Ансгар и Рунар вместе со Стояном неспешно пересекали форум Быка[57] в сторону форума Аркадия[58]. В прежние времена здесь казнили людей – их сжигали внутри огромной медной статуи быка. Статуя и теперь еще стояла посреди форума, но людей в ней уже давно не жгли, да и сама статуя была другой. Ту, старую, в недрах которой принимали ужасную смерть приговоренные, давным-давно переплавили на монеты. Сегодня на форуме было людно, шел жаркий торг – из-за нашествия русов съестное дорожало день ото дня. Однако и в этой толпе Ансгар заметил своим единственным глазом подозрительного человека. Кажется, он уже видел его сегодня на форуме Феодосия[59]. И был еще один человек, он шел вслед за ними по Месе[60] от форума до форума и теперь тоже скрывался в толпе, чуть в стороне от первого. У Ансгара сомнений не оставалось – за ними следили. Но кто это мог быть? По внешнему виду было трудно определить, что это за люди. Может быть, уличные воры или разбойники, решившие, что трое иностранцев достаточно состоятельны, чтобы стать их следующей жертвой. А может быть, слуги логофета дромоса[61], и это значит, что Ансгара в чем-то подозревают или, того хуже, уже знают, кто он такой.
Когда начался поход и воинство только вышло из Киева, конунг Хельги, которого венды звали князем Вольгой, позвал к себе Ансгара и поведал ему, какой службы от него хочет. Ему были нужны свои люди внутри Миклагарда, которые бы следили за тем, что делают ромеи, скрываясь за городскими стенами, и предупредили бы в случае опасности. Поскольку Ансгар уже бывал в великом городе и прожил в нем несколько лет, знал внутреннюю жизнь Миклагарда и мог худо-бедно изъясняться по-гречески, то лучше него никто бы не справился с такой задачей. Ансгар не хотел оставлять сына одного, но Хельги сказал, что Рунар отправится вместе с ним. Дело могло стать опасным, однако предстояла война, и трудно было сказать, где будет проще сохранить жизнь сына – внутри или снаружи стен Миклагарда. В конце концов Ансгар попросил дозволения рассказать обо всем Рунару и посоветоваться с ним. Хельги милостиво разрешил. Когда Рунар в свой черед узнал о том, что хочет от них с отцом конунг, он тут же воспылал желанием поскорее взяться за дело. Рунар справедливо полагал, что для него это может стать единственной возможностью побывать внутри Миклагарда и посмотреть, как живут люди в величайшем городе Мидгарда. Тогда, отбросив сомнения, Ансгар согласился исполнить волю Хельги.
Сев на коней, отец и сын в сопровождении небольшого отряда поспешили к пределам Болгарии, скоро оставив войско русов далеко позади. Болгарский князь Симеон[62], несмотря на то что недавно заключил мир с басилевсом Леоном, все же был с ромеями во вражде, и потому Хельги смог заранее с ним договориться, чтобы тот не мешал пройти его войску и помог его людям попасть в Миклагард. Вместе с Ансгаром и Рунаром отправился венд из племени тиверцев по имени Стоян – молодой, крепкий парень с каштановыми волосами, озорными карими глазами и ослепительной улыбкой. Он хорошо изъяснялся по-гречески и должен был стать толмачом, потому что Ансгар хоть и знал этот язык, но давно на нем не говорил и потому начал забывать.
Прибыв в пределы Болгарии и отпустив назад тех воинов, что дал ему для сопровождения конунг, Ансгар, Рунар и Стоян оказались под опекой надежных людей, которые и помогли им проникнуть в столицу империи. Правда, для этого им пришлось изрядно преобразиться, ведь ромеи, само собой, не стали бы пускать к себе русов. Ансгар и Рунар принуждены были сбрить бороды и усы, одеться в одежды франков и даже надеть на себя кресты, какие носят христиане, – все это для того, чтобы изображать из себя паломников, которые идут из закатных стран. Более того, Ансгару пришлось довериться болгарам и отдать им на сохранение Домарбранд, оставив при себе только подаренный молодым Богшей кинжал, ведь паломник с мечом, несомненно, вызвал бы лишние подозрения. Проще всего было Стояну, которому довелось играть роль венда-слуги. Ему только надо было вести себя соответствующе, что, впрочем, не составило для него особого труда. Стоян прислуживал Ансгару и Рунару с присущей ему веселостью, не находя себе в том бесчестия. Зато он сохранил свою кудрявую бороду.
В Константинополь паломники из восточных франков со своим славянским слугой прибыли как раз вовремя, ведь скоро появилось войско русов, и ромеи в страхе затворили все ворота. Они также натянули цепь, перекрыв вход в Золотой Рог, в надежде, что это остановит русов. Тогда Хельги высадил свое войско у Галаты[63] и устроил волок, по которому его воины потащили свои ладьи. Когда ромеи с городских стен увидели, как вражеские корабли плывут по суше к водам Золотого Рога, среди них началась паника, простой народ искренне боялся, что варвары вот-вот ворвутся на столичные улицы и начнут убивать всех без разбора. В императорском дворце тоже забеспокоились, осознав, что недооценили угрозу со стороны русов, и в конце концов затеяли переговоры, намереваясь потянуть время, пока не придумают, как избавиться от такой напасти. Тем временем Хельги разбил стан у Галаты, уже примеряясь к этому пригороду, чтобы захватить его.
Все это время Ансгар не терял времени даром. Ему удалось найти своего давнего знакомого – Досифея. После путешествия в страну сарацин Досифей благополучно вернулся домой и продолжил служить Маркелу, а когда тот умер, ему удалось пойти в услужение к могущественному евнуху Самоне, который был паракимоменом[64] в императорском дворце. Сам Самона был родом араб, и когда узнал, что Досифей не только свободно говорит по-арабски, но и доходил в своих странствиях почти до самого Красного моря, то почувствовал к нему благорасположение. Теперь Досифей жил в достатке и довольствии, и для него было величайшей неожиданностью однажды вечером увидеть на пороге своего дома Ансгара. К тому же без глаза и бороды он не сразу узнал его. Но встрече Досифей был рад.
Когда они вместе выпили изрядно вина и достаточно опьянели, Ансгар начал намекать ему, чего от него хочет. И, к удивлению своего гостя, Досифей не только не отверг его намеки, но сам стал открыто говорить о том, что готов передавать Ансгару все, что станет ему известно. А когда они немного протрезвели и обо всем договорились, Ансгар все-таки решил спросить у Досифея, почему тот так легко согласился выдавать ему тайны императорского двора.
– Все очень просто, – ответил Досифей, – русы никогда не смогут взять стен Константинополя, это никому не под силу. Поэтому, выдам я секреты или нет, город будет стоять, как и прежде. Но зато русы могут напугать императора и синклит[65], и тогда они, как это давно у нас заведено, просто откупятся от русов, заплатив великое множество золота. Так вот, я хочу в уплату за свои услуги получить долю от выкупа, который получит твой архонт.
