ансгар помнил так, словно это случилось только вчера – мертвенно-бледное лицо Рунфриды, которая всю ночь мучилась, пытаясь разродиться, и испустила дух, едва малыш появился на свет, и маленький шевелящийся меховой комочек, из которого смотрели глаза новорожденного.

– О чем ты думаешь? – спросил Ансгар у сына.

– О детях, – ответил Рунар, и Ансгар удивился тому, как совпали их мысли.

– У тебя хорошие дети. Бажена будет красавицей, и можно только позавидовать тому мужу, которому она достанется в жены. А Свенельд вырастет великим воином и добудет себе такой чести и славы, которая нам и не снилась.

– Откуда ты это знаешь?

Ансгар пожал плечами:

– Не знаю, но чую, что так будет. Просто поверь.

– Хорошо бы, – чуть заметно улыбнулся Рунар, – но боюсь, я этого уже не увижу.

– С чего ты взял?

– Не знаю… Мне кажется, с хазарами мы так просто не разойдемся.

Ансгар нахмурился.

– Сын, послушай меня внимательно, – обратился он к Рунару с такой строгостью, что тот выпрямился перед ним, словно нашкодивший подросток, – я сильно виноват перед тобой. Когда твоя мать умерла, я ушел, оставив тебя на попечение другим людям. Потом я снова бросил тебя. И вот ты рос не только без матери, но и без отца. Ты все равно вырос достойным мужем, но я чувствую свою вину перед тобой. Так вот, я не хочу, чтобы и твои дети, а мои внуки, росли без отца. Слышишь?

– К чему это ты?

– А к тому, что, если вдруг все пойдет прахом, хазары нападут или еще что-нибудь в этом роде, и станет вопрос о жизни и смерти, ты выберешь жизнь и будешь цепляться за нее всеми силами и способами. Даже если придется оставить меня умирать…

– Но, отец! – возмутился было Рунар, однако Ансгар не дал ему говорить.

– Не перебивай меня, а выслушай до конца! Я хочу, чтобы ты непременно вернулся в Кёнигард к детям. Если потребуется, я отдам за это свою жизнь. Я уже пожил достаточно, поверь мне, и давно готов к смерти. Я не хочу потерять тебя, а сам остаться в Мидгарде. Для чего мне тогда здесь быть? Лучше смерть. Поэтому, когда я скажу тебе уходить, ты должен будешь уйти и оставить меня. Ты обязан остаться в живых, если не ради меня, то ради своих детей!

– Отец! Ты не понимаешь, о чем просишь!

– Это ты не понимаешь! Ты должен исполнить то, о чем я прошу тебя.

– Но…

– Поклянись! – потребовал Ансгар, зная, что иначе, даже если удастся выбить из сына обещание, оно ничего не будет стоить и он все равно все сделает по-своему.

Рунар насупился. Он не хотел подчиняться воле отца, но все же уступил.

– Хорошо, я дам тебе клятву. Только скажи мне, почему ты думаешь, что мне придется оставить тебя? Ты что-то знаешь?

– Не знаю, но предчувствую, что так может быть, – ответил Ансгар, – а теперь клянись!

– Клянусь, что исполню твою волю, – нехотя проговорил Рунар, – и, если в нашем походе случится какая-нибудь беда и нам обоим будет грозить опасность, я буду искать спасения, даже если для этого придется оставить тебя умирать. Если же я нарушу свою клятву, то пусть боги покарают меня и быть мне на том свете рабом у моих врагов!

* * *

Утром среди русов разлетелась добрая весть – явились посланцы от кагана, чтобы условиться о передаче добычи. Теперь можно было надеяться, что дело разрешится миром. В течение дня воинство совершило еще один переход и достигло места, которое указали хазары. Тем не менее в пути Ансгар обратил внимание, что наблюдавших за ними конников стало еще больше. Заметили это и старшие ярлы, а потому все были настороже. На ночь поставили двойную стражу, однако до самого рассвета все было спокойно, а с первыми лучами солнца появились слуги кагана. Это были люди, обученные счету и письму. Они должны были осмотреть и переписать все, что русы сумели добыть в сарацинских землях, а затем отобрать долю, причитающуюся хазарам. Для перевозки драгоценного груза пришли многочисленные рабы с телегами, запряженными волами. А для охраны вместе со слугами кагана явился и довольно большой отряд воинов. Они были одеты в одинаковые блестящие доспехи и даже на лицо казались так схожи, будто их нарочно подбирали.

Люди кагана принялись осматривать добычу, которую велели выставить перед ними ярлы, – само собой, часть они утаили, попрятав на кораблях. Хазары давали оценку тому или иному товару, а ярлы с ними не соглашались и говорили свою цену. В результате весь день прошел в спорах, больше похожих на торг, – хазары, конечно, хотели забрать побольше, а ярлы, само собой, упирались в надежде отдать поменьше. Порой споры становились столь горячими, что, казалось, вот-вот, и обе стороны схватятся за оружие. Но ярлы, видя упрямство хазар, все же каждый раз уступали, чтобы избежать столкновения, и те в итоге получили все, что хотели. Лишь к заходу солнца дележ добычи был завершен, и груженные добром телеги покинули лагерь русов.

Ансгар всего этого не видел, потому что ему было поручено сторожить корабли и смотреть за тем, чтобы любопытные хазары на них не заглянули. Весь день он провел на берегу реки, однако с наступлением ночи его позвали на совет ярлов. Оказалось, после того как хазары удалились достаточно далеко, от них прискакал человек и предупредил, что на следующий день на русов нападут. Дело в том, что кагану служило большое число воинов из племени арсов, и все они исповедовали ислам. Когда до них дошли слухи о том, что творили русы с их единоверцами во время своего похода, то задумали отомстить, хотя каган и пытался их удержать. Теперь, когда внезапно возникла такая опасность, надо было решать, как быть дальше.

– Все это ложь! – объяснял Велемуд. – Если бы каган не хотел, чтобы его воины на нас нападали, то они бы и не нападали. Но, когда ему рассказали, сколько у нас еще добра осталось после дележки, он, конечно, решил забрать все! Однако каган боится, что в предстоящей битве мы одолеем, и на этот случай заранее придумал себе оправдание, как будто он тут ни при чем.

– Выходит, зря мы отдали ему половину добычи! – с досадой изрек Стемид.

– Надо было их всех здесь перебить! – рыкнул Бьёрн Красная Рука.

– Я с самого начала знал, что им нельзя доверять! – заявил, скрестив руки на груди, Ингъяльд.

– Если знал, то почему ничего не сделал? – ехидно заметил Наттфари.

– Был бы жив Хельги, такого бы не случилось, – вздохнул Роальд.

