Стоя вместе со своими товарищами перед лицом правителя Иерусалима – эмиром, как его называли местные, – Ансгар чувствовал себя неуютно. При входе в город у них отобрали оружие, и без Домарбранда ему казалось, что в любой момент на него могут напасть и попытаться убить, а ему нечем будет ответить. Он был беззащитен перед волей эмира, но, как бы ни было тяжело внутренне переносить эту зависимость, приходилось с ней мириться. Сарацины уже более двух веков правили на Святой земле, и иного пути попасть в Иерусалим, кроме как следовать их правилам, не было.

Эмир, мужчина средних лет, с широким лицом, покрытым черной с проседью бородой, длинным носом и черными глазами под густыми бровями, полусидел-полулежал на тахте, поставленной на поднимающееся ступенями к вершине возвышение, и лениво поглядывал сверху вниз на диковинных гостей. Он был одет в блистающую белизной рубаху, поверх которой был накинут обшитый золотыми нитями халат с объемными – в три пяди – рукавами, стянутый на выпирающем животе шелковым поясом. На голове эмира было намотано широкое белое полотнище, как это было принято у сарацин. Они называли это «имама». Посередине имама была украшена драгоценным камнем в золотой оправе. На ногах эмира были надеты сафьяновые туфли с загнутыми носками. Его пальцы на обеих руках были унизаны золотыми и серебряными кольцами и перстнями.

Покой эмира охраняли четыре воина грозного вида, стоявшие по двое с каждой стороны. В руках у них были наготове тяжелые палицы, от вида которых Ансгар с особой грустью вспоминал свой меч. Вдоль стен стояло еще множество людей, но на них он не обращал особого внимания, понимая, что от них ничего не зависит и единственный человек, с которым стоит иметь дело, это эмир. Впрочем, правитель Иерусалима не стал говорить с северными варварами напрямую. Вместо него вперед выступил сгорбленный старик с длинной редеющей и белой, как одежды эмира, бородой и, щурясь на иноземцев подслеповатыми глазами, произнес на чистом греческом языке:

– По воле эмира Египта Абу аль-Джейша Хумаравейха, сына Ахмеда, сына Тулуна, и с соизволения великого халифа аль-Мутамида Алаллаха, да продлит Всевышний его годы, эмир города Храма, защитник истины, попечитель о сиротах, гроза неверных, милостивый к страждущим, славнейший и благороднейший Джафар, сын Сулеймана, хочет знать, кто вы такие и откуда пришли в наш священный город?

– Меня зовут Ансгар, а это мои друзья – Ивар, Болли, Гуннар, Хьярви, Трюггви и Торольф. Все мы из страны, которая находится на севере далеко отсюда.

– Из Куявии? – заинтересовался старик.

– Нет, – ответил Ансгар, догадавшись, что речь идет о Киеве.

– Из Славии?

– Нет.

– Так откуда же? – растерялся старик.

– Еще дальше на север, за морем, – пояснил Ансгар, – на моем языке наша страна называется Нордланд, и в ней есть разные земли. Я из той, что зовется Гёталанд, из восточной ее части, из леса Тюлоскуг. Там моя родина.

Старик, как смог, перевел услышанное эмиру и снова обратился к варварам:

– А этот восьмой человек, кто он? Он не похож на вас. Он скорее похож на грека!

– Так и есть, – кивнул Ансгар, – его зовут Досифей. Он помог нам добраться сюда из Никеи.

Старик снова перевел на язык сарацинов, после чего благодушно-ленивое выражение исчезло с лица эмира, и он проговорил что-то очень сердитое.

– Мой повелитель желает знать, значит ли это, что вы пришли сюда как люди императора греков? – Старик перевел дух и, верно, уже от себя добавил: – У нас совсем недавно была война с греками, и нам здесь не нужны их соглядатаи.

– Мы вовсе не соглядатаи, – резко возразил Ансгар, – мы прибыли в Константинополь как послы, но нас там встретили враждебно и причинили много обид. Нам пришлось спасаться бегством, чтобы сохранить свои жизни.

– Похоже на греков, – вставил старик.

– Но среди них были и те, кто готов был помочь нам, даже рискуя своей жизнью, как Досифей.

Выслушав перевод, эмир как будто успокоился и уже мягче задал следующий вопрос. Язык сарацин был не похож ни на один из тех, что Ансгар слышал прежде, и, хотя он уже несколько месяцев назад пересек границу между двумя странами, но к его звучанию еще не привык. Старик тем временем продолжал переводить:

– Мой повелитель разделяет ваше возмущение коварством греков и просит рассказать, трудно ли вам было покинуть их землю и долог ли был ваш путь сюда. Особенно же его интересует, не довелось ли вам встретиться с какой-нибудь несправедливостью с тех пор, как вы оказались на землях ислама.

– Наше путешествие было долгим и заняло целый год, – ответил Ансгар, – нам приходилось скрываться и идти тайными тропами, на которых нас поджидали разного рода опасности, исходившие как от людей, так и от природных сил. На этом пути мы потеряли одного из наших друзей, погибшего по воле судьбы от несчастного случая в горах. Однако, – тут Ансгар постарался изобразить на своем лице что-то похожее на благодарность, – стоило нам выйти за пределы владений басилевса и оказаться в землях, подвластных эмиру Египта, как наш путь стал намного легче, безопаснее и приятнее. Где бы мы ни проходили, мы не сталкивались с несправедливостью.

Выслушав перевод слов Ансгара, эмир довольно кивнул, что-то сказал, обратившись к остальным людям, находившимся в зале, и те радостно загомонили, стали возносить руки к небу, а некоторые принялись усиленно кланяться. Эмир немного помедлил, видимо, как заметил Ансгар, наслаждаясь тем, что происходит, потом слегка приподнял руку, и все тут же замолчали, а он вновь обратился к путникам:

– Мой повелитель желает знать, для чего вы прибыли в наш священный город? Вы люди Книги и почитаете Ису? Хотите поклониться тому месту, где ромеи предали его смерти? Или вы чтите Пророка и исповедуете единственно истинную веру?

– Мы знаем, чему учат христиане, но сами мы не христиане, – осторожно отвечал ему Ансгар, – что же до веры, которую исповедуют жители этой страны и защитником которой служит благородный эмир Джафар, сын Сулеймана, то нам она известна плохо, потому что мы слишком мало времени здесь провели.

– Кто же вы тогда? Идолопоклонники? Зачем вы явились сюда? Может быть, вы готовы принять наше учение?

– Нет, мы не идолопоклонники, мы чтим наших богов, как завещали нам наши предки, – произнес Ансгар и, сообразив, что, может быть, его слова не понравятся эмиру, добавил: – Но, если твоему повелителю будет угодно, мы готовы выслушать ваших жрецов, чтобы они поведали нам о вашей вере. Но, по правде говоря, истинная причина нашего прибытия сюда заключается в другом – я ищу своего брата.

– Почему вы думаете найти его в городе Храма?

– Дело в том, что он стал христианином и решил посетить этот город, чтобы поклониться местам, священным для его новой веры.