Хотя ответ Досифея изрядно порадовал Ансгара, ведь, идя к нему, он думал, что, возможно, даже придется угрожать жизни старого приятеля, а теперь был от этого избавлен, но в то же время он вновь поразился продажности ромеев, которые готовы были торговать собственной родиной, лишь бы урвать себе кусок пожирнее. Странно было только, как при этом империя еще не пала и даже процветала.
Сегодня утром мальчишка принес от Досифея приглашение встретиться у Святой Софии[66], но по дороге к храму, на форуме Феодосия, Ансгару показалось, что за ним следят. Тогда он вместе с Рунаром и Стояном пошел назад и, дойдя до форума Быка, убедился в своей правоте. Если это были просто городские разбойники, то ничего страшного в том не было. Ансгар смог бы с ними управиться. Но если это в самом деле люди логофета, то идти к Досифею было ни в коем случае нельзя, чтобы не погубить ни его, ни себя. Ведь, если бы их заметили вместе, Досифея могли взять на допрос, и тогда он, конечно, выдал бы Ансгара. От соглядатаев надо было непременно избавиться, но сделать это незаметно. Приняв решение, Ансгар шепнул сыну и Стояну:
– Идем в Экзакионион. Не оглядывайтесь лишний раз и делайте вид, что мы просто гуляем.
Рунар кивнул и послушно пошел за отцом, а Стоян, как и положено доброму слуге, усердно прокладывал им путь среди толпы. Вообще поначалу ходить по городу с Рунаром было очень сложно. Он был до глубины души поражен величием столицы ромеев и останавливался едва ли не каждые десять шагов, чтобы поглазеть на какую-нибудь из диковинок, которыми для него был наполнен весь Миклагард. Теперь он немного попривык, но все еще крутил головой во все стороны с разинутым ртом. В том деле, которое им поручил конунг, от Рунара оказалось мало толку, и Ансгар должен был признаться самому себе, что одному ему было бы проще. Впрочем, с другой стороны, в отличие от видавшего виды Ансгара, его сын по-настоящему походил на паломника, потрясенного обилием чудес, и тем самым делал более достоверной придуманную для них историю. В любом случае теперь уже поздно было что-то менять.
Любуясь портиками с барельефами и изящными статуями в нишах, двое франков со своим слугой медленно двигались в толпе через форум в сторону Месы, и, глядя на них, местные жители могли думать, что эти иноземцы действительно увлечены красотами Константинополя. Но Ансгар не забывал время от времени поглядывать в сторону преследователей и каждый раз убеждался, что они все еще идут за ними. Пройдя мимо дворца Элефтериоса[67] и терм[68], он повел Рунара к форуму Аркадия и дальше к стене Константина. Там, за стеной, начинался Экзакионион – один из бедных регионов города, где всегда было полно шлюх, пьяниц, воров и убийц, а теперь еще теснились беженцы из окрестностей. Свернув в проулок, Ансгар, Рунар и Стоян направились к цистерне Мокия[69], все дальше удаляясь от Месы. Если эти двое воры или разбойники, то они дальше не пойдут, ведь это явно не их регион, а иначе местные быстро с ними разделаются. Если же они люди логофета и продолжат следить за Ансгаром, то их ждет неприятная встреча.
Когда до цистерны Мокия оставалось совсем немного, Ансгар со своими спутниками остановился. К ним тут же поспешили потаскухи, надеясь поживиться.
– Где Фока? – спросил у них Ансгар, так что несчастные женщины сразу поняли, что с этими тремя им ловить нечего, по крайней мере сейчас.
– Он в капилее[70] у Доната, – ответила одна из них и с недовольным лицом пошла вместе со своими подругами прочь, чтобы и дальше ждать охочих до продажной любви мужчин.
Фокой звали сына той вдовы, к которой много лет назад Ансгар ходил за лаской. Теперь он вырос и стал главарем местной шайки, промышлявшей разбоем, воровством и прочими лихими делами. Весь двенадцатый регион[71] знал и боялся Фоку, а городские власти никак не могли найти на него управу. Когда Ансгар вновь оказался в Константинополе, он по старой памяти решил наведаться к своей бывшей любовнице Вивиане. Она с тех пор, как однажды ночью он ушел, оставив ее одну в постели, заметно постарела и не вызвала теперь в нем никакого желания. Впрочем, былой пыл в нем вообще несколько поугас. Вот и получилось, что свидание их более походило на встречу дальних родственников, которые давно не виделись и теперь не знали, о чем говорить друг с другом, кроме как вспоминать былое. Вивиана даже не стала у него расспрашивать, почему же он тогда не вернулся, и он сам, будто оправдываясь, попытался коротко пересказать ей свои злоключения. Чувствуя себя неловко, Ансгар собирался уже уходить, но, на счастье, в этот самый час к матери пришел сын. На удивление, несмотря на все изменения в облике Ансгара, он вспомнил гостя и был ему несказанно рад. Оказывается, Фока, не знавший своего настоящего отца, с детства запечатлел в памяти образ человека, который частенько приходил к его матери и играл с ним, пока не приходила пора отправляться спать. С тех пор, думая об отце, он всегда представлял себе лицо Ансгара. И хотя теперь Фока знал, что этот человек никем ему не приходится и только случайно мелькнул в его коротком детстве, но все же, встретив вновь, сразу почувствовал к нему расположение.
Знакомство с Фокой пришлось Ансгару как нельзя кстати, учитывая, чем он занимался в городе. За невеликую мзду – а, благо, Хельги снарядил Ансгара в путь изрядной казной – Фока брался помочь всякий раз, когда речь заходила о делах, непристойных для паломников. Он мог помочь найти продажных дев почище и помоложе, мог разузнать о том или ином человеке, пособирать слухи, мог укрыть от посторонних глаз или даже убить кого-нибудь за особую плату. Вот и теперь Ансгару потребовалась его помощь, ведь те двое не остановились у стены Константина, а пошли дальше и теперь крались по улочке, все еще думая, что их никто не заметил.
Двое франков со своим слугой вошли в капилею. Здесь было тесно от множества народа – местные завсегдатаи, выпивохи и прохиндеи, куртизанки и беженцы, пили, жрали, играли в кости и орали песни. Было душно и смрадно. Владелец капилеи, армянин по имени Донат, завидев новых посетителей, узнал их и показал глазами в угол, где было особенно шумно и людно. Следуя за Стояном, который старательно прокладывал им дорогу, Ансгар и Рунар подошли к столу. За ним сидел с чашей кондитона[72] и полуголой девахой на коленях крепкий смуглый парень с черными как смоль волосами и ослепительно-белыми зубами. Это и был Фока.