– Что толку теперь об этом говорить? – прервал ярлов Велемуд. – Князь Вольга мертв, его мудрость нам больше не поможет. Добычу мы уже отдали, и причитать из-за этого нет смысла. Теперь надо думать о другом – завтра нам предстоит принять бой.

– Так примем его! – без тени сомнения рявкнул Бьёрн Красная Рука.

– Ты хочешь сразиться с ними на берегу реки? – решил уточнить Стемид.

– А как иначе?

– Мы можем сесть на корабли и попытаться прорваться вверх по реке.

– Только не говори мне, что ты боишься этих свиней! – усмехнулся Фарлаф. – Мы разобьем их так же легко, как били сарацин!

– Я так не думаю, – раздался голос Ансгара, и все поглядели в его сторону.

– Это еще почему? – грозно надвинулся на него Бьёрн Красная Рука, но Ансгар не обратил на это внимания.

– Если я правильно понял, – сказал он, – завтра нам предстоит иметь дело с ал-ларисией. Это лучшая часть войска кагана. Они сражаются верхом на конях, вооружены копьями и облачены в тяжелые доспехи.

– Откуда тебе это известно? – заинтересовался Роальд.

– Я был в этих краях много лет назад. Так вот, вы должны знать, что обычным пешим воинам сложно отразить удар такой конницы. Йоар может это подтвердить.

Теперь все воззрились на Йоара, который до сих пор, как обычно, стоял молча с совершенно бесстрастным видом.

– Ансгар говорит правду, – промолвил он, – прежде у меня был хирд, обученный сражаться верхом, и я могу сказать, что биться на равных с тяжелой конницей может только другая тяжелая конница. Пешим воинам для того, чтобы устоять, нужны длинные копья, но у нас мало копейщиков. А с секирами да мечами нам придется туго.

– Это мы еще поглядим! – воинственно воскликнул Бьёрн Красная Рука.

– Погоди! – осадил его Фарлаф. – Ансгар в тот раз дал дельный совет, и я хочу послушать, что он скажет теперь. Как ты посоветуешь нам поступить, Ансгар?

– По правде сказать, я боюсь, что мы оказались в западне. Сражаться в поле с ал-ларисией нам не с руки. Куда привычней биться на воде, так что можно попробовать, как предложил Стемид, пробиваться вверх по реке. Но конница все равно будет следовать за нами.

– Так неужели нам не избежать битвы? – спросил Велемуд.

– Ну почему же? Мы можем попробовать добраться до Булгарии, хотя путь будет долгим, и нам все равно придется выходить на берег, подвергаясь опасности нападения. Но в Булгарии тоже много почитателей невидимого Бога, поэтому и там нам, скорее всего, будут не рады.

– Получается, выхода в самом деле нет и мы, как сказал Ансгар, угодили в западню, – подытожил Наттфари.

– Если так, – встряхнув головой, изрек Фарлаф, – не вижу причины, для чего нам откладывать битву. Встретим свою судьбу, смело глядя ей в лицо! А там будь что будет!

Все ярлы согласились со словами Фарлафа и решили назавтра сразиться с хазарским войском. Ансгар же понял, что скоро свершится его судьба, а предстоящая ночь, может быть, станет последней в его жизни, и от этого у него как будто даже полегчало на душе. Он пошел предупредить Рунара и отдать распоряжения своему маленькому хирду, а потом сел у костра, вынул из ножен меч воина судьбы – Домарбранд – и принялся его разглядывать. Этот клинок достался ему в наследство от отца, который в свою очередь добыл его во время похода в землю франков. Ансгар не знал, пил ли кровь этот меч прежде, но с тех пор, как он попал к нему в руки, на его счету уже десятки и сотни жертв. Среди павших были и враги, и друзья, но чаще всего от руки Ансгара гибли люди, которые были вовсе ему безразличны и просто попадались на пути в пылу битвы. Завтра Ансгар вместе с Домарбрандом в последний раз вступит в пляску мечей.

* * *

Учитывая то, что рассказал об ал-ларисии Ансгар, ярлы решили строить войско плотной стеной с глубоким строем в несколько линий, чтобы вражеской коннице трудно было пробить ее насквозь. Бьёрн Красная Рука, который больше всех рвался в битву, поставил своих воинов на челе выстроенного к битве воинства. Хитрый и осторожный Наттфари, наоборот, добился того, чтобы его хирд стоял позади, поэтому и Ансгар вместе с Рунаром и со своими немногими воинами оказались в последнем ряду. В былые времена он бы переживал, что не оказался в числе тех, кто первым вступит в бой, но теперь, пройдя через множество больших и малых сражений, Ансгар знал, что до него в любом случае дойдет очередь и лезть впереди всех на рожон нет никакого смысла. Глядя на поле предстоящей битвы, он понял, для чего хазары привели их именно сюда, – здесь была совершенно ровная степь, удобная для действий конницы. Всадники смогут разогнаться и ударить со всей силы.

Передовые отряды противника появились с первыми лучами солнца. Худшие опасения Ансгара оправдались – это была ал-ларисия. Когда-то давно народ арсов переселился в степи Итиля откуда-то с востока и поступил на службу к каганам. Светловолосые и сероглазые воины этого племени были рослыми и сильными, а еще они были прекрасными наездниками и в совершенстве владели искусством верхового боя. Теперь несколько тысяч всадников ал-ларисии, облаченных в панцири и шлемы, которые закрывали их лица, оставляя открытыми только глаза, выстраивались к бою. В их руках были длинные копья, на поясах висели изогнутые мечи, а за спинами круглые щиты. Были среди них и лучники. На груди и головах их коней тоже виднелась чешуя доспехов. Несколько храбрецов подскакали к самой стене воинства русов. Они принялись гарцевать и трясти копьями, ловко перебрасывая их из одной руки в другую. Наверно, они хотели вызвать кого-нибудь на поединок, но скоро сообразили, что среди русов нет конных воинов и все они будут сражаться в пешем строю. Тогда эти наездники повернули коней и возвратились к своему войску, которое уже было готово к бою. В дело вступили лучники, принявшиеся кружить и по очереди пускать стрелы, но особого вреда они не причинили. Большая часть стрел застряла в щитах, и только несколько русов были ранены.

