Хазарское море легко покачивало корабль на волнах. Ансгар, стоя на носу, вглядывался своим единственным оком в сторону берега – там виднелись вражеские корабли, и они приближались. Страха в сердце Ансгара не было, не было даже волнения, как в молодые годы, – на предстоящее сражение он смотрел как на дело привычное и обычное. Тем более что это были не боевые корабли, а купеческие и рыбацкие – иных у местных жителей не нашлось, ведь они не ходили в морские походы и не умели сражаться на воде. Однако, поди ж ты, осмелились выступить против русов!
Корабли князя Вольги отошли от острова магов и устремились навстречу сарацинам. Ладья Ансгара шла одной из первых. Соленые брызги летели ему в лицо, он весь вымок, но ни на миг не отрывал своего взора от линии вражеских кораблей. Впрочем, чем ближе они были, тем яснее становилось, что это никакая не линия, а беспорядочное скопление, где каждый идет в бой сам по себе. Наконец сражение началось. Сарацины принялись пускать стрелы из луков, в ответ полетели стрелы русские. Сейчас бы пригодилось мастерство старого друга Ивара, подумалось вдруг Ансгару, – уж тот бы непременно собрал богатый урожай!
Одна из стрел вонзилась в нос ладьи, другая в борт, третья пролетела у самого уха Ансгара, так что он почуял прикосновение ее оперения. Однако не только сам Ансгар, но и никто из его дружины не был ранен. Ладья русов ворвалась в строй сарацинских лодок, как волк в стадо овец, и они кинулись врассыпную. Одна только не успела увернуться – ладья ударила ее носом в бок и опрокинула, подмяв под себя. Несчастные люди из лодки посыпались в воду, и кто сразу пошел ко дну, а кто получил веслом по голове. Судьба их была уже безразлична Ансгару, он выискивал следующую жертву. Ему приглянулось одно купеческое судно – оно было достаточно большим, чтобы дать место для боя, и достаточно тихоходным, чтобы его догнать.
Вокруг кипело сражение, корабли русов топили сарацин, а те на своих лодчонках пытались уворачиваться, отстреливаясь из луков. Ансгар на все это не обращал внимания, он видел перед собой только то судно, которое избрал своей целью. Там, видно, сообразили, какая опасность им угрожает, и попытались уйти от столкновения, но купеческий корабль был куда медленнее боевой ладьи русов. Ансгар видел лица сарацин на этом корабле и мог различить охвативший их ужас. Наверное, они тысячу раз пожалели о том, что осмелились выйти против русов на море, и мечтали вернуться на берег. Но было уже поздно. Корабль Ансгара поравнялся с сарацинским судном, на которое тут же были брошены веревки с крюками. Те сарацины, что попытались их перерубить, погибли первыми. Русы принялись перепрыгивать со своего корабля на вражеский, и первым был сам Ансгар. За ним поспешил его сын Рунар. Началась резня, в которой Ансгару по-прежнему не было равных. Он так щедро сеял вокруг себя смерть, что его дружине почти ничего не пришлось делать. Спасаясь от страшного руса, немногие выжившие сарацины принялись прыгать в море, и скоро их корабль оказался полностью захвачен.
Ансгар посмотрел себе под ноги – в луже крови перед ним лежал совсем еще юный обитатель этой чужой страны. Чернявый, с темными, чуть приоткрытыми губами, за которыми виднелся ряд белых зубов, теперь он изумленно смотрел куда-то вверх своими похожими на миндалины мертвыми черными глазами с длинными ресницами. Еще одна из великого множества жизней, оборванных рукой Ансгара. Почти ребенок, он годился Ансгару едва ли не во внуки, даже вряд ли успел познать женщину. Мог бы жить еще много-много лет, завести семью и детей, дождаться внуков. Ему только надо было в этот день остаться на берегу, но злая судьба привела его на встречу со своей смертью. А с судьбой не поспоришь. И значит, этот паренек с рождения был обречен – Ансгар лишь исполнил то, что было предначертано свыше.
Сражение еще продолжалось, и, отогнав невольные мысли, вдруг некстати нахлынувшие на него, Ансгар, оставив на захваченном корабле несколько своих дружинников, с остальными вернулся на ладью и снова ринулся в бой. Ему удалось потопить еще одну лодку и захватить еще одно судно, прежде чем сарацины, убедившись в своей беспомощности перед жестоким врагом, повернули к берегу. Русы недолго преследовали их, а потом возвратились на остров. Воинство конунга Хельги – князя Вольги – вновь одержало победу.
Уже второй год продолжался этот поход. Придя в Хазарское море, войско Хельги захватило остров у его юго-западного побережья – местные называли его островом магов – и отсюда стало совершать набеги на все прибрежные земли. Сарацины не ждали себе такой беды и явно оказались не готовы. Русам удалось разграбить несколько городов, овладев огромной добычей. Впрочем, скоро сарацины опомнились и стали сопротивляться. Если сначала Хельги позволял своему войску разделяться на много мелких отрядов, чтобы обрыскать как можно больше берегов, то после того, как несколько таких отрядов были перебиты сарацинами, он уже себе подобного не позволял. Перезимовав на острове, русы продолжили грабить прибрежные земли. Но и сарацины времени зря не теряли, собрали какие только можно корабли и вот уже осмеливаются сражаться с русами на море. Пока еще они терпят поражения, но войско русов становится все меньше – кто-то погиб, кто-то умер от болезней во время зимовки – сарацины же с каждым разом собирают полчища все больше и многочисленней. А это грозит уже неминуемой бедой.
После похода на Миклагард Ансгар не думал, что ему доведется еще раз принять участие в большой войне. Вместо этого он надеялся вернуться с сыном в Хольмгард, чтобы жить там всей семьей – с Сорокой, дочерью, ее мужем и детьми. Но так случилось, что, когда они были в Кёнигарде, Рунар полюбил местную девушку, внучку ярла Радима по имени Зорица. Радим сначала не хотел ее отдавать замуж за варяга, к тому же простого воина, но Хельги взялся сосватать ее. Взамен Рунар согласился служить в дружине конунга, а с ним волей-неволей остался и Ансгар. Ему Хельги поручил обучать молодых воинов военному делу и потом долго еще подшучивал над ним.
– Ты хотел вновь уйти, но судьба по-прежнему заставляет тебя служить мне, – говорил конунг, – наши жизни так тесно переплелись, что ты будешь рядом со мной до самой смерти!
Ансгар только невесело посмеивался в ответ. Он и в самом деле предпочел бы навсегда покинуть дружину Хельги, помня о темной стороне конунга, но сын его твердо решил жить со своей новой женой в Кёнигарде, сделав этот город своей новой родиной, и у Ансгара не осталось выбора.
И все бы ничего, можно было мирно доживать свой век и в Кёнигарде, рядом с сыном, у которого с Зорицей пошли уже свои дети – сын Свенельд и дочь Бажена, но конунгу не сиделось на месте. После великой славы, заработанной им в походе на ромеев, Хельги хотел совершить еще большие дела. И вот задумал он поход на Хазарское море. Конунг готовился основательно, заранее заключил новый мирный договор с ромеями, договорился также и с хазарами, чтобы они пропустили его войско через свои земли в обмен на половину будущей добычи. Он собрал огромное войско, пригласив многих нордманов и вендов, как из тех, что были подвластны ему, так и из тех, что еще оставались свободны. Его слава была столь велика, что многие захотели вновь пойти с ним. Оставив Игоря, как и в прошлый раз, править в Кёнигарде, Хельги с войском отправился в поход. Отправился с ним и Рунар, а за ним поплелся и Ансгар. Впрочем, был он в войске Хельги человеком совсем не лишним. Конунг высоко его ценил и дал под его начало хирд – небольшой, но собранный из лучших воинов. Он также всегда звал Ансгара на совет и спрашивал, что тот думает о том или ином деле. К словам Ансгара Хельги всегда прислушивался, несмотря на то что некоторых из ярлов это раздражало.