На лице эмира проявилось неудовольствие, но говорил он как будто без вражды. Старик продолжал переводить его слова:

– Почему твой брат стал христианином вместо того, чтобы принять истинную веру? Впрочем, эмир Египта Абу аль-Джейш Хумаравейх, сын Ахмеда, сына Тулуна, и эмир города Храма славнейший и благороднейший Джафар, сын Сулеймана, не препятствуют людям Книги, которые приходят в город Храма с благочестивыми целями, если только они ведут себя подобающим образом. Назови имя своего брата, и мой повелитель постарается помочь тебе найти его.

Ансгар обрадовался, но внешне сохранял спокойствие и размеренно отвечал:

– Почему мой брат стал христианином, мне неведомо, потому что в то время меня не было с ним рядом. Зовут его Агнар, но он может называть себя своим новым христианским именем – Николай.

Выслушав перевод слов Ансгара, эмир подозвал к себе одного из тех людей, что толпились вдоль стен, и о чем-то спросил его. Тот что-то быстро ответил ему, подобострастно глядя в лицо. Эмир, нахмурившись, махнул рукой, отпуская его, и снова заговорил, а старик переводил:

– Мой повелитель говорит, что такой человек действительно приходил в наш священный город, но он вел себя возмутительно, вершил бесчинства и потому уже год сидит в заточении.

– Но что он сделал? – воскликнул, не сумев сохранить спокойствие, Ансгар.

– Он хулил истинную веру и нанес немалый ущерб имуществу достойнейших людей нашего города. За его поступки ему полагалась бы смерть, однако мой повелитель проявил великую милость и сохранил ему жизнь.

– Можно ли освободить его? – с надеждой спросил Ансгар.

– Это возможно только в двух случаях – либо он отречется от своих заблуждений и примет истинную веру, либо возместит весь тот ущерб, который нанес, и уплатит штраф. Твой брат упорствует и не хочет принять истинную веру, а средств, чтобы уплатить причитающееся, у него нет. Мы надеялись, что кто-то из числа христиан заплатит за него, но пока что никто не согласился. Если и ты, его брат, не сможешь уплатить за него долг, то мы вынуждены будем продать его в рабство.

– Сколько же он должен?

Эмир снова подозвал человека, о чем-то тихо с ним переговорил и обратился к старику, а тот провозгласил:

– Твой брат должен уплатить в казну эмира города Храма тысячу динаров.

– Тысячу?! – едва не закричал Ансгар. – Динар – это ведь золотая монета, верно? Тысяча динаров – это же целое состояние! Даже у эмира Куявии нет столько золота! Как мог простой муж, такой, как мой брат, столько задолжать?

– Как уже сказал мой повелитель, твой брат вел себя крайне безрассудно.

Ансгар посмотрел на своих друзей, посмотрел на Досифея, но они только беспомощно разводили руками и пожимали плечами.

– Верно ли я понял, что уплатить долг вы не можете? – осторожно спросил старик. – И я могу сказать об этом своему повелителю?

Ансгар, все еще ошарашенный неслыханным числом монет, которые должен был уплатить его брат, только молча кивнул. Тогда старик повернулся к эмиру и обратился к нему на языке сарацин. Эмир выслушал, потом долго молчал, поглаживая свою бороду, и наконец стал говорить. Говорил он долго, размеренно, и чем дольше говорил, тем сильнее вытягивались лица людей, стоявших у стен. Ансгар это заметил и насторожился, хотя и не понимал, что бы все это могло значить. Когда эмир закончил говорить, старик снова повернулся к нордманам. Он выглядел озадаченным и, кажется, не знал, с чего начать. В конце концов он произнес следующее:

– Моему повелителю очень жаль, что вы не можете заплатить за того человека, однако он готов оказать вам милость и отпустить его, но только при условии, что вы окажете ему одну услугу. Дело в том, что не так давно в город Храма из Мекки должна была прибыть святыня – одна из ценнейших, что есть на земле, – но недалеко от города на караван, перевозивший эту святыню, напали разбойники и похитили ее. Ужасная весть о таком несчастье повергла в отчаяние не только моего повелителя, но и эмира Египта Абу аль-Джейша Хумаравейха, сына Ахмеда, сына Тулуна, и великого халифа аль-Мутамида Алаллаха, да продлит Всевышний его годы, а вместе с ними и всю умму[42]. Проклятые разбойники объявились в окрестностях города Храма совсем недавно. По слухам, ими верховодит человек по имени Нариман, из чего можно заключить, что он перс. Говорят, он учит своих приверженцев какому-то гнусному учению, отвергающему истинную веру и порочащему имя не только Пророка, но и самого Всевышнего. Ноги таких нечестивцев не должны топтать священную землю, и потому мой повелитель пытался направить против Наримана своих воинов, но трусливые разбойники спрятались от них – наверно, у них есть где-нибудь тайное логово. Проклятый Нариман не хочет вступать в бой, он нападает только тогда, когда видит перед собой беззащитную жертву. Теперь все караваны идут в сопровождении воинов, и разбойники затихли. И это было бы хорошо, если бы великая святыня не оставалась в их нечестивых руках. Чтобы вернуть ее, надо каким-то образом проникнуть в разбойничье логово. Глядя на вас, мой повелитель видит сильных и смелых людей и думает, что именно вы могли бы совершить это благое дело. Если вы вернете святыню, мой повелитель не только простит долг вашего брата и друга и отпустит его, но еще и наградит вас.

– Но что это за святыня? – спросил озадаченно Ансгар. – И как нам найти логово разбойников, если даже вы не знаете, где его искать? А мы люди пришлые и без проводников сами заблудимся.

– Мой повелитель хочет попробовать выманить разбойников. Для этого он снарядит караван, который не будет охраняться. С этим караваном пойдете и вы. Что же касается святыни, то речь идет об одном из самых ценных свидетельств жизни Пророка – волосе из его бороды.

– Волосе из бороды?! – не сдержавшись, крикнул Ансгар. – Вы хотите, чтобы мы нашли в тайном логове разбойников посреди пустыни волос из бороды?

– Ты и твои друзья – идолопоклонники, и вы просто не можете понять всей святости этой реликвии! – строго ответил ему старик, которому, кажется, не понравилось, что Ансгар говорил без должного почтения о таких дорогих сердцу каждого правоверного мусульманина вещах. – Но ты не думай, что это просто волос и можно выдрать свой собственный вместо него и принести сюда. Нет! Волос из бороды Пророка запечатан в драгоценном сосуде, потому что лишь самые достойные из людей могут к нему прикоснуться. И тебе, если найдешь этот сосуд, ни в коем случае нельзя распечатывать его! Ты должен принести его в целости и сохранности!

Окончательно сбитый с толку Ансгар только и смог, что промолвить:

– Дозвольте мне обсудить все с моими друзьями. И еще я хотел бы увидеть своего брата.

Выслушав ответ эмира, старик сказал:

– Мой повелитель ждет вашего ответа завтра утром! От этого будет зависеть, увидишь ты брата или нет.