– А ну-ка, сгиньте! – повелительно бросил он двум своим соседям, и те послушно встали, уступая место Ансгару и Рунару.
– Здравствуй, Фока! – улыбнулся Ансгар, присаживаясь на освободившийся стул. – Чем занят?
– Отдыхаю, как видишь, – ответил парень, покрепче обняв девку одной рукой и опрокидывая в себя кондитон другой.
– Отдых – это дело хорошее, я бы тоже отдохнул, да не дают, – изображая досаду, проговорил Ансгар.
– Кто же?
– Не знаю. Какие-то люди следят за мной, преследуют от самого форума Феодосия. Вот если бы ты меня от них избавил, да еще сказал, кто их ко мне приставил, тогда бы я смог отдохнуть.
– Сколько их?
– Я видел двоих. Думаю, они сейчас прячутся где-то снаружи и сюда побоятся зайти.
– Плата будет зависеть от того, кем они окажутся.
– Справедливо, – согласился Ансгар.
– Что ж, отец мой названый, посиди здесь со своим сыном, моим братом Рунаром, расслабься, отдохни. А я пойду разберусь, кто за тобой увязался.
Фока поднялся и направился к выходу. Вслед за ним поспешили один за другим люди из его шайки. Деваха, оставшаяся не у дел, вопросительно посмотрела на Ансгара.
– Ладно, иди ко мне, – пожалел он ее, усаживая себе на колени, – голодной тебя не оставлю. Эй, Стоян, закажи-ка нам чего-нибудь поесть и выпить, да себя не забудь!
Завидев Рунара, молодого и красивого варвара, к нему подсели сразу две куртизанки. Он поморщился и даже собрался их прогнать, но отец остановил его.
– Тебе не обязательно с ними ложиться, но будь хотя бы немного добрее к ним, – попросил Ансгар сына. Рунар не то чтобы хранил верность покойной жене, но и размениваться на гульню тоже не стремился. Это беспокоило Ансгара, потому что мужчине, особенно молодому, нельзя долго без женщины, иначе он дуреет.
– Стоян! – обернулся Рунар к тиверцу. – Возьми и для этих двоих.
Девушки, само собой, не знали ни северного языка, ни вендского, но поняли, что в обиде не останутся, и потеснее прильнули к своему добродетелю. Обе они были вполне милы и, если присмотреться, даже красивы. От тепла их упругих тел Рунар в конце концов разомлел и приобнял обеих. Они принялись что-то весело щебетать по-гречески, пересмеиваясь друг с другом, а он, ничего не понимая, улыбался и щипал их за зад, так что они взвизгивали и еще пуще смеялись.
Стоян после того, как заказал поесть и выпить, изображая слугу, сел отдельно от Ансгара и Рунара, но тоже не один – за ним увязалась какая-то дева, настолько юная и малая ростом, что можно было принять ее за ребенка. Глядя на нее, Ансгар сокрушенно покачал головой. Миклагард – великий город, думал он, но очень жестокий и несправедливый. Тот, кто родился здесь в бедности, обречен всю жизнь прожить в унижении и скорби.
Скоро принесли еду – отварную говядину, жареную рыбу, тушеную чечевицу, лепешки, зелень и, конечно, теплый кондитон, который в капилее Доната был отменным. Деваха состроила милую рожицу, прося разрешения, и Ансгар кивнул. Тогда она жадно накинулась на яства. Те, что облепили Рунара, тоже поспешили урвать свой кусок. Ясно было, что они не так уж часто вылавливали щедрых мужчин, и им приходилось многим жертвовать, только чтобы не умереть с голоду. Впрочем, девицы довольно скоро насытились, их желудки не могли вместить много еды. Тогда Ансгар сам потянулся к столу, а деваха, сытая и довольная, запустила руку ему в портки. Орудовала она умеючи, и Ансгар, сделав несколько крупных глотков кондитона, позволил себе немного расслабиться. Когда он был уже почти готов, она спустилась под стол, чтобы довершить дело. Рунар осоловело смотрел на отца, опьянев от выпивки и ласк, которыми его одарили куртизанки.
Фока вернулся, когда девицы уже ушли в поисках новой добычи, а Ансгар, Рунар и Стоян доедали свой обед. На лице его явно виднелось беспокойство.
– Это были куриози[73], – сказал он, подсев за стол, – люди логофета.
– Плохо дело, – покачал головой Ансгар.
– Еще как плохо! – воскликнул Фока. – Во что ты меня только втянул?!
– Погоди, не суетись. Расскажи по порядку, что да как.
– Что рассказывать? Мы быстро нашли тех двоих, а потом и третьего, которого ты не заметил. Первых двух по-тихому удавили, а третьего взяли живым. Он нам все и рассказал.
– Что рассказал?
– Что логофет думает, вы никакие не франки! – прошипел Фока, чтобы никто больше не услышал. – Вы русы, которых подослал сюда ваш архонт!
– Как будто ты раньше этого не знал, – ухмыльнулся Ансгар.
– Я догадывался.
– Догадывался и помогал мне, брал у меня плату за свои услуги.
– А теперь еще и куриози убил! – Фока в отчаянии схватился за голову. – Раньше я мог спокойно заниматься своими делами, а теперь за меня возьмутся по-настоящему! Логофет такого не прощает!
– Погоди-погоди! Никто ведь не видел, как вы с ними разделались?
– Нет…
– Чего же ты раньше времени испугался?
– Я не боюсь, – нервно ответил Фока, но по лицу его видно было, что это не так. С таким настроем он, несмотря на все свое расположение, мог додуматься до того, чтобы выдать их логофету. Впрочем, Ансгар знал, как его успокоить.
– За твою услугу я заплачу тебе золотом, – сказал он едва слышно, понимая, как много любопытных ушей может привлечь это слово.
Фока изменился в лице, страх исчез, а в глазах загорелся огонек. Ромеи хоть и верили в распятого Бога, но, как и нордманы, легко поддавались чарам Гулльвейг, под воздействием которых могли пойти на самые опасные и жестокие дела.
– Золотом? – беззвучно, одними губами, переспросил Фока.
Ансгар кивнул:
– Настоящими полновесными солидами. По пять монет за каждого куриози.
– Пятнадцать монет?!
– Верно. И я дам тебе еще десять, если поможешь мне покончить с тем делом, ради которого я здесь. Ну что, по рукам?
– По рукам! Что надо делать?
Ансгар бросил на Фоку чуть насмешливый взгляд. Как все-таки изменчивы ромеи! Но это и к лучшему, подумал он и спросил:
– Третий еще жив?
– Жив. Мои ребята держат его под надежной охраной.
– Прекрасно. Мне надо с ним поговорить.