Наконец лучники, опустошив свои колчаны, оставили русов в покое, и очередь дошла до главного войска. Послышались звуки рожков, и ал-ларисия пришла в движение. Огромный клин направил свое острие в центр стены щитов и стремительно приближался. Ансгар многое повидал на своем веку, но и ему стало не по себе от вида тысяч всадников, мчащихся на него во весь опор. Когда они очутились уже совсем близко, те немногие копейщики, что были среди русов и стояли в первых рядах, выставили свои копья навстречу врагу. И вот клин ал-ларисии вонзился в их строй. Удар был такой чудовищной силы, что несчастные копейщики оказались тут же смяты. Один из воинов отлетел на десяток шагов и упал на головы стоявшим в задних рядах. Своими глазами Ансгар видел, как копье одного из арсов пробило насквозь двоих русов и достало третьего. Кто-то угодил под копыта коней и был затоптан. В мгновение ока ал-ларисия пробила стену насквозь, несмотря на все ухищрения ярлов. Строй русов оказался разрезан напополам, и обе эти половины с двух сторон накинулись на всадников. Но дотянуться мечами и топорами до сидящих высоко в седлах арсов было нелегко, а если и удавалось, то их защищали крепкие доспехи. У кого-то из всадников сломались или выпали из рук копья с нанизанными на них людьми, и тогда они достали свои кривые мечи и принялись рубить сверху вниз, рассекая попавшихся под удар едва ли не до пояса.

Один из воинов ал-ларисии замахнулся на Ансгара, и лишь с большим трудом в царившей кругом толчее он сумел увернуться, а потом подсек Домарбрандом ноги коню, и арс вылетел из седла. Кто-то из русов тут же добил его ударом топора по голове, и даже прочный шлем не спас незадачливого арса от гибели. Глядя на Ансгара, другие русы поняли, что надо делать, и принялись рубить коням ноги или колоть им снизу в брюхо. Благодаря этому удалось немного прижать клин ал-ларисии, но даже такой незначительный успех стоил очень многих жизней, ведь, пытаясь уязвить вражеских коней в не защищенные доспехами места, русы подставляли свои головы и спины под страшные удары кривых мечей.

Наконец весь клин прошел через войско русов насквозь и вышел к кораблям у реки. Ансгар подумал было, что если сейчас повернуться и дружно ударить на них, то получится загнать в воду, где ал-ларисия потеряет свое преимущество. Но всадники тут же разделились на две части и скорым ходом вдоль берега обогнули русов с двух сторон и вернулись на то место, с которого начинали атаку. Видя, что арсы готовятся повторить свой удар, ярлы принялись сгонять воинов, вновь выстраивая стену. Среди них уже не было Бьёрна Красной Руки – он погиб в числе первых. Ансгар оглянулся, желая убедиться, что его сын жив.

– Стань за мной, Рунар! – потребовал он, и тот хотя и сверкнул глазами, но все же послушался.

Клин ал-ларисии снова устремился на войско русов, и все повторилось даже хуже, чем в первый раз. Тогда всадников встретили копейщики, которые ценой своих жизней ослабили удар. Теперь их почти не осталось, и арсы в один миг пронзили стену щитов и вновь разделили русов пополам. Снова русы пытались зажать всадников с двух сторон, и снова те сумели пройти насквозь. Ансгар был сбит с ног грудью коня и попал под его копыта, но отделался только ушибами. Рунар тоже уцелел. Но вообще потери среди русов оказались еще больше, чем после первой атаки. Погиб ярл Фарлаф, и, что особенно опечалило Ансгара, пал ярл Йоар, которого он знал много лет.

Ал-ларисия принялась выстраиваться для нового удара, и Ансгар понял, что надежды на победу нет. Он пробился к Наттфари и, схватив его за руку, горячо проговорил:

– Нужно уводить войско! Уходить на корабли! Иначе все погибнем!

– Погибнуть в бою – что может быть лучше для сына севера? Да и судьбу все равно не обхитрить! – с какой-то отрешенной улыбкой ответил ему Наттфари, и Ансгар понял, что от него теперь ничего не добиться.

Меж тем клин всадников уже мчался, чтобы ударить по русам в третий раз. Видя это, Ансгар оставил Наттфари встречать свою судьбу, а сам поспешил занять место рядом с сыном. Стена щитов теперь была куда тоньше и короче, чем в начале битвы, и арсы просто растоптали ее почти без потерь для себя. Впрочем, Ансгару удалось в этот раз, подняв выпавшее из чьих-то рук копье, вышибить одного всадника из седла. А Рунар метко метнул топор, который острым углом вонзился другому воину ал-ларисии прямо в прорезь для глаз в шлеме. Но после того, как атака завершилась, на воинство русов было жалко смотреть – в живых осталась едва ли половина, да и среди них многие были ранены. Наттфари погиб, не стало Велемуда и Роальда.

Ансгар нашел глазами Стемида и направился к нему, прихватив с собой Рунара. Стемид стоял в окружении своих ближних дружинников с залитым кровью лицом и ошалелым взглядом. Он не сразу понял, что Ансгар обращается к нему.

– Стемид! Стемид! – пытался докричаться до него Ансгар. – Уводи свою дружину! Уводи! Спасайтесь на кораблях!

– А как же остальные? – спросил озадаченно ярл, когда, наконец, сообразил, о чем говорит ему этот старый одноглазый воин, с которым он не так давно породнился, выдав племянницу за его сына.

– Кто-то должен сложить голову, чтобы вы могли спасти свои, – ответил ему Ансгар.

Видно было, что Стемиду непросто согласиться покинуть поле боя, когда другие остаются погибать, но и он понимал, что иначе всех русов ждет верная смерть. Взяв себя в руки, Стемид промолвил:

– Спасибо тебе! Век буду помнить!

– Сына моего возьми с собой! – потребовал Ансгар.

– Отец! – попытался было возроптать Рунар, но Ансгар тут же унял его.

– Ты поклялся, – строго сказал он, и Рунар смирился.

– Прощай, отец! – только и смог выдавить он из себя.

Ансгар крепко обнял сына, понимая, что больше не увидит его никогда. Но времени на долгие прощания не было, ведь рожки ал-ларисии уже протрубили четвертую атаку, и они расстались. Дружина Стемида и остатки хирдов погибших ярлов поспешили к кораблям. Ингъяльд же принялся выстраивать тех, кто остался для последнего боя.

Ансгар как раз успел занять место в строю, поднять брошенное копье и, уперев тупой конец в землю, направить острие прямо в грудь мчащемуся на него коню. Наконечник пробил чешуйчатый доспех и застрял глубоко в теле несчастного животного, которое начало падать, и всадник вылетел из седла, врезавшись в Ансгара. Они вцепились друг в друга мертвой хваткой и упали на землю. Каждый пытался перевернуть другого на лопатки, но долгое время ни одному из них этого не удавалось. Наконец Ансгар ухитрился сесть на своего врага верхом и, выхватив из-за сапога нож, ударил, но тот успел подставить руку, и клинок, скользнув по прикрывавшей шею кольчуге, не нанес вреда. Тогда Ансгар ударил снова – в этот раз нож вошел в глаз, и арс сразу обмяк. Ансгар поднял голову и увидел, как ладьи отходят от берега. Значит, сын хотя бы на время спасен. В этот миг что-то тяжелое ударило Ансгара по затылку. Он упал, перевернулся на спину, и глаз его уставился вверх. Там светило солнце, но почему-то оно вдруг стало черным.