* * *

– Брат мой! – горестно воскликнул Ансгар. Тяжело было видеть ему Агнара в заточении – за решеткой, с оковами на ногах. Нерадостной получилась их встреча спустя долгих восемь зим. Агнар сильно изменился. Он отощал, и без того худое лицо его вытянулось еще сильнее. Борода, прежде ухоженная, теперь грязная и всклокоченная, топорщилась во все стороны словно старая щетка. Волосы на голове его явно поредели и росли длинными слипшимися космами. Черные отросшие ногти и струпья на коже делали Агнара похожим на живого мертвеца – драуга.

– Ансгар! – прохрипел старший брат, и стало заметно, что во рту его не хватает многих зубов. – Как ты здесь оказался?

– Я искал тебя, – голос Ансгара дрогнул, на глаза навернулись слезы. – Я так долго искал тебя! Ведь я обещал!

– Но что ты здесь делаешь? Неужели ты тоже?..

– О, нет-нет, – поспешил успокоить старшего брата Ансгар, – не переживай! Моей свободе ничто не угрожает. Я пришел навестить тебя и сказать, что скоро ты будешь свободен. Мне придется для этого кое-куда съездить, но, надеюсь, я скоро вернусь, и тогда мы снова будем вместе!

– Хорошо, – проговорил Агнар, – хорошо, что ты свободен. Пусть так будет и впредь! Не рискуй из-за меня своей головой! Оставь меня здесь, я готов принять свой удел.

– Что ты такое говоришь! – воскликнул Ансгар. – Я ни за что не оставлю тебя здесь, слышишь?! Говори что хочешь, но я освобожу тебя!

– Брат! – Глаза Агнара стали мокрыми. Он протянул руки, и они обнялись через решетку. От Агнара несло давно не мытым телом, от чего у Ансгара даже защипало в носу, но в эту минуту такие пустяки не имели значения.

– Но как же тебя угораздило? – вопросил Ансгар, задыхаясь от волнения и с трудом выговаривая слова.

– Так уж получилось, – грустно улыбнувшись, отвечал старший брат, – просто я пришел сюда, в этот священный город, где когда-то принял за нас страдания Господь наш Исус Христос и где вознесся Он на небеса, и увидел, что нечестивые агаряне владычествуют здесь, оскверняют святые места, оскорбляют и унижают моих единоверцев. Сердце мое наполнилось праведным гневом, и не удержался я – обрушил весь свой гнев на сарацин!

– Представляю, что ты им тут устроил! – усмехнулся Ансгар.

– О да! Я им показал, чего стоят настоящие христиане! Но в конце концов они одолели меня, и вот я здесь… Теперь они требуют от меня каких-то денег, которых у меня, конечно, нет. То золото, что взяли мы из казны Аскольда, я давно истратил, да его бы и не хватило. Вообще же я готов принять муку за веру, и если Божьей волей суждено мне умереть здесь, то я буду только рад, ведь тогда я могу надеяться, что душа моя получит прощение за мои грехи и вознесется в рай!

– Во-первых, – строго изрек Ансгар, – я уже сказал, что не оставлю тебя здесь, хочешь ты этого или нет! А во-вторых, скажи мне честно, стоило ли оно того? Неужели ты в самом деле стал таким истовым христианином, что готов умереть за свою новую веру?

– Тебе, конечно, трудно это понять, – Агнар наморщил лоб, говорил сосредоточенно, и видно было, что все это для него совсем не шутка. – Скажи мне кто в прежние времена, что я стану христианином, то я и сам, наверно, не поверил бы. Но случилось так… Дело в том, что, когда мы были в Никее, я встретил там одну девушку. Ее звали Мария. Она мне очень приглянулась, ну знаешь, как это бывает, – тут Агнар изобразил что-то похожее на улыбку, – но она оказалась совсем не такой девой, чтобы поразвлечься. Она была неприступной, а мне все сильнее хотелось быть с ней. Я полюбил Марию, но она сказала, что не может быть со мною, потому что я язычник. Тогда я согласился креститься и венчаться с ней по закону, как это принято у христиан. Сначала я просто думал, что так я добуду ее, а прочему не придавал значения. Но потом она стала меня учить, я, чтобы угодить ей, ходил с ней в церковь, и там был священник – он тоже учил меня. И в конце концов я все понял, истина открылась мне, и я принял Христа всей душой!

– Где же теперь твоя жена? – спросил Ансгар и тут же пожалел об этом – такое страдание проявилось на лице старшего брата.

– Она умерла, – тихо ответил Агнар, – она понесла от меня, но, когда пришла пора ей разрешиться от бремени, она не снесла родовых мук и умерла, а вместе с нею и наше дитя.

– Мне жаль, – сочувственно проговорил Ансгар.

– Я сначала горевал, но потом понял, что душа Марии и душа нашего ребенка вознеслись на небо, в рай, и теперь пребывают в вечном блаженстве. Для меня же их смерть стала испытанием моей веры, я впал в уныние и едва не отрекся от Христа. Но тот священник, что крестил меня, раскрыл мне глаза и объяснил, что к чему. Я понял, что не только не должен отчаиваться и отворачиваться от Бога, но, наоборот, должен посвятить остаток своих дней служению Ему. Первым делом я решил поклониться святым местам, где жил, творил чудеса и принял за нас муки и смерть Исус Христос, ну а дальше, ты знаешь, что произошло.

– Странно все это слышать, – задумчиво проговорил Ансгар, – ты прав, мне трудно принять перемены в тебе, и, если бы я не прожил некоторое время среди христиан, я едва бы понял, о чем ты вообще говоришь. Но ты мой брат, я все равно тебя люблю.

– Любовь – это и есть Бог, – заметил Агнар.

Ансгар внимательно посмотрел на старшего брата, но потом все-таки решил поделиться тем, о чем давно хотел сказать ему:

– Ты знаешь, а я ведь отомстил за нашего отца. Я нашел Бреки и убил его.

– Мне жаль это слышать, – произнес Агнар с каким-то отстраненным выражением лица.

– Что? – не понял Ансгар. – Почему?

– Господь велел нам прощать причинивших обиду.

– Обиду?! Он ведь убил нашего отца! – воскликнул Ансгар.

– Он не ведал, что творил…

– Все он ведал! – Ансгар был так возмущен, что по телу его прошла дрожь. – Он знал, что убивает его, как и многих других. Между прочим, он убил и нашего друга Раудкара!

– Вот видишь? Зло плодит зло. Если бы ты не жаждал мести и если бы Раудкар не стал тебе помогать, он бы еще жил.

– Любовь тоже не приносит добра! – с горечью возразил Ансгар. – Я ведь нашел Рунфриду, когда вернулся домой, – оказывается, она сбежала от свеев и жила на Чёрном холме вместе с нашей матерью и колдуньей. Мы полюбили друг друга, и у нас родился ребенок, но сама она не пережила роды и умерла. Так случилось и с твоей женой! Вот к чему может приводить любовь!