В былые времена такая честь пришлась бы по сердцу Ансгару, но теперь он оставался равнодушен. Точно так же ему было безразлично, что думают о нем другие. Его беспокоили совсем иные мысли. Вся эта затея с походом в земли сарацин ему не понравилась сразу, как он только впервые о ней услышал. Мало того что он просто устал от войны и вечных скитаний, так еще и какое-то темное предчувствие не давало ему покоя. Больше всего страшился Ансгар, что в этом походе сложит голову Рунар, отчего особенно приглядывал за сыном, хотя тот и ругался, потому что уже давно был взрослым мужем и видавшим виды воином.
А затем Ансгар понял, что этот поход станет последним для него. Это случилось, когда войско Хельги перевозило волоком свои корабли из реки Танаквисль, которую венды коротко называли Дон, в Олкогу, или Итиль другим именем. Там Ансгар заметил курганы, возвышавшиеся в степи. Один нордман, который тоже обратил на них внимание, сказал ему, что это могилы древних асов, потому что они когда-то жили в этой стране. И теперь нордманы ходят по этой земле, как когда-то ходили боги. «Лишившись наследства, смертный муж станет равен богам. С раной на сердце предстоит долгий путь к черным вратам» – так когда-то вещала колдунья на Чёрном холме. Ансгар понял, что пророчество Брюнгерды продолжает сбываться, он стал равен богам, осталось только найти черные врата, и путь его будет окончен.
В стане русов гремел пир, воинство праздновало свою победу. Ансгар уже был совсем не молод и не мог пить и гулять, как прежде. Скоро ему захотелось спать, и он, оставив сына веселиться, отправился к себе в палатку. Но едва он лег, как за ним пришел Хавард. Этот старый великан, знакомый Ансгару еще со времен похода на Кёнигард, по-прежнему служил конунгу, хотя его вид уже не внушал такого ужаса, как прежде.
– Хельги зовет тебя, – сказал Хавард.
Ансгар устало поднялся и спросил:
– Он на пиру?
Если все дело в том, чтобы опрокинуть в себя еще несколько кубков вина, то Ансгар предпочел бы остаться на своем месте и попытаться заснуть. Но Хавард промолвил:
– Нет, он не на пиру. Он в своем шатре и хочет видеть тебя.
Интересно, что ему понадобилось? Хочет услышать от него какой-нибудь дельный совет? Тогда совет будет один – скорее возвращаться назад, потому что долго так продолжаться не может. Рано или поздно сарацины или болезни истребят все воинство русов.
– Ладно, я иду, – сказал, вздохнув, Ансгар.
– Еще бы ты не пошел! – с угрозой в голосе проговорил Хавард.
Ансгар усмехнулся. Этот старый дурак думает, что его еще кто-то боится! Впрочем, молодые воины смотрели на Хаварда с почтением, это правда, но уж перед Ансгаром он мог бы и не разыгрывать грозного посланца конунга.
Над островом царила ночь, в небе ярко горели звезды – вроде бы те же, что и на севере, а как будто другие. Все здесь было иным – воздух, запахи и даже ночная темнота казалась другой, не такой, как в Нордланде, и невольно вспоминалось путешествие в Иерусалим. Ансгар не мог сам себе этого объяснить, но очень хорошо чувствовал. Сейчас, впрочем, это ощущение перебивалось криками и смехом пирующего воинства.
Вслед за Хавардом Ансгар пришел к шатру конунга. Страж откинул полог, и, склонив голову, Ансгар вошел внутрь. Хельги сидел у тлеющего очага, глядя на горячие угли. Не поднимая глаз, он спросил:
– Не хотел приходить?
Ансгар был готов к такому вопросу, потому что уже привык к тому, что конунг знает обо всем.
– Устал я после битвы, – признался Ансгар.
– Ты стал совсем старым, – чуть заметно улыбнулся Хельги.
В последние годы, глядя на конунга, Ансгар в самом деле чувствовал себя стариком, ведь тот, хотя был старше его возрастом, смотрелся намного моложе и почти не изменился с тех пор, как они впервые встретились больше тридцати зим назад. Сильный, властный, все ведающий и даже прозванный за это среди вендов Вещим. Но что-то теперь было не так с этим могущественным человеком. С удивлением для себя Ансгар даже в полумраке шатра вдруг узрел, что Хельги отчего-то очень взволнован, как будто что-то его беспокоит. Никогда прежде он его таким не видел.
– Господин, отчего ты не весел? Разве не радует тебя наша победа? – осмелился спросить Ансгар.
– Ты заметил? – поднял на него глаза Хельги. – Впрочем, в тебе всегда это было. Для того и позвал тебя.
– Для чего же?
– Хочу спросить тебя. Ведь ты прожил уже долгую жизнь, многое испытал. Бывал в таких краях, куда даже я не заглядывал. И твоя жизнь уже клонится к закату. Так скажи мне теперь, можешь ли ты сам себе ответить, для чего все это было?
В этот раз вопрос конунга застал Ансгара врасплох – не ждал он от него такого, ведь прежде Хельги всегда показывал, что лучше других знает тайны мироздания. Зачем ему теперь знать, что думает о жизни Ансгар? Но надо было что-то отвечать, и Ансгар невольно вспомнил Наримана и беседу с ним среди скал в пустыне у города Храма.
– Может ли человек вообще знать, для чего он живет? – начал рассуждать Ансгар. – Ведь мы не знаем воли того, кто сотворил этот мир. Наделил ли он нас свободой выбора, или каждый наш шаг уже предопределен заранее? Конечно, можно говорить себе и другим про каких-то богов и пророков, которые указали нам, как надо жить, но кто о таком говорит? Такие же люди, как и мы, которые на самом деле точно так же ничего по-настоящему не знают. Я все же уверен в том, что поступки наши не случайны, и жизнь наша – не бессмысленное существование в ожидании смерти. Тот, кто сотворил этот мир, для чего-то же сделал нас такими, какие мы есть? Другое дело, что замысел его нам неведом, да мы и не должны его знать. Наш удел – жить в этом мире, принимая как должное все, что бы ни свершилось.
– Замолчи! – вдруг крикнул Хельги. – Замолчи! Ты сам не понимаешь, о чем говоришь. Какой-то мнимый мудрец давным-давно наговорил тебе с три короба, а ты и рад! А знаешь, почему ты рад повторять за ним? Ты ведь убийца! Да-да, ты убийца! – снова сказал конунг, видя, как поморщился Ансгар. – В своей жизни я не встречал столь же жестоких и беспощадных убийц, как ты! Но тебе неприятно думать, что ты всюду несешь за собой смерть, и поэтому ты говоришь себе, что это вовсе не твоя вина – так решила судьба, а ты лишь ее орудие. Так тебе легче убивать.
Ансгар был поражен, насколько точно Хельги воспроизвел ход его мыслей. Ему стало крайне досадно от того, что конунг так легко вошел в его внутренний мир и с ходу распознал и выразил словами то, в чем сам Ансгар не хотел себе признаваться. А Хельги тем временем продолжал:
– Ты живешь, отдавшись на волю судьбы, словно плывешь по течению реки, не заботясь о том, куда она тебя вынесет. Глупец! Ты не понимаешь, что ты всего-навсего ее раб! Я же – хозяин своей судьбы! Я нашел, как взять ее в свои руки! О да! Я узнал, как это сделать, и сумел совершить! Ты тоже мог! Ты мог это сделать, ты ведь был там и вернулся, разве нет? Ты мог стать таким, как я, и даже сильнее. Твой старый друг, который взял себе имя Перенег, – помнишь его? – он пытался тебя научить. Но ты не хотел учиться, а потом его убили. По правде сказать, я даже рад, что так случилось. Ты мог бы стать слишком опасным для меня.