* * *

– Это еще не конец, друг мой! Это еще не конец!

– Тогда почему я здесь?

– О, не переживай, ты скоро вернешься назад!

– И все же, что я здесь делаю?

– То же, что и в прошлый раз, хе-хе!

– Какой странный у тебя голос!

– Посмотрим, как ты сам запоешь, когда придешь сюда навсегда!

– Не хочу здесь быть…

– А это уже не в твоей воле!

– Значит, ты тоже оказался здесь не по своей воле? А говорил, что хозяин своей судьбы.

– …

– Расскажи, что случилось с тобой там, на холме посреди острова.

– Они пришли за мной – вот что случилось. Я говорил тебе, что они придут. Да ты и сам видел.

– Змею?

– …

– Но, если так, почему я не вижу здесь ни одной змеи?

– Ты вообще ничего не видишь, хе-хе!

– Но тебя же я вижу!

– Потому что я тебе показался.

– И, кроме тебя, я никого здесь не увижу?

– А кого бы ты хотел увидеть?

– Мать и отца. И брата. И еще Рунфриду…

– Их нет здесь!

– А где они? Есть другое место? Скажи мне!

– …

– Тогда кого я могу увидеть?

– О, здесь много тех, кто хотел бы повидаться с тобой! К примеру, Бреки! Или Бальдр! И еще Бильд. Помнишь их? И Сверр, который считал тебя своим другом!

– Помню. Хотя хотел бы забыть…

– А они не хотят забывать! Только о тебе и вспоминают!

– Они заслужили свою участь.

– О да! Несомненно! Ты их судил, приговорил к смерти и сам же исполнил свой приговор!

– Я одолел каждого из них в честном бою!

– Так и было, это верно. А как насчет Арнльота? И Рейва с женой и дочерью? Их ты тоже одолел в честном бою?

– Они погубили моего брата! Я должен был отомстить!

– А твой брат простил бы их! Но ты не такой, верно? Хе-хе! Ты жестокий и беспощадный убийца! Впрочем, я тебе об этом уже говорил.

– Но я ведь спас ту семью от гибели!

– И дорого за это заплатишь!

– Что это значит?

– Скоро узнаешь!

– Как бы то ни было, в своей жизни я не только убивал. И, если уж на то пошло, ты погубил гораздо больше людей!

– Может быть, поэтому я здесь, как думаешь?

– Я не знаю…

– Я буду ждать, когда ты вернешься. Будем коротать бесконечность вместе.

– Неужели у тебя совсем не было друзей, кроме меня?

– Таким, как я, не нужны друзья.

– Но ведь тебе одиноко здесь?

– …

– Скажи, теперь, когда ты оказался в этом месте, ты не думаешь, что все было напрасно?

– О нет! Мне не о чем жалеть! Я свершил много великих дел, и, пока жив род людской, обо мне будут помнить, а значит, буду жить и я!

– И ты готов был заплатить даже такую цену?

– Конечно! А разве ты нет?

– Нет! Лучше пусть имя мое забудется, лишь бы не бродить мне в этих горестных сумерках!

– Дурак! Неужто же ты отрекаешься от земной славы?!

– Отрекаюсь!

– Ты сказал!

– Погоди! Куда ты уходишь?

– Мы не увидимся больше!

– Погоди же! Что мне теперь делать?

– Прощай!

– Не уходи!

– …

– Где ты? Почему так темно? Я ничего не вижу! Я совсем ничего не вижу! Неужели я больше никогда не увижу свет?

* * *

Кто-то ударил его по лицу, и Ансгар попытался раскрыть свой единственный глаз, но не увидел перед собой ничего, кроме размытых пятен в полутьме. Он зажмурился, снова открыл глаз и снова ничего толком не увидел. Еще две оплеухи одна за другой обрушились на его голову, послышались чьи-то голоса. Кто-то говорил на языке арсов, но Ансгар его не знал и не понимал, о чем идет речь. Впрочем, он сообразил, что оказался в руках врага и сейчас, возможно, решается, жить ему или умереть. Еще удар. Ансгар попытался встряхнуть головой, но стало только хуже. Потом он почувствовал на губах соленый вкус крови из разбитых губ. Но все это его мало беспокоило, куда страшнее было то, что он ослеп. Неужели это навсегда? И теперь любой, даже слабая женщина или малое дитя, могут безнаказанно бить его и он будет беспомощен перед ними?!

Кто-то схватил Ансгара за грудки и принялся трясти и что-то требовать от него. Тогда он с трудом выдавил из себя сначала на северном языке, а потом по-вендски:

– Я не понимаю…

Его ненадолго оставили, но скоро вновь послышался голос, теперь уже другого человека. Сильно коверкая слова, он спросил на языке вендов:

– Откуда взял таавиз[101], рус?

– Что взял?

Снова оплеуха. Ансгар сплюнул кровь, спросил:

– Что такое таавиз?

– Ты даже не знаешь, что это! Язычник! У тебя на шее висит что? Где взял?

Тогда Ансгар сообразил, что речь идет о том самом обереге, который в разоренном сарацинском городе дал ему старик на прощанье.

– Это подарок, – ответил он.

Удар. В этот раз такой сильный, что затрещало в голове. Ему дали немного времени, чтобы прийти в себя, а потом тот же голос вновь спросил:

– Откуда у тебя таавиз?

– Я же говорю, это подарок…

– Какой подарок? Кто подарил? Почему?

– Я спас одну семью от гибели, и старик дал мне его.

– Ты лжешь! Лжешь! – и снова затрещина.

На миг Ансгар потерял сознание, а когда оно к нему вернулось, он, отдышавшись, прохрипел:

– Если ты все равно не веришь мне, то зачем спрашиваешь?

– Говори правду! Где взял таавиз?

– Это подарок…

– Лжешь! Ты убил нашего брата и забрал у него, так?

– Нет.

– У-у, проклятый рус! Мы заставим тебя сказать правду!