– Пути Господни неисповедимы, – невозмутимо ответил Агнар, – если так случилось, значит, такова была Его воля.

– Ну, знаешь! Если на все воля твоего Христа, то и Бреки я убил тоже по его воле!

– Не говори так! – лицо старшего брата исказило страдание, – твои слова – хула на Бога! Впрочем, это моя вина – ты еще не готов принять Слово Божье, и я напрасно сейчас говорю о Нем с тобой…

Они немного помолчали, сердясь друг на друга. Потом Агнар спросил:

– Ты сказал, Раудкар погиб. А что с другими нашими друзьями?

– Ивар, Гуннар, Болли и Торольф пришли сюда со мной, но Видар погиб в пути. Про Оддвара ты сам знаешь. И еще Ормар…

– Ормар? – встрепенулся Агнар.

– Да! Тот самый, которому ты отрубил руку, – он погиб, спасая меня.

– Надо же… Я помолюсь за него!

– И Перенег, – продолжал перечислять Ансгар.

– Кто?

– Ты, может быть, помнишь его под именем Докучай.

– А, тот паренек, чью жизнь ты выпросил у Хельги и потом взял его с собой в Нордланд?

– Да. Он тоже пожертвовал собой ради меня.

– Больше той любви никто не имеет, как кто душу свою положит за друзей своих, – ответил на это старший брат и добавил: – Прости, я все о том же.

Ансгар строго посмотрел на него, ничего на это не сказал, только продолжил свой скорбный перечень:

– И Златы больше нет. Ее тоже убили.

– Злату? Дочь старого словенского ярла из Хольмгарда, которую ты любил? Ты еще брата ее… – тут Агнар осекся.

– Да, ту самую Злату, – мрачно изрек Ансгар.

– Но кто мог желать ей смерти?

– Тех, кто был повинен в ее гибели, я нашел, и их уже самих нет среди живых. Но не переживай, они нашли свою смерть не от моей руки.

Заскрипела тяжелая дверь, послышался звук приближающихся шагов, и скоро показался стражник, который с недовольным видом начал что-то говорить на языке сарацинов.

– Видно, тебе пора идти, – печально улыбнувшись, сказал Агнар.

Ансгар с тоской поглядел на старшего брата и промолвил:

– Я не оставлю тебя здесь! Вот увидишь, я освобожу тебя!

– На все воля Божья!

* * *

Ансгар сел у костра рядом с Мусой. Этот сарацин умел говорить по-гречески, и его послали с караваном как связующее звено между торговцами с погонщиками, служившими приманкой для разбойников Наримана, и нордманами, которые должны были их охранять. Первые пару дней Ансгар присматривался к этому Мусе, пытаясь понять, что тот за человек. Наконец, на третий день, видя, что он вполне дружелюбен и открыт, Ансгар решил с ним поговорить. Это был мужчина примерно одного возраста с Ансгаром, невысокий и худой. Когда Муса улыбался, на его смуглом лице, обрамленном черной курчавой бородой, ярко выделялись блистающие белизной крупные зубы.

– Скажи, нам долго еще идти? – спросил Ансгар.

– О, мы только начали наш путь! – усмехнувшись, ответил Муса.

– Так все-таки сколько еще дней?

– Если в пути ничего не произойдет, – многозначительно произнес Муса, – то, я думаю, в десять дней уложимся.

– А как называется то место, куда мы идем? Мне говорили, но я не запомнил.

– Акаба[43].

– И что там, в этой Акабе?

– Порт. Там мы сядем на корабль и через пролив выйдем в Красное море, по которому быстро доберемся до Джидды[44].

– А Джидда – это?..

– Тоже порт, рядом с Меккой.

– А, знаю! – радостно воскликнул Ансгар. – Мекка – это священный город для тех, кто почитает Пророка.

– Верно, – улыбнулся Муса.

– Ответь мне еще на один вопрос, – чуть помявшись, попросил Ансгар, – правду говорят, что там дальше, за страной сарацин, край мира?

– Кто такое тебе сказал? – удивился Муса.

– Один друг.

– Твой друг ошибался. На юг от Аравии действительно простирается великое море, но это не край света. Если плыть по этому морю на юго-запад, то можно попасть в Ифрикию, где живут черные люди. А если отправиться на восток, то попадешь в Индию, где живет несметное число людей, укрывающих у себя сказочные богатства.

– И ты был в тех странах? – с придыханием спросил Ансгар.

– Нет, не довелось.

– Жаль, – разочарованно протянул Ансгар, – так, может быть, и нет никакой Ифрикии и Индии?

– Как же нет? Я знаю людей, которые там бывали.

– А вдруг они все выдумали?

– Ну вот ты откуда прибыл в наши земли?

– Из Нордланда.

– А может, нет никакого Нордланда и ты все выдумываешь? – улыбнулся Муса.

– Ладно, я понял, – улыбнулся в ответ Ансгар, – но скажи, а что будет, если отправиться не на юго-запад и не на восток, а на юг?

– Там тоже есть какие-то острова, как я слышал.

– Жаль, что мне не доведется побывать во всех этих странах, – вздохнул Ансгар, – ведь дальше Акабы мы с караваном не пойдем.

– Может быть, и до Акабы не дойдем, – сказал Муса изменившимся голосом. Он смотрел куда-то в сторону, и Ансгар посмотрел туда же.

Из ночной темноты к огню вышел человек и что-то сказал на языке сарацин. Он был плотно укутан в какие-то лохмотья, так что нельзя было понять, ни какого он возраста, ни какой силы. Если бы не мужской голос, то сомнения вызывало бы и то, мужчина это или женщина.

– Что ему надо? – спросил Ансгар настороженно.

– Этот человек пожелал нам мира и попросился к огню.

– Он может быть из числа разбойников и наверняка послан, чтобы разведать, кто мы и сколько нас.

– Так и есть, – спокойно сказал Муса.

– Так давай схватим его и поговорим с ним как следует! Может быть, он откроет нам, где находится их логово!

– Законы гостеприимства не позволяют нам так поступить, – возразил Муса, – если человек пришел к нашему огню, мы должны усадить его вместе с нами и угостить тем, что у нас есть.

– Что за законы такие?! – возмутился было Ансгар, но потом махнул рукой. – Поступай, как знаешь.

Муса жестом пригласил гостя к огню и начал с ним о чем-то говорить на своем языке. Увидев незнакомого человека, торговцы и слуги, до этого беспечно болтавшие у костров, притихли. Ансгар подошел к своим друзьям.

– Что там такое? – спросил его Ивар.

– Какой-то путник попросил места у костра.

– Он может быть из числа разбойников, которых мы ищем, – сказал Гуннар.

– Я тоже так подумал и хотел его поприжать, но Муса говорит, что закон гостеприимства не позволяет так поступить.

– Что за глупость! – проворчал Трюггви.

– Просто будьте готовы, – предупредил Ансгар.

Досифей, бывший тут же, выглядел явно перепуганным и все время вертел головой по сторонам, вглядываясь в темноту.

– Что с тобой? – спросил Ансгар, положив ему руку на плечо.