Хельги замолчал, задумался, и Ансгар не смел в этот миг беспокоить его, а только терпеливо ждал, что будет дальше. Наконец, со странной горькой улыбкой на губах конунг снова заговорил:
– И теперь рядом нет никого, кто понял бы меня. Знаешь, как мне порой бывает тоскливо и… – тут он вдруг перешел на шепот, – страшно! Да, не удивляйся! Мне тоже бывает страшно. Только, в отличие от большинства людей, которые не понимают, что рождает в их сердце страх, я знаю, с чем имею дело. Силы иного мира очень могущественны, с их помощью я здесь не знаю поражений и болезней, и никто не способен противостоять мне. Но… Я так много ходил в сумерках, что думал, будто стал с ними заодно и они так и будут давать мне силы. Сотню лет, или две, или три сотни. Однако теперь я чувствую, они хотят платы за все, что я взял. А я не хочу! Не хочу платить! Но они идут! Идут за мной, чтобы получить то, что им причитается. Посиди со мной рядом до утра, и ты сам увидишь их.
Ансгар с удивлением смотрел на Хельги. Никогда прежде он таким не был и ни о чем подобном не просил. Казалось, будто он тронулся умом и теперь не в себе. Ансгар бы так и подумал, если бы сам не догадывался, что значат слова конунга. Да, Ансгар знал, о каких силах говорил Хельги и что можно встретить, блуждая в сумерках предсмертия. Он никогда не искал ни встречи с этими силами, ни тем более их помощи в своих земных делах, а если и доводилось с ними сталкиваться, то не по собственной воле. В этот миг, глядя на Хельги, он убеждался в своей правоте. Наверное, можно заполучить помощь этих потусторонних сил и сохранять благодаря им свое здоровье и свою молодость на протяжении долгих лет, можно ведать все тропы, можно предвидеть каждый шаг своего врага… Но потом придется заплатить за все это страшную цену. Какую – Ансгар не знал, но чувствовал, что это нечто большее, чем сама жизнь.
– Останься со мной! – в голосе Хельги послышалась мольба, и Ансгар согласно кивнул.
– Хорошо, конунг, я останусь.
– Садись рядом и гляди!
Ансгар сел рядом с Хельги и уставился на ткань шатра напротив себя. Там от света тлеющих угольков гуляли тени. Ничего необычного, но конунг завороженно смотрел на эти тени, как будто видел в них что-то особенное. Ансгару неудержимо захотелось зевнуть, и он с трудом утерпел, чтобы не раззявить рот. Он очень устал за этот день, битва забрала у него много сил, и теперь он хотел только одного – лечь и заснуть. Но конунг нуждался в его поддержке, и Ансгар не мог ему отказать. Глаза его слипались, однако усилием воли он вновь и вновь поднимал свои тяжелеющие веки и смотрел на тени. Вдруг он заметил что-то странное – тени уже не беспорядочно блуждали, а как будто плясали вычурный танец. Это напомнило Ансгару, как много-много лет назад, в далекой юности, Брюнгерда возвещала ему свое пророчество. Тогда тени тоже танцевали на стенах хижины. Но в этот раз было что-то еще, от чего в сердце рождался ужас, а тело немело и отказывало повиноваться. Тени не просто плясали – они стали вытягиваться и обретать какие-то знакомые очертания. Другое воспоминание вспыхнуло в голове Ансгара – тени на полу, поднимающиеся и сливающиеся воедино, чтобы стать сумеречным волком. Однако теперь это был не волк. Теперь Ансгар явственно видел змею! Она спустилась с полога шатра на землю и поползла к конунгу.
– Вот она! Вот она! – истошно закричал Хельги. Ансгар встрепенулся и вскочил на ноги. Но видение исчезло, никакой змеи больше не было.
Хавард откинул полог шатра и с удивленным выражением лица заглянул внутрь. Только тут Ансгар понял, что ночь минула и наступил рассвет.
– Оставь открытым, – приказал Хельги. Он уже взял себя в руки и стал прежним. От владевшего им мгновение назад трепета не осталось и следа.
– Конунг? – обратился к нему Ансгар, не зная, что делать дальше.
– Иди поспи, – как-то отчужденно произнес Хельги. Он был холоден и неприветлив. Наверное, догадался Ансгар, ему было теперь досадно оттого, что другой человек увидел его слабость. Как бы то ни было, сам Ансгар наконец-то получил разрешение вздремнуть и поспешил поскорее воспользоваться этой возможностью.
Солнце уже поднялось над морской гладью и щедро поливало остров своими лучами. Ансгар спрятался от них в палатке, лег спать и тут же уснул. Сначала вокруг него было темным-темно, царили тишина и покой, но отчего-то было тревожно и тоскливо. Тогда Ансгар понял, что должен найти выход отсюда. В этот миг он увидел вдали врата – они были совершенно черными, выделяясь даже посреди окружающей тьмы. Тогда он направился к ним. Приближаясь к вратам, Ансгар заметил, как они начали открываться – очень медленно, так что створы едва-едва раздвинулись, но в образовавшуюся щель сразу заструился свет. Он был таким чистым, таким манящим, что Ансгар невольно потянулся к нему, но вдруг почувствовал, как его что-то держит.
С ужасом он осознал, что это мертвые руки. Их было так много – десятки, сотни! Они тянулись к нему со всех сторон, хватали за руки, за ноги, за волосы и даже за промежность. От их прикосновений становилось так холодно, словно они были ледяными. Мертвые пальцы все глубже впивались в его тело, и Ансгар чувствовал, как они начинают его рвать. Кожа лопнула, и мертвецы принялись копошиться в его мышцах, вырывая их целыми кусками. Потом они добрались до его внутренностей, потянули из него кишки, вынули печень, стали ломать ребра, чтобы достать легкие и сердце. Ансгар не понимал, почему он все еще жив и почему не прекращается эта невыносимая мука, но одна мысль никак не оставляла его. Неужели же мертвецы разделят его на части и от него ничего не останется? Совсем ничего?!
Ансгар хотел закричать от боли и отчаяния, но из горла его рвался только сдавленный хрип. Он знал, что там, за вратами, его ждет спасение, но не мог пошевелиться. Неужели же он обречен бесконечно терпеть эти страдания или вовсе исчезнуть среди мертвецов? Вдруг Ансгар вздрогнул всем телом и проснулся.
– Отец! Отец! – это Рунар его тормошил. – Да очнись же ты!
– Что случилось? – еще не отойдя от увиденного во сне, спросил Ансгар. До слуха его донесся какой-то странный шум в лагере. Неужели сарацины вновь рискнули выйти на бой?
– Конунг умер!
Ансгар долго пытался выяснить, что произошло, расспрашивал многих людей, но то, что он услышал, вызывало в нем сомнение и недоумение. Говорили, что после того, как ушел Ансгар, Хельги так и не ложился. Конунг оставался один в своем шатре и как будто с кем-то говорил, но, когда Хавард или кто-нибудь другой заглядывал к нему, он злился и гнал всех прочь. Потом он вдруг вышел, весь посеревший, и пошел на холм. Этот холм посреди острова был непростым. Зимой, когда болезни и голод стали одолевать русов и среди них поднялся ропот, именно здесь Хельги принес жертвы богам, не пожалев и своего любимого коня. Его все равно было не прокормить, к тому же один старый воин, которого все считали волхвом, напророчил конунгу, будто от этого коня он и примет свою смерть, так что Хельги даже рад был от него избавиться. И вот теперь, поднявшись на холм, конунг увидел череп своего коня, выступивший из-под земли, и ступил на него ногой. Поскольку к себе он никого не подпускал, то никто не мог точно сказать, какие слова он при этом произнес, но один воин, стоявший в тот миг у подножия холма, уверял всех, будто ему показалось, как Хельги твердил, что он сам хозяин своей судьбы. И тогда из глазницы черепа выскочила змея и ужалила его в ногу, отчего он скоро умер в ужасных мучениях.
Эту змею потом долго искали, но так и не нашли, и скоро поползли слухи, будто никакой змеи вовсе не было, а Хельги просто-напросто отравили. В пользу этой догадки говорил внешний вид умершего конунга. Ансгар видел его своими глазами и был поражен: казалось, что Хельги, умирая, постарел сразу лет на тридцать и превратился в старика с сухим морщинистым лицом, которое к тому же почернело. С трудом Ансгар находил в нем знакомые черты, и нет-нет да и мелькала в его голове мысль, что это вовсе не Хельги, а кто-то другой. Но все же это был он.