Связанный по рукам и ногам человек лежал на полу в окружении трех приятелей Фоки и тихо скулил. Одежда на нем была изодрана, лицо изрядно помято, из разбитой брови сочилась кровь. Был он тщедушен и жалок на вид. Ансгар подошел к нему, присел рядом на корточки и спросил:
– Как тебя зовут?
Человек перестал скулить и испуганно посмотрел на Ансгара.
– Как тебя зовут? – повторил он свой вопрос.
– Акакий, – жалобно пролепетал человек.
– Скажи мне, Акакий, давно ли ты за мной следишь?
– Два дня.
– А до этого за мной следили?
– За всеми иноземцами присматривают.
– Это понятно. Но по-настоящему когда стали следить?
– Два дня назад и начали.
– Хорошо. Теперь ответь мне еще на один вопрос.
– А вы не станете меня убивать? – Акакий умоляюще посмотрел на Ансгара, по щекам его потекли слезы. – Прошу, не убивайте меня. У меня дети малые. Кто их растить будет? Я же не враг вам, меня заставили следить за вами, сам я не хотел! Не убивайте!
– Это зависит от того, как ты будешь отвечать на мои вопросы, – соврал Ансгар. Он прекрасно понимал, что отпускать несчастного куриози ни в коем случае нельзя, и неважно, есть ли у него в самом деле дети или нет – его ждет смерть. Но надежду ему все-таки надо было дать.
– Я отвечу на все ваши вопросы! Задавай! – затараторил Акакий, который, кажется, поверил, что еще может избежать печальной участи.
– Хорошо, – подбодрил его Ансгар, – теперь слушай внимательно. Для чего ты следил за мной? Что тебе было поручено узнать?
– Я должен был выведать, с кем в городе ты встречаешься.
– Ну и как? Выведал?
Акакий невольно посмотрел на своих пленителей.
– Да нет же! Я не о них говорю! – Ансгар взял Акакия за грудки. – С кем еще ты меня видел?
– Ни с кем!
– Не ври мне! – Ансгар тряхнул беднягу так сильно, что его голова на тонкой шее запрокинулась назад и, казалось, сейчас отвалится.
– Я не вру! Не вру! – завизжал Акакий. – Ты с сыном и со своим слугой ходил по рынкам и капилеям, пару раз заходил в храмы, но ни с кем подолгу не говорил.
– Ты знаешь Досифея?
– Что?
– Ты знаешь Досифея?!
– Какого еще Досифея?
– Отвечай!
– Не знаю я никакого Досифея!
– Если ты соврал мне, я тебя убью! Зарежу вот этим кинжалом! – Ансгар достал из ножен подарок Богши и поднес его к лицу Акакия.
– Нет! Нет! Не убивай! – заплакал куриози. – Я говорю правду! Я не знаю никакого Досифея!
– Вот и славно, – сказал Ансгар и поднялся. Он сделал недвусмысленный жест Фоке, который в свой черед показал его одному из своих громил. Тот взял удавку, накинул ее на шею Акакию и принялся душить. Несчастный обреченно захрипел, и, пока он хрипел, Фока спросил у Ансгара:
– Что дальше?
– Я думаю, он не врал, – ответил Ансгар, – но, кто знает, может быть, есть и другие соглядатаи, которым велено следить за мной. Кроме того, после исчезновения этих троих логофет, само собой, забеспокоится. Это значит, что мне уже нельзя разгуливать по городу в облике франка. Ни мне, ни моему сыну. Но я обязательно должен встретиться с одним человеком.
– С тем самым Досифеем?
– Да, с ним.
– Это не так уж и трудно, – пожал плечами Фока, – мы вас так переоденем, что никто не узнает!
– Так и сделаем.
Ансгар повернулся туда, где уже прекратились хрипы. Акакий лежал с выпученными глазами, а его убийца преспокойно сматывал удавку. На долю мгновения жалость коснулась сердца Ансгара, но тут же отступила.
Досифей вышел из храма и огляделся – среди снующих туда и сюда людей Ансгара видно не было. Может, оно и к лучшему, подумал Досифей. Он уже начал жалеть, что так легко согласился продавать ему секреты императорского двора. Слишком уж это было опасно. Вчера ему стало известно о том, что за двумя франками-паломниками начали слежку люди логофета, а если логофет за кого-то берется, тому уже несдобровать. Досифей сначала сгоряча послал к Ансгару мальчишку, чтобы условиться о встрече и предупредить его об опасности, а заодно рассказать кое-что очень важное, что сумел разузнать от своего покровителя. Теперь он начал думать, что таким образом может навлечь на себя беду. Ведь если их заметят вместе, тогда… Что будет дальше, Досифей даже боялся себе представить.
Какой-то нищий оборванец с покрытой головой, так что почти не было видно его лица, заковылял к Досифею. Сейчас будет просить милостыню, подумал Досифей и отвернулся, делая вид, что не заметил попрошайку. После того как объявились русы, бездомных, молящих о пропитании, стало намного больше, чем обычно, но этот явно знал свое дело и промышлял им уже очень давно. А таким Досифей предпочитал ничего не давать. Он отошел в сторону, оставив того не у дел. «Найди кого-нибудь поглупее», – подумал Досифей.
Он снова огляделся, не обращая внимания на нищего, но Ансгара так нигде и не увидел. Все это было странно. Вчера варвар не пришел в условленное время, и Досифей, подождав еще на всякий случай, ушел домой, думая, что с Ансгаром уже разделались люди логофета или он скрылся из города, как-то прознав об опасности. Но поздно вечером, в то время, когда Досифей уже собирался ложиться спать, к нему пришел какой-то подозрительного вида человек, слишком уж похожий на уличного разбойника, чтобы не внушить опасения за свое имущество и даже за жизнь. К удивлению Досифея, этот человек передал ему просьбу Ансгара на следующий день снова прийти к Софии и ждать, пока он к нему не подойдет. Сначала Досифей испугался и не хотел приходить, думая, что это ловушка, которую, может быть, ему подстроили куриози, вынюхавшие о его связи с варваром. Но потом он все же решился, ведь тайна, ставшая ему известной, могла стоить очень дорого и, если бы все получилось, принесла бы ему немалое богатство.
В жизни Досифея было не так уж много места для счастья и радости. Он родился в семье мелкого писаря, среди бесчисленных братьев и сестер. Мать его после множества родов постоянно болела, пока не умерла. Все его детство прошло на грани голода, хотя отец как мог тянул на себе заботы о семействе. Именно благодаря ему Досифей освоил грамоту, а затем овладел искусством каллиграфии, с помощью которого с молодых лет мог сам зарабатывать себе на пропитание. Его братья, которые пренебрегали уроками отца, в итоге кончили плохо – кто разбойничал на улицах, пока не угодил в тюрьму, кто пошел в слуги, а кто просто спился и сгинул. Сестры, благо все были смазливые, хотя бы повыходили замуж, но мужья их звезд с неба не хватали. Досифей же мечтал о чем-то большем, но по печальному опыту отца знал, что для этого следует заручиться покровительством нужных людей.