– Они здесь! Я чувствую!

– Не бойся! Если что-то начнется, просто постарайся спрятаться.

В ответ Досифей только посмотрел на Ансгара затравленным взглядом и снова принялся вглядываться в темноту.

– Смотри, он уходит, – обратил внимание Болли.

Ансгар оглянулся – странный гость действительно встал со своего места, что-то сказал Мусе на прощанье и скрылся в темноте.

– Что ему было нужно? – спросил Ансгар, снова подойдя к Мусе.

– Хотел поговорить.

– О чем?

– О том, кто мы и куда идем.

– И ты ему рассказал?! – воскликнул Ансгар. – Это же, без сомнения, один из разбойников!

– Но разве ты и твои друзья здесь не для того, чтобы их найти? Вот – мы их нашли.

Ансгар внимательно посмотрел на Мусу, и какая-то смутная догадка мелькнула у него в голове. Он больше не стал тратить время на разговоры с этим сарацином, а вместо этого, одарив его гневным взглядом, вернулся к своим друзьям.

– Готовьтесь к бою! – коротко объявил он им.

– Что ж, давно пора размяться! – весело улыбнувшись, сказал Хьярви.

Вдруг со всех сторон раздалось дикое улюлюканье. В темноте стали мелькать какие-то смутные силуэты.

– В круг! В круг! – закричал Ансгар.

В лагерь ворвалось множество воинов, укутанных в такие же лохмотья, как и ночной гость. В руках у них были короткие копья, а у некоторых – кривые мечи. Они не стали отвлекаться на торговцев и погонщиков, а сразу набросились на нордманов. Досифей, испуганно взревев, ринулся убегать, и за ним кто-то погнался. Спасать его Ансгару было некогда – на него самого напали. Разбойники налетали яростно, но бестолково, Ансгар с друзьями легко отбивались от их выпадов и за короткое время успели многих из них переранить. Скоро натиск ослаб, а затем нападавшие и вовсе отошли на безопасное расстояние, окружив семерых северян плотным кольцом.

Ждать продолжения долго не пришлось – скоро, разорвав кольцо разбойников, вперед выступил настоящий великан. Это был муж небывалого роста, едва ли не на две головы выше Ансгара и в два раза шире в плечах. В руках у него было копье под стать ему самому. Издав жуткий гортанный крик, великан бросился на нордманов. Ансгар хотел встретить его сам, но его опередил Торольф. Умело отразив копейный выпад, он сблизился достаточно, чтобы нанести разящий удар, но великан своей длиннющей левой рукой перехватил ладонь Торольфа, сжимавшую рукоять меча, а другой рукой, бросив копье, вцепился ему в горло и сжал его так, что до слуха Ансгара донесся страшный хруст. Торольф сразу обмяк, и великан бросил его бездыханное тело на землю. Рассвирепев при виде своего мертвого товарища, остальные нордманы дружно бросились на врага и в один миг изрубили его в мелкие куски. Теперь уже шесть северян встали в круг над своим павшим другом, ожидая нового нападения.

Однако вместо этого через какое-то время из рядов разбойников вышел человек, который на ломаном греческом языке сказал:

– Вы славные воины и хорошо сражаетесь. Мы можем вас всех перебить, но понимаем, что это будет нам дорого стоить. Поэтому мы предлагаем вам договориться.

– И каковы условия? – громко поинтересовался Ансгар.

– Мы не будем грабить караван, пусть идет, куда шел. А вас мы приглашаем к себе в гости.

– В гости?

– Да! Наш предводитель видит, что вы люди из чужой и далекой земли, ему интересно поговорить с вами. Если вы ответите на все его вопросы, то он вас отпустит.

– А может быть, вы просто хотите заманить нас в ловушку, чтобы проще было убить? – Ансгар, думая, что Муса его предал, теперь не собирался доверять каким-то разбойникам.

Из их круга вышел еще один человек. По его облику Ансгар признал в нем того самого ночного гостя, что приходил к ним в лагерь перед нападением. Тогда он говорил с Мусой на языке сарацин, но теперь вдруг заговорил на чистейшем греческом языке:

– Меня зовут Нариман, и я думаю, вы слышали это имя. Я приглашаю вас к себе в гости, а законы гостеприимства обязывают меня беречь ваши жизни. Если с вами что-нибудь произойдет, пока вы будете под моей защитой, это тягчайшим позором ляжет на мою голову. Но поскольку до моего позора вам все равно нет никакого дела, то я предлагаю вам в заложники самого себя. Я буду все время рядом с вами, и, если вам покажется, что вам грозит смерть по моей вине или вине моих людей, вы можете тут же меня убить.

Ансгар переглянулся с Гуннаром и Иваром, которые стояли с ним плечо к плечу. На лицах друзей он видел сомнение. Тогда Ансгар крикнул:

– Вы убили нашего друга!

– Мне жаль, что до этого дошло, – ответил Нариман, – но вы уже отомстили и убили нашего сильнейшего воина.

– Ладно, – наконец решился Ансгар, – мы готовы быть твоими гостями. Но ты должен позволить нам позаботиться о нашем друге, как того требуют наши обычаи!

– Мы даже поможем, если вы позволите.

– И еще, – вспомнил Ансгар, – тот человек, который убежал, он тоже наш друг. Если он жив и если он в ваших руках – освободите его!

Нариман хлопнул в ладоши, и уже скоро привели Досифея. Он был немного помят и испуган, но в целом жив и здоров. Его подтолкнули в спину, и, опасливо озираясь, он осторожно подошел к нордманам.

– А теперь и ты иди к нам, как обещал, – сказал Ансгар, и Нариман шагнул им навстречу.

* * *

Добыть дрова для погребального костра в этих краях было не так-то просто – тут не было бескрайних лесов, как в Нордланде или Остерланде. Но по повелению Наримана его люди в короткое время обшарили всю округу и собрали все, что могло гореть. Получившегося костра вполне должно было хватить, чтобы его дым унес душу Торольфа в самые чертоги Одина. Друзья подожгли его одновременно с шести сторон, и он быстро разгорелся. Пока нордманы прощались с павшим товарищем, сарацины похоронили своего великана. Теперь можно было двигаться в путь.

Они шли весь остаток ночи, потом, немного отдохнув утром, продолжили путь днем и только к вечеру добрались до каких-то скалистых гор. Все это время Ансгар был настороже, ведь их окружало не меньше пяти десятков разбойников, и он готов был в любой момент пустить кровь Нариману, который, блюдя данное слово, шел среди своих гостей с севера. По дороге между ними произошел такой разговор.

– Почему вы отпустили караван? – спросил Ансгар. – Ведь вы упустили немалую добычу.

– Все, что хотел, я получил, – ответил Нариман.

– Неужели ты так хотел заполучить нас в гости?

Нариман улыбнулся:

– Конечно, я рад принять вас в своем доме. Но напрасно ты думаешь, что я отпустил караван просто так, ничего не получив взамен.

Ансгар начал догадываться.