Поскольку Ансгар накануне просидел рядом с конунгом всю ночь, то кое-кто из ярлов заподозрил его в злом умысле. Бьёрн Красная Рука предлагал даже как следует его попытать. Но за него заступились другие ярлы, прежде всего старый Наттфари и Йоар, помнившие Ансгара по прежним временам и по-доброму к нему относившиеся, и Стемид, сын Радима, с которым он теперь был в родстве. Кроме того, Хавард свидетельствовал, что Хельги сам позвал Ансгара к себе и утром, когда тот ушел, был жив и здоров. Благодаря этому Ансгар был спасен от незаслуженных испытаний. Скоро о нем и вовсе забыли, ведь теперь перед ярлами и всем воинством русов возник вопрос куда более важный: что делать дальше? Без конунга продолжение похода многим казалось немыслимым.
Когда Ансгара оставили в покое и ему больше не грозила пытка, он мог спокойно обо всем подумать. Конунг умер странно и нелепо, но в то же время страшно. Ансгар вспоминал змею, сползающую с полога шатра на землю, и не мог понять, приснилось ему это или было на самом деле. Но очень уж все обстоятельства смерти Хельги напоминали смерть конунга Рёрика. Только если тогда к владыке Хольмгарда явился сумеречный волк, то теперь причиной смерти стала змея. Ансгар многие годы был уверен в том, что тем волком был не кто иной, как сам Хельги. Но кто в таком случае был змеей? Был ли это кто-то из людей, присутствующих сейчас в войске, или это были те самые силы из иного мира, не имевшие телесного воплощения в человеке и о которых говорил перед смертью сам Хельги? А ведь он предчувствовал, что так будет! Предчувствовал, но не желал мириться с судьбой и до последнего был уверен, что это он ее хозяин и только от него самого зависит его будущее.
Смерть конунга поразила Ансгара. Он знал его очень и очень долго, почти всю сознательную жизнь, с тех самых пор, как впервые оказался в Остерланде. В ту пору Хельги еще не был конунгом, а только одним из ярлов Рёрика. Ансгар помнил, как когда-то сошелся с ним в поединке и лишь своевременное вмешательство старого владыки Хольмгарда спасло ему жизнь. Уже тогда в Хельги угадывалось что-то особенное, что отличало его от других людей, и Ансгар, как и многие другие, думал, что он был оборотнем. Сторонясь всего потустороннего, Ансгар и к Хельги питал не то чтобы страх, но отчужденность и настороженность. В те годы ему казалось, что этот человек – едва ли не воплощение темных сил и с ним лучше не связываться. Однако судьба раз за разом сводила Ансгара с Хельги, и постепенно между ними возникла если не дружба, то, во всяком случае, какая-то привязанность. Ансгар научился различать в конунге человеческую сторону и всегда старался обращаться именно к ней. Может быть, поэтому Хельги его так и ценил.
Хотя Ансгар был младше конунга, он всегда думал, что умрет раньше него. Он много сражался как простой воин, постоянно рискуя своей головой, и старел быстрее, ведь никакие потусторонние силы не хранили его здоровье. Однако поди ж ты… Со смертью Хельги уходила целая эпоха – эпоха, к которой принадлежал и сам Ансгар, а значит, близилось и его время покинуть этот мир. Наступали новые времена, для которых требовались новые люди. Ансгар всем своим нутром чувствовал приближение того часа, когда навсегда покинет Мидгард, и тогда… Что будет тогда, он не знал, но надеялся, что узнает, а не просто исчезнет бесследно из бытия. В любом случае смерти он не боялся. Но оставалась у него одна забота, которая не давала ему так просто расстаться с жизнью, а заставляла сохранять интерес к миру живых, – это судьба его сына Рунара. Он оказался здесь, на острове посреди моря, далеко от дома в окружении врагов, и Ансгар, перед тем как закончить свой путь, хотел убедиться в том, что Рунар сумеет вернуться домой, к жене и детям.
Вечером на острове магов все войско русов собралось для того, чтобы решить, как поступить дальше. Воины стали в большой круг, где самые молодые и неопытные, дренги и отроки, стояли с внешней стороны, а заслуженные и именитые, в первую очередь ярлы, оказались внутри. Здесь же, в первых рядах, был и Ансгар, а с ним Рунар. В середину круга вышел Велемуд – самый старый и уважаемый ярл из числа вендов, у которого в дружине было больше всего воинов. Он был из племени север и у своего народа почитался князем. Теперь, когда Хельги умер, именно Велемуду доверили честь говорить первым.
– Братия! – начал Велемуд. – Свершилось то, о чем никто из нас и помыслить не мог, – умер наш славный князь Вольга! Мы звали его Вещим, потому что ему были ведомы все пути, он мог говорить с птицами небесными и зверями лесными, знал, что было и что будет. Не жил иной человек на земле, столь же исполненный мудрости и ратной доблести, как наш князь Вольга. С ним не знали мы неудач, он вел нас по пути славы и чести, так что ни один народ, ни одно племя не смели противостать ему! Всем памятны дни, когда пришли мы под стены Царьграда, и гордый и надменный царь ромейский принужден был просить пощады и мира, взамен даря нас богатыми данями. После той славной победы о чем еще мог мечтать наш великий князь? Вся слава мира принадлежала ему по праву! Но в горячем его сердце не было покоя, и задумал он новый поход в дальние земли, о которых мы прежде и не слыхивали, а если и слышали, то идти сюда и думать не смели. Однако же мы здесь и второй год собираем богатый урожай и бьем сарацинов!
Тут Велемуд ненадолго замолчал, тяжело сглотнул, потом продолжил говорить сдавленным голосом:
– Но, видать, и наш князь оказался не всемогущ. Нашлась и на него управа, да оттуда, откуда и не ждали. Был он уязвлен змеем и принял злую смерть. Значит, такова воля богов! Еще раз показали они нам, что даже самый великий из людей не может сравниться с самым малым из них. Каждому из нас они уготовили свой удел. Но нам их воля неведома, потому теперь приспела пора самим, своим умом, без мудрого князя Вольги, решать, как быть дальше. Продолжать ли нам наш поход или возвращаться домой. Что до меня, то я думаю так: мы в избытке взяли добычи, больше нам уже и не унести. Сарацины же с каждым днем становятся все опаснее, уже и на море дерзают выходить против нас. Сейчас мы их разогнали, но они соберуться вновь в еще большем числе. Нас же с каждым разом становится все меньше. Недалек тот день, когда их станет так много, а нас так мало, что мы уже не в силах будем их одолеть, как бы храбры и доблестны ни были. Поэтому я говорю – нам пора уходить.
По войску пошел гул. Многие давно уже хотели покинуть эти чужие враждебные места и вернуться в родные края, но нашлось немало и тех, кто готов был и дальше оставаться на острове и жить грабежом берегов Хазарского моря. В круг вышел ярл из числа нордманов, что возвысились при Хельги в последние годы. Его звали Фарлаф.
– Мы взяли немало добычи, это верно, – заявил он громко, так чтобы его слышали и в задних рядах, – но наш добрый Велемуд кое о чем забыл сказать. Конунг Хельги привел нас сюда через земли хазар, заключив договор с их владыкой. Все ли помнят условия договора? На обратном пути мы должны будем отдать половину того, что возьмем в нашем походе! Вот и считайте: достаточно ли мы взяли добычи?
Снова войско загудело, не все хотели расставаться с награбленным добром, и Фарлаф, хищно ощерясь, крикнул:
– Будем грабить, пока не обратим здешние края в пустыню!
Но тут вышел молодой ярл Стемид, сын Радима.