Сменив за несколько лет трех господ, Досифей в конце концов попал к Маркелу, который сумел разглядеть в нем не только талантливого переписчика, но и переводчика. Два года Досифей провел в Антиохии, выполняя здесь поручения Маркела и заодно усваивая язык арабов, а когда вернулся, то получил от него необычное задание – препроводить нескольких северных варваров до Иерусалима. Путешествие выдалось долгим и трудным, да к тому же опасным. До сих пор Досифею время от времени снились дикие вопли пустынных разбойников, нападающих на него из темноты. Но зато когда он снова вернулся к Маркелу, то был им приближен и обласкан, получив достойную награду и надежное место при столь высокопоставленной особе. А перейдя к евнуху Самоне, Досифей и вовсе, казалось, мог не беспокоиться о своем будущем.
Но ему было неспокойно. Молодость ушла, здоровье было уже не то, что прежде, подняться выше, чем мелкий чиновник, он так и не смог, а семейная жизнь не задалась – дважды он сватался к девушкам своего круга и дважды получал отказ из-за того, что был недостаточно состоятелен. Обе они потом вышли замуж за чиновников, стоявших пусть и ненамного, но выше, чем Досифей. В итоге он вынужден был жить со своей прислужницей, а после того как она понесла, но вытравила плод, и он с досады прогнал ее, то и вовсе остался один. Теперь, оглядываясь назад, Досифей с горечью понимал, что жизнь его уже почти прожита, но в ней не было ничего по-настоящему стоящего. Как ни странно, но самые лучшие его воспоминания были связаны с тем временем, когда он в компании восьми варваров отправился в Иерусалим. И хотя ему многое довелось перенести на протяжении долгого пути, но было во время этого путешествия и многое такое, при мысли о чем на сердце становилось как будто теплее. Крепкая мужская дружба, свобода, приключения – за все прочие годы своей жизни Досифей не испытал и малой доли того, что в те пару лет.
Может быть, поэтому он так дружелюбно встретил Ансгара. А еще потому, что понял: это его последняя надежда как-то изменить свою жизнь и сделать ее более осмысленной. Золото, которое Досифей рассчитывал получить от русов, должно было стать залогом нового, на этот раз успешного, сватовства и наследством для потомства, которым он еще надеялся обзавестись. Если бы все получилось по задуманному и, умирая, он оставлял бы после себя обеспеченное семейство, тогда перед смертью Досифей мог бы сказать себе, что прожил жизнь не зря. Так, по крайней мере, он это себе представлял. И ради этой мечты он теперь рисковал головой.
Досифею совершенно случайно удалось подслушать разговор Самоны с его любимым евнухом Константином, из которого он понял, что русам готовится коварный дар. Во время переговоров их архонту и его ближним людям будет предложена трапеза, которая, конечно же, будет отравлена. В императорском дворце рассчитывали, что, лишившись своего предводителя, варвары уйдут. Но Досифея такое развитие событий совсем не устраивало, ведь тогда некому было бы заплатить ему за его услуги, а ведь сам этот секрет, как он справедливо полагал, должен был стоить немало. Продавая его, он одновременно спасал жизнь тому, кто должен был дать ему золото. Впрочем, теперь, когда за дело взялся логофет, Досифей уже сомневался, что ему вообще стоило ввязываться в эту затею. Ведь что проку от золота, если он будет мертв?
Досифей беспокойно огляделся, но Ансгара по-прежнему не было видно. Что ж, может, оно и к лучшему, снова подумал он. Во всяком случае, голова его точно останется на своих плечах. В конце концов, он и так достаточно рисковал, придя сюда во второй раз и бесцельно топчась тут у всех на виду. Пусть русы убираются восвояси! И Ансгар вместе с ними! Решив так, Досифей твердо уже намерился уйти, как вдруг снова увидел того назойливого попрошайку. Потряхивая несколькими выпрошенными у богомольцев оболами[74] в руках, он явно намеревался получить что-то и от Досифея. Досифей поморщился и постарался, ускорив шаг, прошмыгнуть мимо нищего, но тот бросился ему наперерез. Опешив от такой наглости, Досифей остановился и хотел было прогнать зарвавшегося бродягу, но тот приподнял покрывало с головы и сказал:
– Дай мне то, что обещал!
В чертах его лица Досифей нежданно для себя узнал своего знакомого варвара. Это был Ансгар, и он хотел сейчас же получить то, ради чего затевалась эта встреча. Тянуть было нельзя, ведь долгий разговор с нищим мог показаться подозрительным со стороны. Достав из мошны обол и протягивая его русу, Досифей тихо проговорил:
– Беги и передай своему господину, чтобы не вкушал трапезы.
Сказав так, ромей развернулся и пошел прочь. Дело было сделано, и вроде бы не было в нем ничего сложного, но отчего вдруг стало так тревожно на душе?
На Константинополь опустилась тьма, и все законопослушные граждане разошлись по своим домам, оставив улицы во власти разного рода лихих людей и ночной стражи. Небо заволокло облаками, так что свет луны и звезд не проникал сквозь них и не мог развеять мрак, царивший над городом. Это было лучшее время для того, чтобы бежать.
После того как Ансгар услышал слова Досифея, он понял, что должен как можно скорее покинуть столицу ромеев и попасть к конунгу. Во-первых, за ним и его сыном теперь должна была начаться настоящая охота, а во-вторых, надо было успеть сообщить Хельги об опасности. Но из-за угрозы нападения со стороны русов все городские ворота были закрыты и надежно охранялись. Просто так выйти за пределы Константинополя было невозможно, и Ансгар вновь обратился за помощью к Фоке. Тот сначала заупрямился и говорил, что не возьмется провернуть такое дело, из-за чего Ансгару пришлось заранее отдать ему часть обещанного золота. Оказавшись во власти чар этого колдовского металла, Фока обещал что-нибудь придумать. Он связался со своими собратьями по ремеслу из четырнадцатого региона[75], и среди них нашелся человек, способный все устроить.
Когда сын Вивианы, наконец, поделился тем, как именно предстоит выйти за стены, Ансгар поморщился, но согласился. Единственная возможность заключалась в том, чтобы спуститься в подземные катакомбы и пройти через клоаку, по которой городские сточные воды изливались наружу. Там их должен был ждать плот, на котором предстояло переправиться через Золотой Рог на другой берег, где стояло войско русов. Когда стемнело, Ансгар, Рунар и Стоян покинули свое убежище, где скрывались от лишних глаз, и в сопровождении Фоки направились в Петрион[76]. Идти приходилось крайне осторожно, чтобы не попасться страже. Наконец, когда дошли до северной стороны Пятого холма и остановились у цистерны Аспара[77], Фока сказал:
– Дальше я не пойду. Отдай мне мое золото. Пятнадцать солидов!