– Теперь я понимаю, о чем ты говорил с Мусой – договаривался о цене.

– Верно! Я достаточно запугал торговцев. Теперь они готовы сами платить, лишь бы я их пропустил. Так зачем же я буду их еще грабить? Ведь тогда торговля угаснет совсем, и что мне потом делать?

– Проклятый Муса, – разозлился Ансгар, – он мог бы предупредить, что продал нас.

– Не сердись на него! Муса не просто так шел с вами.

– Он один из вас?!

– А ты думал, мы просто жалкая кучка разбойников? Нет, в городе Храма много людей, которые разделяют мои взгляды. Кое-кто из них служит эмиру, хотя сам эмир об этом и не догадывается. Поэтому я всегда знаю о его намерениях, и, сколько бы он ни пытался изловить меня, у него ничего не получится. Вот и в этот раз я знал, что будет караван и с ним будут идти странные люди, посланные против нас.

– Так ты знаешь, зачем мы пришли? – удивился Ансгар.

– Конечно! – усмехнулся Нариман.

– И ты отдашь его нам? – прямо спросил Ансгар.

Нариман внимательно посмотрел на него, потом сказал так, что становилось сразу понятно – это не шутка:

– Пока еще не знаю, может быть, и отдам.

Настроение у Ансгара сразу поднялось, потому что он-то уже не чаял выбраться из этой передряги живым, а теперь выходило, что можно будет не только спастись, но еще и выполнить волю эмира Джафара, а значит – вызволить брата. Впрочем, расслабляться он не собирался и Наримана далеко от себя не отпускал.

– А ты не боишься, что сейчас покажешь нам дорогу к своему убежищу, а когда отпустишь, мы укажем дорогу эмиру, и он придет с войском? – спросил Ансгар.

– Нет, не боюсь, – спокойно ответил Нариман, – как я уже сказал, как только войско из города Храма выступит в поход, я буду об этом знать. Но дело даже не в этом.

– А в чем же?

– Просто у нас нет какого-то одного убежища. Даже если эмир нагрянет внезапно, мы легко уйдем через пещеры, и, пока нас будут искать с одной стороны, мы выйдем с другой. Так уже бывало.

– Неужели вы настолько неуловимы? – с сомнением проговорил Ансгар.

Нариман рассмеялся:

– Можно сказать и так! Для эмира мы в самом деле неуловимы. Наверное, нас смог бы настигнуть кто-нибудь поумнее и похитрее, но не эмир и не его воины. Для подобного дела нужны люди такого же склада, как и мы сами.

– Ты хочешь сказать, что для того, чтобы изловить разбойников, нужны другие разбойники?

– Пожалуй, что так! – снова засмеялся Нариман. – Например, такие люди, как вы! Только не отнекивайся! Я вижу, что на вашей совести много лихих дел!

– Это верно, – вынужден был согласиться Ансгар.

Добравшись до скал, разбойники и их северные гости сначала долго петляли между ними, потом вошли в какую-то пещеру и продолжили путь при свете факелов. Из первой пещеры ход вел в другую, потом в третью, потом еще и еще. Это был целый лабиринт, так что Ансгар скоро потерял представление, где они, и не был уверен, что смог бы самостоятельно выбраться обратно. Наконец из очередной пещеры они вышли на открытое пространство, окруженное со всех сторон скалами.

– Это и есть ваше убежище? – спросил Ансгар. – Теперь я понимаю, почему вас так трудно найти!

– Поверь, ты видел лишь малую часть пещер, которыми мы пользуемся, – сказал на это Нариман, – и это только одно из мест наших стоянок. И те люди, которые сейчас здесь, – это далеко не все мои сторонники.

– Сколько же вас?!

Нариман усмехнулся:

– Пусть это останется тайной!

В окружении шести нордманов Нариман сел у большого плоского камня, похожего на стол, подозвал к себе одного из разбойников и что-то сказал ему на своем языке. Люди вокруг засуетились, и скоро на камне-столе в обилии появились свежие и сушеные фрукты, лепешки и даже вино.

– Я вижу, голод вам не грозит, – заметил Ансгар.

– Это так, – согласился Нариман.

– Наконец-то! – обрадовался тем временем Трюггви. – Я уж думал, помру от голода, пока сюда шли.

Он потянулся к еде, но Хьярви его остановил.

– Погоди! – сказал он, а потом обратился к Ансгару: – Послушай, что-то я не доверяю твоему новому другу. Ты не думаешь, что еда или вино могут быть отравлены?

Хьярви говорил на северном языке, чтобы Нариман его не понял.

– Да, Ансгар, – поддержал его Болли, – этот сарацин заговаривает тебе зубы!

Ивар вопросительно посмотрел на Ансгара, а Гуннар только покачал головой, усмехаясь про себя. Меж тем Нариман, даже не зная северного языка, понял сомнения своих гостей. Он взял несколько фиников и один за другим отправил их в рот, сплевывая косточки на песок, потом он наполнил вином чашу и сделал несколько крупных глотков. Утерев губы, он произнес:

– Угощайтесь!

– Ну что, можно теперь? – нетерпеливо спросил Трюггви.

– Ешь! – сказал ему Ансгар и сам потянулся к еде. Он взял гроздь винограда и отщепил несколько ягод. Во рту разлилась приятная сладость. Трюггви схватил лепешку покрупнее и принялся рвать ее зубами, не забывая при этом о фруктах. Глядя на них двоих, за еду принялись и их товарищи. От нордманов не отставал и грек Досифей.

Тем временем разбойники развели огонь, притащили баранью тушу и принялись ее жарить. Скоро манящий запах долетел до ноздрей Ансгара, еще сильнее раздразнив в нем аппетит. Когда ему принесли несколько крупных кусков дымящегося мяса, уложенного на пальмовом листе, он, обжигаясь, жадно набросился на угощенье. Немного насытившись, Ансгар, не обращая внимания на косые взгляды друзей, снова заговорил с Нариманом:

– Скажи мне, зачем вы все-таки напали на нас? Могли бы сразу пригласить нас пойти с вами. Тогда Торольф был бы жив, и ваш великан тоже.

– Мне жаль, что так получилось, – ответил Нариман, – но я должен был понять, что вы собой представляете. Муса сказал, будто вы воины, однако я не раз видел людей, которые так себя называли, но на деле оказывались просто людьми с оружием. Не всякий, кто взял в руки меч, становится воином. Вы – другое дело, и мне стало интересно с вами поговорить. Вы ведь русы, верно?

– Можно и так сказать, – ответил Ансгар, не считая нужным вдаваться в подробности.

– Я многое слышал о вашем народе, но люди часто врут о том, чего не знают, и потому я не очень верю всем этим рассказам. Однако кое-что сегодня подтвердилось.

– Что же?

– Вы сожгли тело вашего павшего воина. Скажи, зачем вы это делаете?

Ансгар призадумался – он и сам не до конца понимал, зачем они это делают. Но Нариман ждал ответа, и нужно было ему что-то сказать.