– Что толку грабить, если мы не сможем унести награбленное? – сказал он. – Наши корабли не бездонны. Даже теперь, если мы решим возвращаться, в них едва найдется место для всего, что мы успели добыть. Фарлаф хочет обратить все берега этого моря пустыней, но зачем? Когда ты хочешь стричь шерсть с овцы, ты не убиваешь ее, потому что знаешь, что она обрастет вновь. Так, может, и нам пока что остановиться? Пусть жители этих мест обрастут добром, и тогда мы опять явимся!
– Стемид, конечно, говорит разумно, – взял слово ярл Ингъяльд, – нам и в самом деле не увезти больше, чем смогут принять наши корабли. Но должны ли мы сейчас же покинуть это место, как только умер наш конунг? Помните ли вы, как называют этот остров сами сарацины? Остров магов! А кто такие маги? Это злые колдуны! Странной смертью умер наш конунг – то ли был укушен змеем, то ли отравлен – и вот я думаю: как же это могло случиться?
Тут Ансгар с особым любопытством посмотрел на Ингъяльда – интересно, как он объяснит смерть Хельги?
– Я не нахожу другого ответа, – сказал Ингъяльд, – кроме того, что конунг был убит при помощи колдовства!
Еще одна гулкая волна прошла по войску, в ней слышались и удивление, и гнев, и растерянность.
– Да-да, колдовства! – повторил Ингъяльд. – И кто еще мог бы это совершить, кроме тех самых магов? Это сарацины убили нашего конуга! Так неужели же мы не отомстим?! Мы должны отомстить!
Войско, воспаленное словами Ингъяльда, бушевало и требовало тотчас садиться на корабли и плыть к берегу в поисках мести. Ансгар же думал о том, как ловко придумал этот ярл, чтобы использовать смерть конунга для продолжения похода. Но сам он продолжения похода не хотел, потому что полностью был согласен с Велемудом и понимал всю опасность промедления. Без могучей воли конунга войско не сможет действовать так же успешно, как прежде, и каждый новый день, проведенный на этом острове, будет приближать гибель русов.
Тем временем еще один ярл, Роальд, взялся говорить:
– Слова Ингъяльда похожи на правду. В самом деле, кто еще, кроме сарацин, хотел бы извести нашего конунга? Они не смогли одолеть его в честном бою и потому прибегли к колдовству. И мы, само собой, должны им за это отомстить. Однако правы и те, кто говорит, что нам пора уходить. Как же быть? Я думаю так! Нам следует в последний раз ударить по сарацинам, разграбить какой-нибудь их город так, чтобы там камня на камне не осталось, а потом уже возвращаться.
– Верно! Верно! Так и сделаем! – начали кричать со всех сторон, и тогда все ярлы согласились именно так и поступить.
Когда это было решено, снова взялся говорить Велемуд.
– Теперь нам осталось ответить на еще один вопрос: как быть с нашим конунгом?
– Что значит – как быть? – рявкнул Бьерн Красная Рука. – Мы сложим на острове самый большой костер из тех, что когда-либо были, и возложим на него тело нашего конунга. Его пламя будет видно так далеко вокруг, что все сарацины умрут со страху, а дым поднимется так высоко, что наш конунг сразу вознесется в небесные чертоги!
– Сложить на этом острове такой костер, как ты говоришь, будет очень сложно, ведь здесь нет леса, и его придется везти с берега, – сказал Стемид, – лучше нам положить князя Вольгу в землю и насыпать над ним курган, чтобы еще многие века каждый, кто увидит этот курган, вспоминал нашего владыку.
– Когда мы покинем этот остров, – заговорил молчавший до этого Наттфари, – сюда явятся сарацины. Они раскопают курган, найдут тело нашего конунга и осквернят его. Такой ли участи мы ему хотим?
– Нет! Нет! – заволновалось войско.
– Но что же ты предлагаешь? – спросил Велемуд.
– Я предлагаю вспомнить наш старый обычай, – ответил Наттфари, – положить конунга в ладью и пустить в море, а потом зажечь горящими стрелами. Тогда дух его вознесется в небо, а прах, что останется, примет в себя вода, и проклятые сарацины не смогут причинить ему никакого зла. Мы же, когда вернемся, помня нашего конунга, насыпем курган в его честь.
Придумка Наттфари понравилась воинам.
– Верно! Да! Так и сделаем! – кричали они со всех сторон.
– Ты говоришь мало, но каждое твое слово на вес золота! – похвалил Наттфари Велемуд. – Мы можем даже насыпать не один курган, а два – в Киеве и Ладоге.
– В каждом городе! – раздалось из толпы.
– Это мы уже решим, когда вернемся, – заключил Велемуд.
Конунга решено было отправить в последний путь в его собственной ладье – самой большой и красивой из тех, что были у русов в этом походе. Ярлы облачили его тело в дорогие одежды и положили с ним его оружие. Чтобы ему не было одиноко по дороге в небесные чертоги, в ладью также уложили восемь воинов, умерших от ран после недавней битвы. А чтобы им было что пить и есть, принесли множество разной снеди и пития. Говорили о том, что надо бы ради такого дела умертвить коней, но их не было на острове – последнего принес в жертву сам Хельги, и от него же он принял свою смерть. Однако совсем без жертвы было никак не обойтись, поэтому ярлы, посоветовавшись, решили умертвить нескольких рабов, чтобы те прислуживали конунгу. Такая же участь постигла двух пленных сарацинок, бывших на острове для мужской нужды. Им предстояло радовать конунга, пока его не возьмут под свое крыло небесные девы.
Ансгар хоть и был в числе людей, близких Хельги, но не принадлежал к кругу больших ярлов и потому не удостоился чести быть среди тех, кто готовил покойного к прощанию. Однако ему доверили бдение у тела конунга в ночь накануне тризны. Вместе с ним были еще трое верных хирдманов конунга – молодой Брюнлев, сын Сальгарда, Бронислав, венд из ободритов, и, конечно, Хавард. После смерти хозяина, которому он как преданный пес бессменно служил много лет, несчастный Хавард вдруг размяк и из грозного воина, некогда наводившего на всех ужас, вдруг превратился в жалкого грузного старика. Ансгару больно было смотреть, как тот едва не плачет у тела господина, а плечи его сотрясаются в беззвучных рыданиях. Пришлось даже сказать ему несколько строгих слов о том, что не пристало так вести себя на страже покоя умершего. Тогда Хавард взял себя в руки и до самого рассвета простоял неподвижно.
Четыре стража стояли по краям ложа мертвого конунга и смотрели на четыре стороны. Ансгару выпало глядеть на восток. Долгое стояние на ногах изрядно его утомляло. Он уже был совсем не молод, и потому довольно скоро у него заболели ноги. Если бы можно было, он уступил бы эту честь кому-нибудь помоложе. К тому же Ансгар, не выспавшись прошлой ночью, теперь хотел бы прилечь. Задолго до того, как должны были показаться первые лучи солнца, а бдение закончиться, его веки начали слипаться, и ему приходилось превозмогать себя, чтобы не заснуть стоя. В какой-то момент дремота стала совсем одолевать его, так что голова невольно клонилась на грудь, а ноги подкашивались. Но вдруг до слуха Ансгара донесся писк. Сначала он было подумал, что это комар прилетел досаждать ему, но потом ему почудилось нечто странное. Прислушавшись, Ансгар будто бы уловил в писке комара тонкий голосок, который едва слышно насвистывал ему в ухо:
– Ансгар! Ансгар! Обернись!
Однако он нутром чуял, что оборачиваться ни в коем случае нельзя.
– Обернись и посмотри на меня!
Мурашки побежали по коже Ансгара, он чувствовал, что это то самое, запредельное, чего он всю жизнь старался избегать, но что постоянно его преследовало. Он не хотел знать подробности – явился ли это к нему напоследок сам конунг, чтобы забрать его с собой, или это были те силы из иного мира, что его погубили. О, лучше бы ему вовсе не видеть того змея ночью в шатре! Может быть, тогда бы теперь он не слышал этого противного писка:
– Обернись! Обернись, Ансгар!