– Погоди, я ведь уже дал тебе пятнадцать монет, – возразил Ансгар, – осталось только десять, как уговаривались.
– Думаешь, тот человек согласился бесплатно вас проводить? Мне пришлось ему заплатить, и притом немало! Да и то только задаток, а как дело будет сделано, он потребует еще!
– Но у меня всего осталось десять солидов! Я не могу дать больше.
– Тогда я оставлю вас здесь, и сами ищите, как выбираться!
Ансгар вздохнул – как все-таки не вовремя в Фоке заиграла жадность!
– Золота больше нет, – сказал он, – но у меня есть много оболов.
– Не думаю, что там и на один солид наберется, – упрямился Фока.
– Хорошо, тогда вот – я дам тебе этот кинжал. Он стоит дорого, – скрепя сердце Ансгар протянул такой памятный и дорогой ему клинок в ножнах.
– О! Вот это другое дело! – обрадовался Фока. – Но напрасно ты думаешь, что я его продам! Я сохраню его в память о нашей дружбе!
«В память о нашей дружбе ты мог бы не просить у меня платы сверх меры», – подумал Ансгар, но не стал ничего говорить. Фока же, довольный своей добычей, тихонько свистнул. Из темного проулка появилась тень – это и был тот человек, который должен был вывести троицу за стены.
– Прощай, мой названый отец! И ты, мой названый брат, тоже прощай! Может, еще когда-нибудь встретимся! – сказав так, Фока махнул рукой и пошел прочь, скоро скрывшись во тьме ночных улиц.
Не говоря ни слова, человек-тень пошел вдоль цистерны, и Ансгар с Рунаром и Стояном поспешили за ним. Они дошли до какого-то низенького домишки, войдя в который увидели перед собой лестницу, ведущую вниз. Все это напомнило Ансгару тот случай, когда много лет назад Маркел выводил его с друзьями подземными ходами подальше от людей Игнатия. Они точно так же спустились вниз и начали плутать по длинным темным переходам, но теперь не поднялись обратно наверх, а опускались все ниже и ниже, пока не оказались среди потоков зловонных вод, несущих городские нечистоты за пределы города. Когда пришлось ступить в смердящую жижу, Рунар скривился, закрыл рот и нос рукой – даже в сумраке подземелья было видно, насколько ему тошно. Стоян в отличие от него прыгнул в сточные воды даже с каким-то весельем. Что касается Ансгара, то он предпочитал вовсе не думать о том, во что по пояс погрузилось его тело, а просто старался не отставать от своего проводника. Тот передвигался с поразительной скоростью, и было понятно, что он нередкий гость в катакомбах и прекрасно знает, куда ведут все ходы.
Когда вонь стала совсем нестерпимой и Ансгар почувствовал, что еще немного – и он просто не сможет дышать, вдруг откуда-то дохнуло свежестью. Они почти достигли своей цели, но теперь предстояло самое отвратительное. Человек-тень остановился у низкого прохода, наполненного отходами почти до самого верха. Именно через него они должны были пройти, чтобы оказаться с другой стороны стены.
– Придется немного замараться, – предупредил человек. Он опустился так, что смрадный поток достиг его подбородка, и полез через проход.
– Отец! – взмолился Рунар.
– Ничего, сын, там отмоемся, – попытался успокоить его Ансгар.
Тем временем Стоян без лишних раздумий нырнул вслед за проводником.
– Вот видишь, и ты сможешь! Вперед!
Ансгар опасался, что, если пойдет первым, Рунар так и останется внутри. Только когда сын, преодолев отвращение, опустился и полез в проход, Ансгар отправился за ним. Этот путь был совсем коротким, ведь со стороны Золотого Рога стены были тоньше, чем в других местах, но и он показался Ансгару, а тем более Рунару, невыносимо долгим. Когда они, наконец, вынырнули у подножия стены рядом с самой кромкой залива, то первым делом бросились смывать с себя грязь.
– Глупые! Здесь та же вода, что и внутри! – шикнул проводник. – Не теряйте время понапрасну, иначе вас заметят со стены. Вот плот, залезайте и плывите на ту сторону.
То, что проводник назвал плотом, представляло собой несколько кое-как связанных досок, на которых и одному человеку было бы трудно удержаться – не то что троим. Ансгар в недоумении уставился на проводника. Тот только развел руками:
– Я и это с трудом раздобыл.
Хотел ему Ансгар сказать по-гречески пару крепких слов, которые успел выучить, но тут откуда-то сверху раздались голоса.
– Скорее! Нас заметили! – забеспокоился проводник и укрылся в проходе, через который они только что вышли.
Просвистела стрела и упала совсем рядом, чиркнув о лежавший на берегу камень. Плюнув со злости, Ансгар взялся за плот и вместе со Стояном спихнул его в воды залива.
– Полезай! – велел он сыну.
Рунар кое-как взобрался на плот, и тот сразу просел. Когда залез Ансгар, то чуть не перевернулся вместе с сыном. А когда к ним присоединился Стоян, плот пошел ко дну.
– Ничего! – вынырнув, закричал Ансгар. – Будем просто держаться за него и так доплывем!
Втроем они ухватились за плот и принялись грести. Вдруг плот приподнялся. Не понимая, что происходит, Ансгар оглянулся и увидел Стояна – тот лежал на воде вниз лицом, а из спины у него торчала стрела.
– Проклятье! – ругнулся Ансгар и принялся грести сильнее.
Вскоре они оказались на безопасном расстоянии. Днем их, конечно, расстреляли бы из луков, но ночью стража могла видеть только то, что происходит у самой стены. Ансгар посмотрел на север – там горели редкие огни. Это был лагерь воинства русов. Надо было постараться как можно скорее добраться туда.
Уже светало, когда выдохшиеся, вымокшие и продрогшие Ансгар и Рунар выползли на берег. Их тут же окружил десяток воинов с оружием наперевес.
– Это еще кто такие? – спросил один из них другого на словенском языке. – Смотри, какие чумазые!
– Эти греки, поди, совсем в баню не ходят! – ответил второй.
– Мы не греки, – устало проговорил Ансгар.
– Ух ты! Гляди-ко! По-нашему лопочет! А кто ж ты такой будешь?
– Меня зовут Ансгар, а это мой сын Рунар. Мы служим князю Вольге.
– А не брешешь? Чего ж вы с той стороны приплыли?
– Мы исполняли волю князя! – прохрипел Ансгар, теряя терпение. – Отведите нас к нему!
– Ишь ты, чего захотел! Я сначала у нашего сотника спрошу, что с вами делать, а там поглядим!
– Так спрашивай своего сотника скорее! – Ансгар с такой яростью уставился своим единственным глазом на воина, что тот заробел.