– Наш друг Торольф погиб в бою, с честью, – начал объяснять Ансгар, – а значит, душа его в любом случае не попадет в царство Хелль. Это такое плохое место, где злая богиня предает мучениям души тех, кто умер от старости или иной смертью без чести. Так вот, Торольф избавлен от подобной скорбной доли, и его ждут небесные чертоги, где он будет пить и есть вволю, сражаться с другими, такими же, как он, себе на потеху, до тех пор, пока не наступит день Последней Битвы. Для того чтобы облегчить ему путь наверх, мы и сожгли его тело. Если же человек не погиб в бою с оружием в руках, а умер иначе, то его тем более надо предать огню, чтобы его не забрала себе Хелль.

– А что такое Последняя Битва? – с любопытством спросил Нариман.

– Последняя Битва – она и есть последняя битва, что же тут непонятного? – вмешался Болли и принялся распевать на северном языке:

Болли собирался продолжать свою песню, но Ансгар его прервал:

– Друг, прекрати! Они все равно не понимают нашего языка!

– Что с того? – обиженно проговорил Болли. – Я хочу петь наши северные песни! Я устал от этой чужой страны! Я так давно не был дома!

– В самом деле, Ансгар, – присоединился к скальду Гуннар, – спой с нами! Ты слишком много говоришь с этим сарацином – не слишком ли много ему чести?

– Он просто пытается нас спасти! – не выдержал Ивар.

Ансгар благодарно посмотрел на прославленного лучника.

– Это правда, я хочу выручить всех нас и получить средство, чтобы освободить своего брата, а вы как будто хотите этому помешать! – проговорил он сердито, и Болли виновато опустил глаза.

– Что случилось? Твои друзья чем-то недовольны? – поинтересовался Нариман.

– Нет, наоборот, они так довольны, что теперь им захотелось петь, а не вести разговоры.

– Так в чем же дело? Пусть поют! Мне понравилось, как пел твой друг Болли, хотя я ничего и не понял. Пусть поет еще! А мы с тобой можем отсесть в сторонку, чтобы продолжить нашу беседу, если ты не боишься, что я таким образом сбегу от тебя.

– Нет, не боюсь, – мотнул головой Ансгар, – пожалуй, так и поступим. Пойте, друзья, веселитесь! Вы в гостях, и вы в безопасности.

Болли все еще дулся, и, кажется, желание петь у него пропало. Тогда вдруг заголосил Трюггви – он завел срамную песню о славном викинге Омунде, который ухитрялся раз за разом оприходовать жену старого конунга у него под самым носом, а тот ничего не замечал. Хьярви весело расхохотался и подхватил песню, за ним Ивар, потом Гуннар, и, наконец, Болли сдался и тоже запел. Сарацины сначала с удивлением, потом с любопытством смотрели на них, а затем один из них вышел перед всеми и стал приплясывать под песню на чужом и непонятном для него языке.

– Что ж, теперь, я думаю, мы можем поговорить, – улыбнувшись, сказал Нариман.

– Да! – улыбнулся в ответ Ансгар. – Ты спрашивал, что такое Последняя Битва. Так вот, это день, когда свершится предначертанная судьба богов и они падут. Чудовища, великаны и бездушные мертвецы поднимутся на них войной. На битву со злыми силами выйдут души павших героев из небесных чертогов, и светлые альвы, и сами боги. И когда будут повержены самые страшные чудовища и погибнут самые сильные и славные из богов, придет огненный великан и уничтожит все девять миров.

– А что будет потом?

– Потом все начнется сначала. Вместо разрушенных возникнут новые миры, которыми будут править молодые боги.

– И ты веришь, что все именно так и будет? – спросил Нариман. Можно было бы подумать, что он насмехается, но по голосу его было слышно, что ему в самом деле интересен ответ.

Однако Ансгар не сразу ответил. Нариман задел его за живое, ведь он уже давно сам не раз задавал себе такой же вопрос, но, кажется, только теперь, в разговоре с другим человеком, наконец решился признаться самому себе в том, что внушаемая ему с детства картина мироздания была если не ложью, то во всяком случае заблуждением.

– Один человек как-то раз сказал мне, что верит только в свою судьбу, – медленно, как будто с трудом подбирая слова, начал отвечать Ансгар, – и, пожалуй, я согласен с ним. Что же до всего остального, то я, по правде сказать, не знаю, что и думать. Раньше, когда я был ребенком, да и потом тоже, мне нравилось слушать песни о богах, и я верил, что все это правда и мир именно так и устроен. Но теперь… Теперь не так. Я знаю, что есть что-то иное, отличное от нашей обычной жизни. Знаю – потому что видел сам! Но что это на самом деле, я сказать не могу, потому что не знаю. Вот мой брат уверен, что знает! Не так давно он принял христианскую веру, и я перестал его понимать. Он говорит такие слова, которые я не могу принять к сердцу. Он изменился, и я не знаю, как мне теперь быть с ним.

– Но твой брат все равно тебе дорог?

– Да! Ведь он мой брат! Это ради него я пришел сюда. Неужели об этом тебе твои друзья при дворе Джафара не рассказали? Мой брат заперт в темнице, и я должен вернуть волос из бороды какого-то очень известного в ваших краях пророка, чтобы освободить его.

– Нет, это мне не было известно, – задумчиво проговорил Нариман, – и об этом мы еще с тобой поговорим. Но прежде я бы хотел помочь тебе.

– Помочь? Как еще ты можешь мне помочь, кроме того, чтобы отдать волос?

– Из твоих слов я понял, что ты ищешь ответ на самый сложный вопрос, который только может задать себе человек. И поиски твои мучительны и пока что бесплодны.

– А ты можешь на него ответить? – спросил с сомнением Ансгар.

– Нет, – честно признался Нариман, – но твои мысли очень схожи с моими собственными. Позволь мне поделиться ими с тобой, и, как знать, может быть, они помогут тебе в твоих поисках.

– Хочешь обратить меня в свою веру? – догадался Ансгар. – Джафар предупреждал, что ты учишь людей какой-то новой вере.

– Вот как? – усмехнулся Нариман. – Меньше всего я хочу быть у основания очередного учения. Я не пророк.

– А чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы никто не пытался заставить меня верить и думать так, как этого хочет кто-то другой. Я хочу быть свободным! И хочу, чтобы другие были также свободны. Вот и всё.

– Что ж, звучит неплохо! – сказал на это Ансгар. – Думаю, мне интересно будет послушать тебя!

– Ты говорил о том, что сомневаешься, стоит ли верить рассказам о богах, которые слышал с детства, – начал Нариман, – я не знаю, что на это сказали бы твои земляки на твоей родине, но здесь, если ты начинаешь сомневаться в основах вероучения, тебя объявляют вне закона. Я уж не говорю о том, как относятся к людям другой веры. Но даже между правоверными мусульманами возникают споры о том, чему именно учил Пророк, и кто имеет право называться его учеником и наследником. Из этих споров рождается вражда, а за нею и войны. И вот уже мусульмане разделились между собой и льют друг другу кровь, выясняя, кто из них прав. Так же и у христиан. Они спорят между собой о том, как правильно молиться, можно ли поклоняться изображениям святых людей и о прочих подобных вещах, и обвиняют тех, кто с ними не согласен, в ереси. А ведь пророк Иса учил любви и прощению, и Мухаммед хотел мира на земле. Но их последователи принялись толковать Евангелия и суры Корана и начали спорить между собой, и что из этого вышло? Один толкует так, другой иначе, и каждый мнит, что только его толкование истинно верное.