А что если не только Ансгар в этот миг подвергается искушению? Что если этот писк слышат и трое других стражей? Ансгар хотел бы поглядеть сейчас на них, но тогда нужно было бы повернуть голову, а как раз этого и нельзя было делать, и потому он оставался недвижим. Шатер начал наполняться холодом. Конечно, ночи нынче на острове магов стояли прохладными, но такого мороза не бывало даже в разгар зимы. Ансгар видел, как дыхание срывается с его губ белым паром, из-за чего на усах оседает иней. Он хотел их обтереть, но не смел даже шевельнуть рукой.
– Тогда я заберу твоего сына! – пропищал голос.
Ансгар вздрогнул, но все же не стал оборачиваться. Он понял, что голос обманывает его, хочет во что бы то ни стало заставить обернуться, но нельзя поддаваться на эти уловки. «О, Нариман, как захватывающи были твои размышления о смысле мироздания, но знал бы ты сейчас, что со мной творится! Может ли быть так, чтобы эти темные силы были тоже задуманы как часть мироздания? Для чего?» Это казалось слишком жутким, чтобы быть божественным замыслом.
Холод становился совсем нестерпимым, тело Ансгара начало коченеть, и в голове его мелькнула мысль, что еще немного – и он в самом деле отправится вслед за конунгом в иной мир. Но в тот миг, когда Ансгар готов уже был прощаться с жизнью, его глаз уловил, как ночная мгла начала рассеиваться. Это на востоке показались первые лучи солнца. Тогда Ансгар встрепенулся, и холод исчез, умолк противный голосок, пищавший под ухом. На самое короткое мгновение перед ним словно в тумане возникло лицо Хельги – он улыбнулся, а потом бесследно растворился. После этого Ансгар окончательно очнулся от наваждения.
– Ансгар, ты не спишь? – раздался голос Хаварда.
– Нет, не сплю, – ответил Ансгар, хотя и не был до конца в этом уверен.
Ладья отошла от берега и, покачиваясь на волнах, стала медленно удаляться от острова. Ярлам поднесли луки со стрелами, и, зажигая их от разведенного тут же костра, они стали пускать их в ладью. Кто-то попал в борт, кто-то не попал вовсе, но несколько стрел угодили точно в подготовленный и обильно политый маслом хворост. Огонь стал быстро разгораться и скоро охватил весь корабль. Воины, сгрудившиеся у кромки воды, смотрели на бушующее пламя и прощались со своим предводителем.
Одни звали его конунгом Хельги, другие звали князем Вольгой или Вещим Олегом, но для всех он был одинаково могучим и грозным повелителем, которого боялись и уважали, любили и трепетали пред ним. Он был великим воином и умел водить рати, не зная поражений. Подчинив своей воле множество племен, он бросил вызов самой империи ромеев и оставил свой щит на вратах величайшего города земли в знак победы. С ним дружины вендов и нордманов, славян и варягов под именем Руси стали грозою соседних народов, снискав себе славы и чести и обретя богатую добычу.
Иные говорили, будто его могущество было обретено страшной ценой и Вещим он стал, вступив в сговор с темными потусторонними силами, которые в конце концов его и сгубили. Но другие говорили, что даже если и так, то не каждый смог бы взять на себя такое тяжкое бремя и нести его тридцать лет. А Хельги смог и тем самым обрел своему имени бессмертную славу в веках. Пройдет тысяча лет, может быть, люди забудут, как он умер и как был похоронен, но имя его будут вновь и вновь называть, рассказывая молодым поколениям о великом князе русском.
Огонь пожирал ладью, и она начала разваливаться на части. Ее обломки с шипением падали в воду, пока, наконец, от нее ничего не осталось, и останки конунга пошли на морское дно. Вот и все, прощай, Хельги! Толпа стала потихоньку расходиться, и только Ансгар да еще Хавард долго стояли, глядя на разгулявшиеся волны Хазарского моря.
Войско русов высадилось в краю, где из земли сочилась черная смола, которая легко воспламенялась и потом долго горела. Край этот был богат и многолюден, но берега его русы уже разграбили прежде, и, для того чтобы найти нетронутые места, им пришлось уйти на три дня пути от моря. Дружины ярлов рассыпались в разные стороны в поисках наживы и практически нигде не встречали сопротивления. Добычи было так много, что русы не могли ее всю с собой унести и просто жгли и ломали все, что приходилось оставлять. Мстя за своего предводителя, они сеяли всюду гибель и разрушение, не щадя ни женщин, ни детей. Однако жители одного городка вдруг неожиданно стали насмерть и не пустили к себе непрошеных гостей. Фарлаф – а это именно его хирд застрял под тем городишкой – стал звать к себе на помощь других ярлов, и постепенно к нему стянулось все воинство русов. Одним из последних явился туда и хирд Наттфари, к которому после смерти конунга перешел Ансгар со своей маленькой дружиной и сыном Рунаром.
Городок так расположился среди холмов, что на окружавшую его стену трудно было взобраться где бы то ни было, кроме одной стороны. Там был удобный пологий спуск, и там были единственные ворота, но и стена была выше и толще, а с обеих сторон ворот возвышались башни. Именно здесь русы несколько раз пытались нападать, чтобы проломить ворота и ворваться внутрь, но каждый раз встречали такое ожесточенное сопротивление, что вынуждены были отступать. После очередной неудачной попытки ярлы собрали военный совет, чтобы решить, как быть дальше. Ансгар тоже попал на этот совет, потому что после смерти Хельги такие собрания стали вообще более многолюдными – каждый ярл брал с собой своих лучших хирдманов для поддержки, если придется спорить с другими ярлами. Ансгар пришел вместе с Наттфари.
– Мы должны во что бы то ни стало взять этот город! – твердил Фарлаф.
– Ты видишь, что сделать это трудно, – объяснял ему Велемуд, – а я не хочу напрасно губить жизни своих воинов.
– Что стоят такие воины, которые боятся смерти!
– Я не говорю, что боятся! Мои воины храбры, и не смей говорить, что это не так! Но жизнь каждого из них мне дороже, чем этот дурацкий городишка!
– Велемуд верно говорит, – вмешался Ингъяльд, – нам незачем понапрасну губить войско, ведь нас еще ждет долгий обратный путь, а кто знает, какие опасности нас на нем подстерегают? Мы хотели отомстить за нашего конунга и, я думаю, сделали этой стране столько зла, сколько никто другой не делал. Месть свершена, и теперь пора уходить.
– К тому же, как стало известно, правитель этой страны уже собирает силы, чтобы напасть на нас, – добавил Стемид.
– Что с того? Пусть сарацины приходят – мы разбили их на воде, разобьем и на суше! – отмахнулся Фарлаф.
– Здесь, под городом, биться нам будет неудобно, – возразил Ингъяльд.
– Какая разница, где нам вступать в бой? – вскинулся Бьёрн Красная Рука. – Для битвы любое место сгодится!
– Ты не прав и сам это знаешь!
– Уж не хочешь ли ты сказать, что я попусту бахвалюсь?!
– Погоди, Бьёрн, погоди! – остановил Роальд готового кинуться в драку ярла. – В словах наших друзей есть доля правды. Добычи мы взяли без меры, отомстили за конунга как следует. И ждать, пока сарацины соберуться с силами, нам тоже не с руки. Но значит ли это, что мы должны уйти от стен этого города, так и не взяв его? Думаете, почему его жители так бьются за него? Я думаю, что там у них хранится нечто особенное.
– Что? Что хранится? – раздалось со всех сторон.
– Я думаю, у них там какое-то святилище, в котором они молятся своему невидимому богу. И в том святилище хранятся такие богатства, по сравнению с которыми все, что мы до сих пор брали, ничего не стоит.
– С чего ты это взял? – спросил Роальда Велемуд.
– Уж не придумал ли ты это только что сам, чтобы поддержать своего друга Фарлафа? – проговорил с подозрением Стемид.
– Придумал сам? – воскликнул Роальд. – Ты, верно, слепой, если не видишь две тонкие башни за стеной города.
– Все их видели, что с того?
– Ты должен знать, что такие башни сарацины пристраивают к своим святилищам.