Голос заговорил на языке арсов, видно, давая какие-то распоряжения. Ансгара подхватили под руки и резко подняли. У него сразу закружилась голова, подступила тошнота, и он упал бы, если бы его не держали. Ему стало так плохо, что он едва понимал, что происходит, но все же уловил, когда ему связали руки. Потом его потянули на веревке, но, сделав пару шагов, Ансгар споткнулся и рухнул. Послышалась непонятная брань, сразу с двух сторон его принялись бить ногами, и все, что он мог сделать – это только свернуться и терпеливо ждать, когда избиение закончится. Вдруг раздался грозный окрик, после которого Ансгара сразу оставили в покое. Кто-то подошел к нему, перевернул на спину, помахал чем-то перед лицом, и новый голос спросил, выговаривая слова гораздо чище, чем предыдущий:

– Ты видишь что-нибудь?

Ансгар тяжело сглотнул и еле слышно прошептал:

– Только пятна. Больше ничего.

– А раньше видел?

– Да.

– Ты ослеп сейчас?

– Меня ударили по голове в бою.

– Тебе было бы лучше, если бы сразу убили. Теперь будешь мучиться.

Сказав так, голос обратился к другим на языке арсов. После этого его вновь подняли под мышки, подвели и закинули в телегу. Когда она, заскрипев колесами, тронулась с места, он снова потерял сознание.

* * *

Ехали долго. В пути Ансгар то приходил в себя, то вновь впадал в забытье. Когда ему становилось легче, он открывал глаз в надежде что-нибудь увидеть, но, кроме смутных пятен, не видел ничего. Он страдал от жажды и время от времени просил пить, но то ли его никто не слышал, то ли на него просто не обращали внимания. Ансгар чувствовал себя совершенно беспомощным, и отчаяние охватывало его при мысли о том, что он находится в полной власти людей, которые считают его своим врагом и могут сделать с ним все, что им заблагорассудится. Наконец, когда телега в очередной раз остановилась, его стащили с нее и отволокли к какой-то яме, а потом столкнули в нее, и Ансгар непременно бы расшибся, если бы его не подхватили чьи-то крепкие руки. Он снова потерял сознание и долго пролежал недвижно, пока кто-то не толкнул его в бок.

– Эй! Ты ведь Ансгар? – послышался голос. Он говорил по-вендски. – Хочешь пить?

Ансгар тут же очнулся.

– Да, – просипел он.

Человек помог ему сесть, а потом поднес к губам ковш с водой. Она была теплой и затхлой, но это была вода! Ансгар с жадностью сделал несколько крупных глотков и прислушался к себе. Ему одновременно стало и легче и хуже, и он не понимал, чего больше. Жажду он как будто утолил, но подступила тошнота, и снова заболела голова.

– Вот, возьми! – сказал голос, и рука человека сунула ему в зубы кусок черствой лепешки.

Ансгар принялся старательно жевать. Только теперь, когда во рту у него оказалась пища, он осознал, насколько сильно оголодал. Глотая понемногу пережеванную лепешку, он живо ощущал прилив сил. Конечно, речь не шла о том, чтобы встать на ноги, но все же теперь не было так плохо.

– Есть еще? – спросил Ансгар.

Человек какое-то время молчал, видно, колеблясь, но потом все-таки дал ему еще один кусок, меньше прежнего. Справившись с ним, Ансгар попросил воды. Человек дал ему сделать глоток, не больше, но и за это он был благодарен своему неведомому благодетелю. Почувствовав в себе силы говорить, Ансгар решил узнать, кто же это такой.

– Как твое имя? Откуда ты меня знаешь?

– Меня зовут Любомысл, – ответил человек, – я был в дружине Стемида и попал в плен, так же как и ты.

– Из дружины Стемида? Что с ним стало? – волнение охватило Ансгара, ведь именно со Стемидом ушел его сын Рунар.

– Кажется, он смог прорваться, – ответил Любомысл, – а уж как дальше, того не ведаю.

Смог прорваться… Что ж, оставалось только надеяться, что Рунар тоже сумел спастись и теперь так или иначе доберется домой. Ансгар, конечно, хотел быть твердо уверен, что сын его вернется в Киев, но понимал, что уже никогда не узнает об этом.

– А ты как же? – спросил он Любомысла. – Не сумел уйти со Стемидом?

– Я и не хотел.

– Почему? – удивился Ансгар.

– Потому что больше той любви никто не имеет, как кто душу свою положит за друзей своих, – прошептал в ответ Любомысл.

– Ты что, христианин? – догадался Ансгар.

– Да, я христианин!

В голосе Любомысла послышалась теплота. Наверно, он был рад, что в этот час рядом с ним оказался человек, который сможет его понять.

– Мой брат тоже был христианином, – вспомнил Ансгар, – и его убили за это… Принесли в жертву богам, переломали ребра и вынули легкие.

– Принять мученическую смерть за веру – величайшее благо для христианина! – с воодушевлением заметил Любомысл.

– Но я отомстил за него, – продолжил Ансгар, – я убил всех сыновей того человека, который погубил брата, а потом выпустил ему кишки, обмотал вокруг шеи и сбросил в колодец. Еще я силой взял дочь другого человека – того, кто предал моего брата и меня, а потом я сжег его дом. Хозяин дома сгорел вместе с женой и дочерью, той самой, которую я изнасиловал. Лишь младшую дочь я пожалел и сохранил ей жизнь.

Ансгар замолчал. Это признание далось ему нелегко, ему вообще было трудно говорить, потому что язык у него во рту почти не слушался, и он едва им ворочал. Любомысл долго ничего не говорил в ответ, обдумывая услышанное. Лишь спустя много времени, когда Ансгар уже начал засыпать, он вдруг промолвил:

– Каждый из нас совершал в своей жизни неправедные поступки, кто-то больше, кто-то меньше. То, что совершил ты, конечно, ужасно. Но ты поступил так из любви. Да-да, не смейся! Ты поступил так из любви к своему брату! Просто ты не знал, как иначе выразить боль утраты. Если бы ты верил так же, как и он или как я…

– О, только не пытайся обратить меня в свою веру! – с болезненной улыбкой на устах попросил Ансгар. – Теперь для этого уже слишком поздно. Да и все равно ты не прав. Я учинил ту расправу не из-за любви, а потому что привык убивать. Я убийца! Сердце мое очерствело, и его не трогают разговоры о прощении и тому подобном. Если я во что-то и верю, то только в то, что во всем этом был какой-то смысл. Я не знаю какой, но он был…

– Для веры и прощения никогда не поздно, – не согласился Любомысл, – а в нашем положении так и вовсе в самый раз.

– Откуда же ты такой взялся на мою голову? Не думал, что последние часы своей жизни проведу в разговорах о вере с христианином.

– Откуда взялся? Из Киева. Я из полян. Мой отец ходил с Осколдом на Царьград и там услышал Слово. Многие из княжеской дружины крестились в ту пору, но не многие приняли новую веру всей душой. Мой отец принял. По его примеру и я стал христианином, но, увы, в вере был некрепок и вел грешную жизнь.