– Да ты не серчай! Сейчас побегу да спрошу! Ведите-ка их, други, в стан.
В окружении стражи Ансгар и Рунар побрели к лагерю. Завидев костры, они явно приободрились, но не успели даже чуть-чуть согреться, как с выпученными от испуга глазами прибежал тот воин, с которым Ансгар говорил на берегу, и, запинаясь от волнения, сказал, что князь их ждет к себе немедля. Пришлось снова вставать и идти, благо было недалеко.
Когда они вошли в княжеский шатер, Хельги был не один – с ним были ярлы, большинство которых Ансгар прежде не знал. Не таясь от них, конунг сразу без лишних околичностей спросил:
– Зачем ушел из города? Есть вести?
– В городе нам оставаться было нельзя, ромеи догадались, кто мы, – ответил Ансгар, – и вести у нас есть.
– Так говори!
– Один ромей, которому я обещал золото, узнал, что предложенную трапезу нельзя вкушать.
– Предложенную трапезу?
– Да, так он сказал.
– Что ж, очень хорошо. Я догадывался, что ромеи попытаются что-нибудь такое учудить. Спасибо тебе за твою службу. Вот, возьми.
Хельги протянул меч в ножнах.
– Домарбранд! – обрадовался Ансгар. – Но как он?..
– Болгары прислали. Это не награда. Меч твой, бери! Награда будет после. Ни тебя, ни сына твоего не обижу. А где толмач ваш? Погиб?
– Да, этой ночью, когда выбирались из города, в него попали стрелой со стены.
– Значит, умер с честью, – изрек Хельги, – а вам бы теперь отдохнуть. Да и вымыться и переодеться не мешало бы.
Уже уходя, на пороге шатра, Ансгар обернулся и спросил:
– А что насчет золота, которое я обещал тому ромею?
Хельги внимательно посмотрел на него, потом как-то недобро ухмыльнулся и сказал:
– Не думаю, что ему понадобится золото.
И тогда Ансгар понял, что погубил Досифея.
Переговоры между русами и ромеями поначалу шли тяжело. В какой-то момент ромеи предложили князю Вольге и его ближним людям отведать богатой трапезы, включавшей в себя множество диковинных блюд, которых северные люди прежде никогда не изведывали. Но, несмотря на все уговоры, князь, помня предостережение Ансгара, решительно отказался. После этого, когда при дворе басилевса Леона поняли, что истребить верхушку воинства русов так просто не удастся, ромеи стали покладистее, и переговоры пошли легче, так что скоро был заключен договор.
Хельги добился всего, чего хотел. Отныне ромеи не смели притеснять русских послов, как случалось прежде, а должны были встречать их со всем уважением и полностью содержать за свой счет, давая снеди столько, сколько те попросят. Так же и русским купцам теперь полагалось давать, когда будут в Константинополе, снеди на полгода – хлеба, вина, мяса, рыбы, плодов и всего, чего ни попросят. Торговать они притом могли, сколько хотят, не платя никаких сборов. А когда послы или купцы будут покидать Константинополь, то ромеи теперь должны были давать им в дорогу все что потребуется – якоря, паруса, канаты, снедь и прочее. Сверх того, басилевс согласился ежегодно платить князю немалую дань.
Но, конечно, простых воинов больше волновало, какую дань ромеи дадут прямо здесь и сейчас и сколько каждому из них достанется. И когда им стали известны условия, никто не остался в обиде. Хельги удалось добиться согласия, чтобы ромеи дали по двенадцать гривен на каждого воина, и к тому же нещадно их обманул, сказав, что с ним пришло по сорок мужей на двух тысячах кораблей. Когда Ансгар узнал об этом и попытался сосчитать, сколько же это получается, то даже не смог представить себе размер дани. Это явно было намного больше, чем те два сундука золота из казны Аскольда, которые он когда-то нашел. Впрочем, дань ромеи давали не только золотом, но и серебром, а также тканями и другим товаром. И вот получилось так, что каждый воин получил свои двенадцать гривен, а все, что осталось сверх этого, Хельги оставил себе. Впрочем, потом он раздал большую часть среди своих ближних людей. Ансгару и Рунару конунг за верную службу дал их долю в двойном размере – по двадцать четыре гривны.
Когда ромеи приняли все условия русов, Хельги обещал увести свое войско и строго указать русам никогда не бесчинствовать в землях басилевса. В довершение договора обе стороны принесли клятвы. Ромеи клялись распятым Богом, а русы своими богами. Большинство среди них были вендами, поэтому они клялись Перуном и Велесом. Нордманов было немного, и Хельги разрешил им вовсе не клясться, если они не хотят. Все равно ромеи не могли уследить за всеми. Ансгар не преминул воспользоваться таким послаблением и на клятву не явился, так же как и его сын.
Когда все вопросы были улажены и оставалось только получить от басилевса сполна оговоренную дань, а войско начало готовиться к обратному пути, русы столковались с ромеями, что те будут пускать их в город, чтобы подивиться на его красоту и величие. Условились, что каждый раз в Константинополь будут заходить не больше пятидесяти русов без оружия и по городу их будет сопровождать приставленный к ним человек. Ансгару удалось добиться у Хельги разрешения быть в числе первых.
Ансгар и Рунар взошли на корабль, который должен был перевезти их через Золотой Рог назад в Константинополь. Странное чувство охватило обоих при мысли, что теперь они могут открыто вернуться туда, где прежде им приходилось скрываться под личиной паломников и откуда им в конце концов пришлось бежать под покровом ночи. Теперь опасаться было нечего, между русами и ромеями установился мир, и недавние враги империи теперь стали гостями ее столицы. Переправа заняла совсем немного времени и не шла ни в какое сравнение с тем, что им пришлось пережить, когда они в прошлый раз пересекали залив на утлом плоту. Они высадились у ворот Петриона, где их встретил какой-то долговязый грек – именно ему поручено было сопровождать северных варваров в городе. Ансгару проводник был не нужен, он и сам легко мог бы показать своим товарищам Константинополь, а может быть, даже лучше справился бы с этой задачей. Но таковы были условия соглашения, и русам дозволялось гулять только там, где их проведут.
Впрочем, Ансгар рассчитывал, что ему хотя бы на малый час удастся улизнуть. Он хотел отыскать Досифея и отдать ему обещанное золото. Хельги, вопреки просьбам Ансгара, ничего для ромея, сообщившего такие важные сведения, не дал, и Ансгар нес ему свою собственную долю дани. Он решил, что исполнит свое обещание, данное Досифею, даже если конунг будет против этого. К тому же ему золото было не особенно-то и нужно, ведь он давно понял, как мало оно на самом деле стоит. Его только не оставляла тревога после слов Хельги, будто золото Досифею не понадобится, он чувствовал, что дело плохо, но не хотел верить своему предчувствию, а хранил надежду на лучшее. Однако его ждало горькое разочарование.