– Мы и раньше брали их святилища, но там было не так уж много богатств, – заметил Ингъяльд.
– У тех святилищ была только одна башня, а у этой – две. Значит, это особенное святилище и хранится там тоже что-то особенное! – торжествующе заявил Роальд.
Это умозаключение показалось всем убедительным, но Велемуд, даже согласившись с Роальдом, все же сказал:
– Все равно нам не добраться до того святилища, если мы не возьмем город. А взять его без больших потерь мы не можем, и если задержимся, то нам еще предстоит большая битва.
– Значит, мы должны взять город быстро, пока сарацины не привели сюда свое войско, и постараться при этом обойтись без больших потерь, – заключил Фарлаф.
– Хорошо сказано! Но как это сделать? – развел руками Ингъяльд.
– Может быть, нам стоит выслушать Ансгара, – раздался голос Наттфари, – возможно, он знает, как нам поступить, чтобы и город быстро взять, и людей не потерять.
– Что может знать твой Ансгар? – недовольно прорычал Бьёрн Красная Рука.
– Пусть говорит, – вдруг изрек Йоар, который до этого ни единого слова не проронил, и все были так этим поражены, что никто не стал ему возражать.
Ансгар, стоявший все это время чуть позади, вышел вперед и начал рассказывать:
– Когда я был в Бретланде, то слышал от одного викинга такую историю…
Имам[78] Мохаммад ибн Давуд вышел из мечети и оказался в окружении горожан.
– Выйди к варварам! Сделай, как они хотят! Спаси нас! – требовали они.
Все дело в том, что сегодня утром из стана русов к воротам пришли люди, которые сказали, что их предводитель был тяжело ранен во время прошлого нападения на город и теперь умирает. Это заставило его убедиться в силе ислама, и он решил перед смертью присоединиться к умме. Он просил имама прийти к нему, чтобы он мог сказать слова шахады[79], и обещал, что после этого русы уйдут от стен города. Более того, он обещал, если останется жив, впоследствии сделать так, чтобы все его войско и вся его страна обратились в истинную веру. Имаму, однако, показалось все это подозрительным, и он не хотел рисковать своей жизнью ради призрачного обращения кафиров[80].
Но горожане так боялись русов, которые уже разграбили многие места, принеся с собой ужас и разрушение, что хватались за малейшую надежду на избавление от страшной участи, постигшей других мусульман. И потому они сталит требовать от имама, чтобы он сделал, как просят русы. В конце концов, обращение кафиров в истинную веру было его священной обязанностью. Об этом ему напомнил и кадий[81] города, который тоже просил имама поступить так, как это будет угодно Аллаху. Горожане готовы были едва ли не силой вытолкать имама за ворота, и ему пришлось укрыться в мечети, пообещав предать проклятию всякого, кто посмеет ступить в нее без его позволения. И пока снаружи бушевала толпа, он провел несколько часов в молитве, надеясь, что Всевышний подскажет ему, как быть дальше.
– Ля хауля ва ля куввата илля биллях! Ля хауля ва ля куввата илля биллях![82] – повторял он про себя снова и снова. И чем больше он молился, тем больше понимал, что, идя по пути Аллаха, не может свернуть по своей прихоти, чтобы обойти опасное место. Если на этом пути ему предстоит стать шахидом[83], то так тому и быть!
– Что вы кричите? – строго спросил имам у толпы, когда вышел из мечети. – Или вы не знаете, что и волос не упадет с головы вашей, если не будет на то воли Аллаха, субханаллаху ва тагаля![84] Не сказал ли Пророк, саллаллаху алейхи ва-саллям[85], что чума – это кара, которую Аллах насылает на тех, на кого пожелает? Эти кафиры, что пришли под стены нашего города, – та же чума! Это кара, которую наслал на нас Всевышний за наши грехи! Машаллах![86] Такова Его воля, а вы должны быть ему благодарны за нее! И не смейте роптать, если считаете себя мусульманами! Пророк, саллаллаху алейхи ва-саллям, сказал, что каждый, кто погибнет, защищая себя, свое имущество и семью, станет шахидом, если притом будет стойким в своей вере и не станет жаловаться на свою судьбу. Потому прекратите кричать, словно лишившиеся разума или как малые дети, которые, испугавшись чего-нибудь, бегут к своей матери за защитой!
Имам говорил так строго и так искренне, что толпа, прислушавшись к нему, действительно утихла. Видя это, имам еще больше уверился в правильности сделанного им выбора и сказал:
– Кто-то из вас по глупости своей думал, что я укрылся в мечети из страха, боясь за свою жизнь. Ярхамукаллах![87] Я молился, прося Всевышнего научить меня, как поступить. И я принял решение, Аллаху алям![88] Я выйду к вождю кафиров и выслушаю от него слова шахады!
Толпа радостно зашумела.
– Праведен твой путь! Джазакаллаху хайран![89] – кричали люди.
– Барака-ллаху фикум![90] – ответил имам. – Я выслушаю слова шахады от умирающего, и тогда, может быть, русы в самом деле оставят нас в покое, иншааллах![91] А теперь я прошу вас – свершим намаз аль-джамаа![92]
Имам молился истово, и чувство, что в этот миг сотни жителей города молятся вместе с ним, наполняло его благостью и вместе с тем решимостью принять ради них смерть, если на то будет воля Всевышнего. Но когда молитва закончилась и пришло время исполнить то, что обещал, имам все-таки внутренне содрогнулся. Однако отступать было уже нельзя.
– Аузу би-лляхи мин аш-шайтани-р-раджим![93] – произнес он тихо, когда перед ним открылись ворота.
Имам вышел за городские стены и в полном одиночестве тихой поступью направился в стан врага. Его заметили довольно скоро, и навстречу ему двинулся целый отряд вооруженных мужчин. Они были очень рослыми, со светлой кожей и русыми или рыжими волосами, а глаза у одних из них были удивительно голубыми, а у других серыми. Они окружили имама со всех сторон и стали что-то строго спрашивать на своем непонятном языке. В этот миг имам подумал, что теперь его и убьют. Но вместо этого кафиры повели его к своим товарищам. Здесь его встретил один купец из Булгарии, который попал к варварам в плен в Абаскуне[94] и с тех пор служил у них переводчиком, потому что знал язык русов.
– Ас-саляму алейкум[95], господин имам! – сказал булгарин.
– Ва-аляйкуму с-саляму ва-рахмату-лляхи ва-баракяту![96] – ответил имам.
– Эти варвары, да покарает их Всевышний за причиненное ими зло, спрашивают, для чего ты пришел.
– Я пришел, потому что эти кафиры сами меня позвали.
– Господин, если ты пришел для того, чтобы обратить вождя этих варваров в истинную веру, то должен тебя предупредить: их вождь умер, когда они еще были на острове. А тот, который ждет тебя, – это другой.
– Но он тоже их вождь?
– Он вождь того отряда, что первым пришел сюда, а остальные явились по его зову.
– Что ж, да благословит тебя Всевышний за твое желание помочь, но выходит, что для меня ничего не меняется.
Булгарин смутился.
– Выходит, что так, – промямлил он.
– Так пусть проводят меня к умирающему, – попросил имам.
Булгарин перевел эти слова, и несколько варваров, взяв имама под руки, повели его в большую палатку. Когда они вошли внутрь, в ноздри имама ударил густой тошнотворный запах гниения. На коврах и подушках, которые, конечно, были утащены из домов местных жителей, лежал нестарый еще муж, обмотанный по рукам и ногам каким-то тряпьем, пропитанным кровью. Такая же окровавленная тряпка была у него на голове. Имам, глядя на несчастного, который, кажется, едва дышал и весь покрылся испариной, с трудом сдержал злорадную ухмылку от мысли о том, что воины ислама сумели жестоко наказать этого кафира за его злодеяния. Он подошел к умирающему и сказал:
– Пусть повторяет за мной.
Булгарин, которого тоже пустили в палатку, склонившись над вождем русов, тихо повторил просьбу на варварском языке. Несчастный, поморщившись, кивнул в знак согласия.