– Что же такого ты совершил? – стало любопытно Ансгару.

– Конечно, ничего такого… – тут Любомысл запнулся, но Ансгар догадался, что он хотел сказать: «Ничего такого, как ты».

Любомысл прочистил горло, изображая, будто поперхнулся, а потом заговорил снова:

– Когда к нам явился князь Вольга и убил Осколда, мой отец ушел из Киева и жил плодами труда рук своих в лесной глуши. Но я такой жизни не хотел. Когда я вошел в возраст, то пошел в дружину и был воином вместо того, чтобы вести мирную жизнь. Я участвовал в княжеских пирах и пил много вина. Я блудил с женщинами. Я ходил в походы и участвовал в сражениях. На моей совести есть чужие жизни.

– Много?

– Не знаю, может, кто-то был только ранен и сумел выжить. Но человек пять точно погибли от моей руки.

Ансгар, услышав такие слова, только и мог, что улыбнуться. Вдруг раздались грубые звуки арcского говора, потом Любомысл крикнул:

– Это за мной! Не знаю, свидимся ли!

– Крепись! – сказал ему в ответ Ансгар.

* * *

Оставшись один, Ансгар кое-как поднялся на ноги, сделал несколько кругов вдоль стены той ямы, в которую угодил, затем нащупал где-то посреди нее лоханку с водой и отпил. Безмерная усталость вновь овладела им, и Ансгар снова лег, думая заснуть, чтобы хотя бы во сне покинуть это проклятое место. Было темно, сыро и холодно, и сон никак не шел к нему. А потом он услышал крик – жуткий, раздирающий душу крик боли и ужаса. В этом звуке слышалось что-то звериное, а не человеческое, но Ансгар все равно узнал голос Любомысла. Его пытали где-то недалеко от ямы, и от дикого воя было просто не укрыться, так что о сне теперь можно было напрочь забыть. Крик то утихал, то разгорался с новой силой, и, понимая, что сейчас Любомысл подвергается страшным мучениям, Ансгар мысленно пожелал ему поскорее умереть. Однако, вопреки ожиданиям, спустя несколько часов несчастного венда вернули в яму. Ансгар слышал, как с глухим стуком Любомысл рухнул на дно, и послышался его тихий стон.

Настала очередь Ансгара. Он хотел подползти к Любомыслу, спросить, может ли помочь ему хоть чем-то, но кто-то подхватил его под руки и потащил наверх. Вынув пленника из ямы, арсы куда-то его повели, но Ансгар не знал, куда именно, потому что зрение к нему так и не вернулось. Он, однако, услышал, как скрипнула дверь, и понял, что его приволокли в какой-то дом. Тут его бросили на пол, и раздался чей-то голос:

– Скажи, рус, откуда у тебя таавиз?

– Я уже говорил, мне его подарили, – смиренно ответил Ансгар. Он знал, что ему все равно не поверят и будут пытать.

– Тебе лучше сказать правду! – зло прошипел голос.

– Это и есть правда.

– Нет, ты лжешь! – крикнув так, голос перешел с вендского на арсский, видно, передавая ход допроса кому-то более важному. В ответ послышались какие-то указания, и Ансгара крепко ухватили за руку, а потом он почувствовал непереносимую боль – что-то тонкое и острое вонзилось ему под ноготь. Ансгар сжал зубы так сильно, что они заскрипели, и невольно зарычал.

– Говори правду! – снова потребовал голос.

– Это правда! – прохрипел Ансгар и почувствовал новый приступ боли, от которой он снова зарычал, но не застонал и не закричал.

– Признайся, как было дело?

– Мы захватили город, и я ворвался в дом, где жила семья – старик и женщина с детьми. Мне стало жаль их, и я сохранил им жизнь. Я провел в том доме три дня, не давая никому из моего войска их обидеть, а когда пришла пора уходить, он подарил мне этот… таавиз.

Снова жуткая боль. Как может быть так больно, ведь это всего-навсего палец! Даже если бы его совсем отрубили, то и тогда не было бы так больно!

– Не лги мне, собака! Как мог правоверный мусульманин дать таавиз язычнику? Ты же понятия не имеешь, что такое истинная вера!

– Ашхаду ал-ляя иляяхэ иллял-ла, ва ашхаду анна мухаммадан расулюл-ла… – прошептал Ансгар.

– Что?! – послышался изумленный возглас.

– Я знаю, что такое ваша вера, но я не разделяю ее, – ответил Ансгар.

– Откуда ты можешь знать?

– Я бывал в городе Храма и говорил со многими мусульманами.

Голос начал о чем-то тихо переговариваться с тем, другим, более важным голосом. Потом Ансгару стали вновь задавать вопросы, но иголку под ногти больше не загоняли.

– Как давно ты был в городе Храма?

– Двадцать лет назад.

– Зачем ты туда приходил?

– Освободить своего брата.

– Он был в заточении? Почему?

– Задолжал много золота.

– С кем ты говорил в городе Храма?

– С эмиром Джафаром, сыном Сулеймана.

– Какие дела у тебя были с эмиром?

– Он хотел, чтобы я помог ему в одном деле в обмен на освобождение брата.

– Что это было за дело?

– Я должен был найти волос из бороды Пророка, который похитили разбойники.

Послышался новый удивленный возглас, потом снова тихий разговор двух голосов, а дальше новые вопросы.

– Как звали того разбойника, что похитил священную реликвию?

– Нариман.

– И ты сумел вернуть волос из бороды Пророка? Саляллаху алейхи уас-салям!

– Да, я вернул волос эмиру.

– Как твое имя, рус?

– Ансгар, сын Ансвара.

* * *

Снова холодная, сырая яма, снова голод и затхлая вода. Ко всем бедам в придачу Ансгару очень хотелось справить малую нужду, но, хотя он звал и просил его вывести, никто не явился. Тогда ему пришлось сделать это прямо в яме. Впрочем, по запаху он понял, что и Любомысл не удержался. Он нашел его на ощупь, тронул за плечо и услышал в ответ слабый стон.

– Ты живой? Говорить можешь? – спросил его Ансгар.

– Могу, – еле слышно ответил Любомысл.

– Что они с тобой сделали?

– Сначала иголки под ногти загоняли, потом начали пальцы ломать… на руках, на ногах… Я теперь не могу ни стоять, ни ходить… Только ползать…

Любомысл говорил тихо, но в его словах Ансгар слышал всю пережитую боль, все унижение и отчаяние от того, что теперь молодой муж стал калекой. Жаль было лишний раз его теперь трогать, но Ансгар все же решился задать еще один вопрос:

– Что они хотели от тебя?