Не успели они дойти до северной Месы, как на одной из торговых площадей Рунар дернул отца за рукав.
– Смотри, – сказал он сдавленным голосом.
Ансгар повернул голову в ту сторону, куда показывал сын, и увидел Досифея. Его обнаженное тело, покрытое множеством ран, было привязано к столбу. Он был мертв. И он был не один. Рядом стояло еще несколько столбов с мертвецами – в них Ансгар узнал Фоку и всех его приятелей, которые помогали ему бежать из города. Среди них не было только того человека, что вывел их за стены. Наверное, укрылся в подземельях, подумал Ансгар.
Долговязый грек заметил, что варвары обратили внимание на казненных, и поспешил объяснить:
– Эти люди предали нашего басилевса и нашу империю, поэтому их постигла такая участь. Басилевс бывает жесток, но он всегда справедлив, и смертью караются только те, кто действительно того заслужил.
Сказав так, грек пристально вгляделся в лица двух русов, которые проявили наибольший интерес к мертвым. Ансгар не сомневался, что их неспроста повели этой дорогой, а нарочно привели к казненным. И теперь этот гнусный грек смотрел, как поведут себя русы, когда увидят печальный конец людей, которые им прежде помогали. Ансгару было жаль старого знакомого Досифея и еще больше было жаль сына Вивианы – пусть разбойника, но славного и еще совсем молодого паренька. Грустнее всего было то, что они остались бы живы, если бы не связались с Ансгаром. Наверно, это и хотел увидеть грек в лицах русов – грусть, разочарование, удивление, страх. Но Ансгар не собирался радовать его и тех, кто за ним стоял. Лицо его осталось совершенно бесстрастным, он смотрел на мертвых, словно видел впервые и ему не было до них никакого дела. Рунару оказалось труднее сдержать себя, и он крепко выругался. Однако грек владел только вендским языком, а северного не знал и вряд ли понял, что хотел сказать Рунар.
После того грек еще долго водил русов по городу, но Ансгару уже было все равно, и он безучастно бродил в окружении своих товарищей, не обращая внимания на все эти храмы, дворцы, форумы и акведуки. Все это он уже видел не раз. Теперь Ансгар хотел только одного – поскорее покинуть столицу ромеев и больше никогда сюда не возвращаться. Тот же настрой царил и в душе Рунара. Вдвоем они с трудом дотерпели до конца дня, когда, наконец, вернулись на корабль и снова переплыли через Золотой Рог. Оказавшись на другом берегу, Ансгар еще раз взглянул на столицу ромеев – Константинополь, Новый Рим, Царьград, Миклагард – величайший город на земле, поражавший воображение своей красотой и богатством, но и таящий в себе самые презренные и подлые стороны жизни. Ансгар прекрасно понимал, почему ромеи считают обитателей северных стран варварами, стоящими неизмеримо ниже, чем жители их империи. Но маленькие деревянные городки, затерянные в бескрайних лесных просторах, были ему в тысячу раз милее, чем эти бездушные каменные стены.
С востока дул легкий ветерок, поднимая невысокие волны. Ударяясь о борта русских кораблей, они разлетались мелкими брызгами. На западе был хорошо виден песчаный берег, над которым с громкими криками летали чайки. С неба струился мягкий теплый свет солнца, и лишь изредка набегали облака, роняя вниз свою тень. Пахло морем – соленой водой, водорослями и рыбой. Было хорошо. Князь Вольга с победой и богатой добычей возвращался в Киев, покрыв свое имя неувядаемой славой. Его многоплеменное войско добыло себе чести, с которой не стыдно было теперь вернуться в родные селения. К тому же каждый воин получил свою долю добычи. На всех кораблях царило благодушие и веселье.
Но Рунар отчего-то был невесел. Что-то долило его, и он все время супил брови и морщил лоб, размышляя о чем-то своем. Ансгар догадывался, что беспокоило сына, и пытался отвлечь его от тяжелых мыслей, но Рунар не смеялся над его шутками, вполуха слушал его рассказы и как будто даже сторонился, как это было в первое время после возвращения Ансгара из франкских земель. Тогда он решил поговорить с ним откровенно и, улучив момент, прямо спросил:
– Ты отчего все время такой смурной?
Рунар не стал запираться и честно ответил:
– Я мечтал увидеть своими глазами Миклагард, и моя мечта сбылась, но теперь я думаю, лучше бы мне его не видеть.
– Почему? – спросил Ансгар, хотя уже понимал, в чем причина.
– То, что мы там делали… Все эти тайные дела… Помнишь, как мы нырнули в сточные воды? Вот так же и все, что мы свершили, – я чувствую себя, словно по уши погрузился в скверну, но от нее не отмыться так, как мы отмылись от обычной грязи.
– Мы сделали важное дело, – возразил Ансгар. – Благодаря тому, что нам удалось узнать, конунг и его ярлы остались живы, а поход завершился победой. Разве лучше было бы, если бы коварство греков не раскрылось и их подлый замысел исполнился?
– Нет. Конечно, нет, – мотнул головой Рунар, – но я вспоминаю того соглядатая, которого задушили, хотя он был беспомощен, связан по рукам и ногам. И вспоминаю Фоку на столбе. И твоего друга Досифея…
Ансгар нахмурился.
– Думаешь, мне не жаль Досифея и Фоку? Да и тот куриози – думаешь, мне так хотелось его смерти? Но по-иному было нельзя. Когда берешься за опасное дело, будь готов, что увидешь смерть. За свою жизнь я видел великое множество смертей и сам, своей рукой, погубил стольких, что уже сбился со счета. Я терял друзей и часто винил в том самого себя. Но потом я понял, что так уж устроен этот мир, – люди всегда будут убивать друг друга, тут ничего не изменишь. И что тогда проку забивать себе голову мыслями о том, что не в твоей власти?
– В нашей власти убить или сохранить жизнь.
– Само собой! Это так, тут не поспоришь, – согласился Ансгар, – но тогда ты пошел не по тому пути! Если не хочешь никого убивать, тебе стоило бы уйти подальше от людских глаз и жить в лесу простым бондом.
– Ты не понял меня, отец! – возразил Рунар. – Дело не в том, что я не готов видеть смерть. Но мне тошно оттого, что нам пришлось быть подлыми! Я готов встретиться с врагом лицом к лицу в честном бою, но я не хочу, чтобы моих врагов кто-то душил по моему слову, и не хочу вовлекать людей в такие дела, за которые их потом предают позорной казни!
Ансгар с тоской посмотрел на своего сына – когда-то и он был таким и думал схожим образом. «Ничего, Рунар, – подумал Ансгар, – со временем твое сердце зачерствеет так же, как и мое».