– Ашхаду ал-ляя иляяхэ иллял-ла…
– Ашхаду… ал-ляя… иляяхэ… иллял-ла… – с трудом повторил рус.
– …ва ашхаду анна мухаммадан расулюл-ла.
– …ва ашхаду… анна мухаммадан… расулюл-ла[97].
– Теперь нужно совершить гусль[98], – потребовал имам.
Булгарин перевел его слова новообращенному и другим русам и объяснил, что гусль – это омовение, которое необходимо совершить, дабы очиститься от скверны. В ответ один из русов что-то сказал на своем грубом языке, а булгарин передал имаму:
– Они говорят, что омоют его.
– Но гусль совершается в определенном порядке!
– Они просят объяснить им этот порядок и потом сами все сделают.
Имам недоверчиво посмотрел на русов, которые угрюмо глядели на него, и нехотя объяснил булгарину, как быть с умирающим, чтобы омовение считалось чистым. На счастье или на беду, в плену у русов было в избытке правоверных мусульман, прикосновения которых не станут джанабой[99]. Как только он сказал все, что должен был, русы выпроводили его из палатки, а затем отпустили.
Когда Мохаммад ибн Давуд вернулся в город, жители встретили его ликованием. Едва ли не на руках они отнесли его к мечети, в которую набилось столько народу, что было не продохнуть. Вместе со всей уммой имам вознес новые молитвы ко Всевышнему, прося его о том, чтобы вождь русов – теперь уже не кафир, а новообращенный брат-мусульманин – исполнил свое обещание, снял осаду и увел варваров туда, откуда они пришли. Наступившая ночь прошла спокойно, обнадеженные последними событиями горожане спали мирным сном, а имаму приснился свет, такой яркий, что на него невозможно было смотреть, и он понял – это сам Всевышний!
Наутро, однако, у ворот города вновь появились посланники русов. Тот самый булгарин, переводя слова кафиров, рассказал, что их вождь не пережил эту ночь. Однако перед тем, как умереть, он просил быть упокоен в городе, откуда принял истинную веру. Русы обещали, что после того, как их вождь будет похоронен, они уйдут и больше не будут причинять зла мусульманам. Кадий и старейшины города обратились к имаму за советом, как поступить. И, хотя его терзали сомнения, он все же не мог отказать новообращенному в его последней просьбе. Однако он поставил условием, что тело покойного принесут в город не более десяти безоружных человек, а остальные русы пусть остаются у себя в лагере. Кафиры согласились на это условие и ушли.
Скоро со стороны их стана появилось печальное шествие. Десять русов, по пять с каждой стороны, сопровождали большую, запряженную четырьмя волами телегу, поверх которой был установлен шатер – внутри него, видно, и покоилось тело мертвого вождя. Кадий приказал открыть ворота, чтобы пропустить шествие внутрь. Имам с городской стены пристально наблюдал за русами и вдруг понял, что среди них нет булгарина. Как же они будут объясняться с горожанами, когда это потребуется? Тем временем телега остановилась посреди ворот, не двигаясь больше ни вперед, ни назад. И тогда имам понял, что совершил ужасную ошибку, а русы вовсе не собираются больше ни с кем разговаривать.
– Астагфируллах![100] – прошептал он.
Ансгар выскочил из шатра и с Домарбрандом наперевес бросился на опешивших стражников. Вслед за ним появился Фарлаф – это он, измазавшись чужой кровью и протухшими внутренностями, изображал решившего принять ислам вождя – а за ним высыпал еще десяток воинов. Похватав из телеги припрятанное там оружие, к ним присоединились и те десять русов, что до этого момента шли снаружи. В одно мгновение они перебили всю стражу, охранявшую ворота, и, выстроившись стеной, приготовились к бою. Сарацины, которые скоро пришли в себя, не замедлили напасть, но первый их натиск был легко отбит.
Ансгар посмотрел на стоявшего рядом сына – он был цел и невредим. К досаде отца, Рунар напросился вместе с ним на это рисковое дело, и теперь его жизнь висела на волоске, как и жизни всех остальных двадцати русов, решившихся принять участие в затее Ансгара. Нужно было во что бы то ни стало держать ворота открытыми, пока войско не подойдет к городу. Ждать помощи было недолго, ведь лагерь русов расположился совсем близко, но сарацины это тоже понимали и понимали всю нависшую над ними опасность, а потому спешили быстрее выбить коварного врага из ворот. Полетели стрелы и копья, а за ними в ближний бой вступила новая волна сарацин. Их было больше, чем русов, но в узких воротах негде было развернуться, и потому численный перевес не давал им преимущества.
Ансгар привычными движениями отнимал одну за другой людские жизни, и скоро перед ним лежала груда мертвых тел. Но место павших тут же занимали новые сарацины, и бой продолжался. Среди русов появились раненые и убитые, их строй сжимался все теснее, и вот уже только десять храбрецов продолжали удерживать ворота. Ансгар бросил короткий взгляд через плечо – Рунар был жив и продолжал сражаться. Давление со стороны сарацин становилось неудержимым, и уже только пятеро русов отчаянно рубились в тесном от множества живых и мертвых воинов проходе. Вот их осталось только трое. Сын все еще был рядом с Ансгаром, а с другой стороны плечом к плечу с ним сражался Фарлаф. Но неужели это конец?
Однако и в пылу боя Ансгар слышал, как у него за спиной нарастает гул – это воинство русов спешило к городу. Оно было все ближе и ближе, пока гул не превратился в страшный рев, будто чудовищный зверь с тысячами ртов открыл их все одновременно и закричал во все горло. Передовые отряды ринулись в ворота и в мгновение ока смели сарацин, хлынув на городские улицы. Ансгар и его сын были увлечены этим безудержным потоком и в числе первых оказались у мечети, где развернулось последнее яростное сражение. Отчаявшиеся горожане пытались защитить свое святилище, но оказались бессильны перед беспощадным врагом. Когда сопротивление было подавлено, мечеть пала, а имам был убит, русы принялись обыскивать здание, но не нашли ничего особенного и решили, что сарацины припрятали сокровище в другом месте. Сарацины тем временем стали разбегаться по своим домам, но русы преследовали их, вышибали двери, врывались в жилища и предавали мечу все живое. Начались грабеж и насилие над выжившими женщинами.
Опьяненные пролитой кровью, Ансгар с сыном ворвались в чей-то дом. На полу сидела женщина, прикрывая руками двух детишек, а перед ними с ножом в руках стоял какой-то старик. Он, видно, собирался до последнего защищать свою семью. «Не повезло тебе встретиться со мной», – подумал было Ансгар и замахнулся мечом, но вдруг рука его остановилась.
– Ты чего, отец? – удивился Рунар и приготовился сам убить старика.
– Погоди! – остановил его Ансгар. – Хватит крови!
Все дело в том, что он вдруг вспомнил слова конунга Хельги: «Ты говоришь себе, что это вовсе не твоя вина – так решила судьба, а ты лишь ее орудие. Так тебе легче убивать». И он подумал, что не стоит идти на поводу у судьбы. Он подумал, что может по своей воле не только лишать жизни, но и сохранить ее. Ансгар знаками показал старику и женщине, что не собирается их убивать и чтобы они вели себя тихо, а сам устало сел у стены. Рунар пристроился рядом с ним.
– Что будем теперь делать, отец? – спросил он.
– Будем оберегать покой этого жилища до тех пор, пока наши ярлы не решат, что пора уходить.
В течение следующих трех дней Ансгар и Рунар действительно жили в этом доме и никому не позволили тронуть ни его обитателей, ни их имущества. На прощание старик поднес Ансгару в качестве дара какой-то оберег. Это был серебряный круг наподобие монеты, подвешенной на цепочке. На нем была выбита восьмиконечная звезда, а внутри нее что-то написано вязью. Как смог, Ансгар поблагодарил старика.
Войско русов, так и не найдя никакого особенного сокровища, покинуло разоренный город и направилось назад к морю, чтобы сесть на свои корабли и отправиться в обратный путь, в Киев.