– Сначала пытали, что я делал в походе, убивал ли людей их веры… Потом стали спрашивать о тебе…

– Обо мне?!

– Да… Хотели знать, много ли ты погубил их единоверцев… И еще спрашивали, правда ли, что ты пожалел и спас от смерти какую-то семью. Я не знаю, правда это или нет. Я ведь не знаю, что ты делал после того, как мы взяли последний их город. Но я сказал, что правда… Они мучили меня еще сильней, но я все равно твердил, что это правда…

– Прости меня! – прошептал с горечью Ансгар. Он готов был сам вынести пытку, но ему нестерпимо было думать, что из-за него пытали кого-то другого.

– В том нет твоей вины… – попытался успокоить его Любомысл, – ты только скажи мне, в самом ли деле уберег ту семью?

– Да, это так. Мы с сыном вошли в дом к старику. С ним еще была женщина с двумя детьми. Я уже занес меч, но потом рука моя остановилась. Я не стал их убивать и не дал сделать это сыну. Потом мы три дня провели в том доме и выпроваживали всякого, кто пытался зайти.

– Вот видишь, я так и знал, – превозмогая боль, проговорил Любомысл, – ты не такой плохой человек, как говоришь о себе. В тебе есть добро… есть любовь…

– Любовь? – не поверил своим ушам Ансгар.

– Да, любовь. И Бог видит это. Мы, конечно, грешники и много зла совершили на своем веку, но он готов нас простить. Поэтому Господь посылает нам испытание, чтобы мы через страдание очистили свои души.

– В таком случае он любит только тебя и простит только тебя, – грустно заметил Ансгар, – меня хотя и пытали, но не так страшно. Страдания не очистили мою душу.

– Боюсь, это еще не конец, – изрек Любомысл.

– Вот в этом ты прав! – согласился Ансгар.

Больше он не стал донимать Любомысла разговорами, понимая, какую муку тот сейчас претерпевает. Об этом Ансгар мог судить по себе. Палец, под ноготь которого арсы загнали ему иглу, ужасно болел, и боль эта не утихала ни на миг. Любомыслу же покалечили все пальцы на руках и ногах.

Ансгар сел, прислонившись спиной к стене, и почему-то вдруг вспомнил свой меч Домарбранд. Он потерял его во время боя, когда получил удар по голове, и с тех пор не видел. Может быть, дорогой франкский меч и теперь еще лежит на поле боя посреди мертвых тел, а может, его подобрал кто-нибудь из ал-ларисии и теперь он будет служить другому воину. Надо было отдать его при прощании Рунару. Досадно было представлять себе, как кто-то иной орудует Домарбрандом, не зная ни имени его, ни того, кому этот клинок до сих пор принадлежал. А ведь Ансгар, как-никак, владел им больше тридцати зим. Впрочем, он ведь и сам не знал, чей это был меч, прежде чем дед Ансгара, Агвид, вывез его из франкских земель. Но как бы все же хотелось еще раз напоследок почувствовать в ладони рукоять старого друга Домарбранда!

Ансгар ненадолго задремал и очнулся, когда хазары вновь пришли за Любомыслом. Бедняга только и смог что издать слабый, еле слышный стон. Ансгар думал, что скоро снова услышит его крики, но было тихо, и он уснул. Когда он проснулся, Любомысла все еще не было, и Ансгар понял, что он больше не вернется. Легкое чувство зависти тронуло его сердце, ведь Любомысл уже отмучился, а сколько продлятся его страдания, Ансгар не знал.

Кто-то позвал сверху, Ансгар поднял голову, и прямо в лицо ему прилетела хлебная лепешка. Она была теплая и душистая, так что Ансгар тут же всю ее съел, а пока жевал, то услышал, как в лохань льется вода. Она была свежая и прохладная, и Ансгар выпил столько, сколько в него влезло.

Время шло, но никто его никуда не забирал. Иногда приносили поесть и попить – и больше ничего. Сидя в яме, слепой, не видя белого света, Ансгар потерял счет дням и ночам. Он спал, когда хотелось, и бодрствовал, когда не спалось. Чтобы не отнялись ноги, он заставлял себя подниматься и ходить кругами вдоль стены, пока не устанет. По-настоящему его расстраивало то, что приходилось справлять нужду прямо в яме и жить рядом с собственными испражнениями. Для этого дела он определил одну сторону ямы, а спать ложился с другой. Первое время невыносимый смрад не давал ему покоя, но постепенно он начал привыкать.

Теперь у Ансгара было вдосталь времени, чтобы поразмыслить о своем жизненном пути, и поначалу он в самом деле много думал о прошлом – о родителях, о брате, о друзьях, о женах, о детях. Еще он вспоминал всех своих врагов, все сражения, в которых принимал участие, пытался подсчитать, сколько же человек отправил на тот свет, но так и не смог – их было слишком много, и много было таких, кого он зарубил в пылу боя, даже не увидев лица. Он долго и мучительно думал о том, для чего все это было нужно, мысленно спорил то с Нариманом, то с Хельги и даже с Любомыслом, но так и не мог решить для себя этот вопрос. Он только надеялся, что дети и внуки продолжат его род и, может быть, кто-нибудь из его далеких потомков наконец разгадает эту тайну, и тогда давно угасшая жизнь Ансгара все же обретет смысл.

Впрочем, со временем подобные рассуждения все более отодвигались на задворки сознания, и Ансгар чаще просто мечтал о бане, о чистой одежде, о теплой постели, о мясе и вине. К собственной досаде, он вдруг понял, что совсем не думает о женщинах, – попытался заставить себя, но грязь и вонь, царившие вокруг, мешали представить ему чистое, белое, мягкое, теплое женское тело со всеми его прелестями. Пришлось оставить эту затею.

* * *

В какой-то момент Ансгар подумал, что его так и будут гноить в этой проклятой яме, пока он не умрет, но однажды за ним все-таки пришли. Его вытащили из ямы – отощавшего, изможденного, покрытого коростой, окончательно ослепшего. Он думал, что его снова поведут на пытку или сразу убьют, но вместо этого с него содрали лохмотья, в которые превратилась его одежда, а потом принялись отмывать и оттирать от грязи и скверны, умастили чем-то душистым и одели в чистую одежду. Затем его усадили за стол и стали подносить ему разнообразные кушанья и пития, каких он прежде никогда не пробовал, а когда он насытился, – что произошло довольно скоро, потому что, долго голодая, он отвык от еды, – его уложили в постель. Сбылось все, о чем он мечтал, сидя в своем заточении. Ансгар даже не пытался думать о том, почему все это происходит. Он просто наслаждался каждым мгновением, понимая, что все это может закончиться так же внезапно, как и началось.

Утром, когда Ансгар освежился и отведал поднесенных ему фруктов, его осторожно взяли под руки и куда-то повели. Вскоре он оказался в просторном светлом помещении – о его размерах он мог судить по гулкому звуку шагов, а его глаз все еще отличал свет от тьмы. По тихому говору Ансгар сообразил, что вокруг него собралось довольно много народу, и понял, что сегодня окончательно решится его судьба.

Раздался голос – это был голос сильного и властного человека, громкий и ясный. Он говорил на языке арсов, и Ансгар ничего не понимал, но потом другой голос начал переводить:

– Рус! Мы взяли тебя в плен, когда ты сражался на стороне своих нечестивых соплеменников, с которыми ходил в земли Табаристана и Гиляна[102]. Там вы убили многих наших братьев и сестер, следующих истинной вере. За это ты сам должен принять смерть. Однако, на твое счастье, нам удалось найти человека из города Храма, который подтвердил твой рассказ о том, что ты спас священную реликвию. Вся умма в долгу перед тобой! Мы не нашли подтверждения твоему рассказу, что ты спас семью наших единоверцев, которые в благодарность одарили тебя таавизом, но думаем, что ты не солгал и это тоже правда. Мы видим, что ты великий воин, и хотя теперь уже стар и слеп, но в конце жизни достоин обрести спасение для своей души. Потому мы предлагаем тебе отречься от своих ложных языческих богов, которые на самом деле только шайтаны, произнести шахаду в присутствии многих свидетелей, войти в умму и стать нашим братом. Ты проведешь остаток жизни в достатке и довольствии, в окружении юных дев и в полной безопасности, рассказывая нашим знатокам о том, что видел в других странах. Если же ты откажешься, то мы вынуждены будем предать тебя смерти, да сжалится над тобой Аллах, милостивый и милосердный!

Выслушав эти слова, Ансгар чуть заметно улыбнулся и сказал:

– Христианин, что сидел со мной в яме, тоже хотел обратить меня в свою веру, но он хотя бы не грозил мне смертью! Смерти я не боюсь, и пугать меня ею бесполезно. Что же касается вашего обещания обеспечить мне спокойную старость, то это, конечно, звучит для моих ушей более соблазнительно, но я не хочу вас обманывать. Назвав себя мусульманином только ради того, чтобы какие-то девки ублажали мое старое тело, пока оно еще держит в себе мой дух, я на самом деле не обращусь в ислам, и вы напрасно потратитесь на мое содержание. Как я уже говорил, я знаю вашу веру, но не разделяю ее.

– Возможно, тебе стоит поговорить с нашими богословами?

– Я благодарен вам за это предложение, – чуть склонил голову Ансгар, – вижу, вы в самом деле хотите спасти мою душу по своей вере. Но я пережил уже больше пятидесяти зим и дорого заплатил за свои убеждения. Хотя эти убеждения и не утешают меня, но других мне не надо.

– И ты готов ради них умереть?

– Готов.

Главный голос принялся что-то обсуждать с другими, но обсуждение длилось недолго, и потом он сказал:

– Аллах милосердный свидетель тому, что мы не хотели твоей смерти и желали спасти тебя и твою душу, но ты сам выбрал свою участь. Да будет так!

– Могу ли я попросить кое о чем, прежде чем исполнится приговор? – спросил Ансгар.

– Да, конечно, – ответил после недолгой заминки голос, – проси, о чем хочешь.

– Всю жизнь я провел с мечом в руках и умереть бы хотел, как воин.

– Что ж, это можно устроить, не будем тянуть.

Ансгара снова взяли под руки и вывели куда-то на улицу. Затем ему в руки дали меч. Едва Ансгар ощутил в ладони его рукоять, то сразу узнал свой старый добрый Домарбранд. Это был он, без сомнения! Как же приятно было вновь почувствовать его частью себя! От прикосновения Ансгар даже как будто почувствовал прилив сил.

– Его нашли рядом с тобой на поле боя, – пояснил голос, – господин хотел вернуть тебе его, когда ты станешь нашим братом.

– Передай ему мою благодарность, – довольно проговорил Ансгар.

– Теперь ты готов?

– Да, готов.

– Хорошо. Перед тобой стоит наш воин, и, хотя ты слеп, можешь попытаться сразиться с ним, если хочешь. В любом случае он убьет тебя, и ты умрешь, как воин, согласно твоей просьбе.

– За это я благодарю особо!

– Что ж, прощай, Ансгар, сын Ансвара!

– Прощай.

Ансгар почуял, как человек отошел от него и дал команду на своем языке. Мутное пятно, стоявшее перед Ансгаром, двинулось в его сторону, и он взмахнулд мечом, но, конечно, не попал. Послышались смех и крики. Ансгар понял, что за ним наблюдают много пар глаз. Ну что ж, полюбуйтесь! Ансгар снова взмахнул мечом и снова угодил в пустоту. Пятно приблизилось, и Ансгар почувствовал, как его ударили в плечо. Удар был не слишком сильным, к тому же противник направил свой меч не острием, а плашмя. Снова раздались смех и радостные крики. «Глупцы! Вы думаете, что играете со мной? Нет! Это я играю с вами!» Ансгар сделал новый выпад, нелепо махнув мечом. Пятно ушло куда-то в сторону, и новый удар, такой же безобидный, как первый, пришелся по спине. Потом Ансгару и вовсе отвесили пинка, так что он упал на живот, едва не выронив меч.

Голос что-то сказал, и Ансгар понял, что его противнику велели не тянуть и не издеваться над слепцом, а поскорее с ним разделаться. Они не понимали, что это указание прозвучало и для самого Ансгара. Он тяжело встал, как будто совсем лишенный сил, но, когда пятно снова двинулось в его сторону, сделал резкий выпад и ощутил, как клинок вонзился в чью-то плоть. Домарбранд в руке Ансгара в последний раз испил кровь! Послышались крики, но уже не веселья, а удивления и страха, и тогда голос отдал резкий приказ. В тот же миг что-то острое с разных сторон вошло в тело Ансгара, и он почувствовал, словно внутри него что-то лопнуло.

Он упал, и тьма сгустилась над ним. Неужели это навсегда? Неужели одна только тьма и ничего больше? Но вдруг в этой тьме Ансгар увидел что-то совсем черное и понял, что это врата. Вот и сбылось пророчество! Между створами ворот пролегла полоса света, а потом они распахнулись, и свет выплеснулся наружу, разгоняя тьму. Он был ярким и чистым, но не слепил глаз, а казался живым и как будто звал за собой. Ансгар шагнул ему навстречу…