– Но почему просто не следовать тому, чему учил Исус или Мухаммед, смотря кого почитаешь, и не слушать никаких толкователей? – спросил Ансгар.

– Многие говорят так же, но что это значит – следовать учению, очистившись от всего наносного? Где тот чистый путь? Снова начинаются споры, снова появляются толкователи, которые говорят, что только они знают чистый путь, а тот, кто с ними не согласен – еретик. И снова начинается вражда!

– Но ты, конечно, знаешь этот путь, верно? – недоверчиво усмехнулся Ансгар.

– В том-то и дело, что нет! – воскликнул Нариман.

– Тогда чему же ты учишь? – удивился Ансгар.

– Я ничему не учу, ведь учить может только тот, кто знает. А я не знаю. Я только делюсь своими мыслями с тем, кому это интересно, а дальше каждый вправе сам решать, соглашаться со мной или нет.

– Что ж, это мне по душе. Но поделись, наконец, со мной своими мыслями!

– Прежде всего я хочу сказать тебе, что, по моему мнению, великая гордыня для человека – говорить, что он знает, каков бог, чего он хочет и как ему поклоняться. Кто мы, чтобы утверждать подобное? Мы всего лишь люди, чьи короткие жизни – только миг, едва уловимая вспышка на бескрайних просторах вечности. Мы слабые существа, которые по-настоящему знают только то, что успели увидеть и узнать сами за то недолгое время, что нам отведено. Как можем мы говорить, что знаем природу бога? Какой наглец смеет говорить, что он знает его волю? Нет, друг мой, все, что мы знаем, это то, что – как ты сказал? – есть что-то иное, отличное от нашей обычной жизни. Природа этого иного от нас сокрыта и непознаваема.

– Погоди, – прервал Наримана Ансгар, – я что-то не пойму. Я, по правде сказать, думал, что ты почитаешь Пророка и Аллаха, как все сарацины, но только как-то по-своему. Но, судя по твоим словам, выходит, что ты не почитаешь никого, потому что не знаешь, кого почитать.

– Ты верно уловил суть, и это самое трудное. Легко молиться распятому Исе, веря, что это Сын Божий. Легко совершать намаз, веря, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – Пророк его. Но когда ты не знаешь, что же это за сила такая, которая стоит за всем мирозданием, то порой бывает трудно. Для простоты я называю эту силу Богом, но не знаю, что скрывается за этим словом. И поскольку я не знаю, что есть Бог и какова его воля, в чем состоит замысел мироздания и где в нем место человеческой жизни, то я даже не знаю, что будет со мной потом, когда тело мое умрет. Когда искренне веришь, что после смерти окажешься в небесных чертогах, где будешь пировать и сражаться себе на радость, или окажешься в раю и будешь лицезреть Бога и слушать пение ангелов, или будешь наслаждаться прелестями гурий, то сама смерть может показаться тебе не такой уж и страшной. Может быть, для того люди и придумали все эти небесные чертоги, чтобы не бояться умереть. Но когда ты не знаешь, что ждет тебя после смерти и ждет ли что-то вообще, то в сердце невольно может зародиться тоска.

– Зачем же тебе такая тоскливая вера? – спросил Ансгар, а у самого даже сердце застучало сильнее – так близки оказались слова Наримана тому, что он сам чувствовал, но не мог выразить.

– Я не могу и не хочу сам себя обманывать и заставлять верить в то, во что я не верю. Если кто-то хочет почитать Ису, или Пророка Мухаммеда, или ваших северных богов, или что-то еще, то я не против – пусть каждый решает сам для себя. Кому-то так проще жить, кто-то привык и даже не задумывается об ином. Но я так не хочу. Если я не знаю природу Бога, то я не буду ничего для себя выдумывать. Мне достаточно просто знать, что он есть.

– Но есть ли Бог вообще?! – с каким-то отчаянием задал мучивший его вопрос Ансгар. – Если ты говоришь, что не знаешь его природу, откуда тебе знать, что он существует?

Нариман улыбнулся:

– Я рад, что встретил тебя. Тебя терзают те же сомнения, что и меня, ты понимаешь, о чем я говорю, и задаешь верные вопросы. Думаю, наша встреча неслучайна.

– Ответь мне, есть ли Бог? – настаивал Ансгар.

– Боюсь, мой ответ не успокоит тебя, – грустно изрек Нариман, – я не знаю наверняка, что он есть. Я его не видел, он мне не являлся. Иногда я завидую тем людям, которым, если верить рассказам, являлся Бог, – у них не могло быть сомнений, как у меня. Но я все же чувствую, что он есть, и это чувство так сильно, что я понимаю – это правда! Я просто открываю глаза, смотрю на этот мир и вижу, как он прекрасен и сложен, и я понимаю, что все это неспроста. Не может быть, что наш мир возник случайно и во всем этом нет никакого смысла! Если буря пролетит над мусорной ямой, она не выстроит дворец из того, что ей попадется, а только раскидает все в беспорядке. Так и наш мир – не случайное нагромождение вещей, а чудесное творение некой высшей силы. К тому же ты ведь и сам говорил, что видел нечто такое, что свидетельствовало об иной, недоступной нам стороне мироздания.

Ансгар вспомнил призрачного волка, вспомнил старика с коркой хлеба, вспомнил мертвых дев в озере – это было то иное, запредельное, с чем ему довелось столкнуться в своей жизни, но, кажется, Нариман говорил об ином.

– По правде сказать, то, что я видел, никак не похоже на того Бога, о котором ты говоришь, – честно признался он, – это было больше похоже на мир мертвых.

– Мир мертвых? – заинтересовался Нариман. – Расскажешь потом! Но сейчас я хочу сказать, что ты, может быть, не совсем понимаешь, что именно ты видел, но все-таки ты видел что-то. Что-то иное есть, и я сам могу тебе рассказать, как тоже с ним сталкивался. Я мог бы придумать какое-то объяснение тому, что я видел. Например, что мне являлся пророк, или ангел, или сам Бог давал мне знаки. Но будет ли мое объяснение правдой? Нет, это будет мое ограниченное человеческое восприятие того божественного, что изволило явить себя мне. Понимаешь?

Ансгар зажмурил глаза, потер переносицу – его греческий был не так хорош, как у Наримана, и он уже начал путаться в том, что говорил этот сарацин. Кажется, Нариман понял его затруднение.

– Говоря проще, – сказал он, – я убежден, что некая высшая сила – Бог – есть, но я не знаю, что эта сила собой представляет, а выдумывать ничего не хочу.

– Я понял тебя, – облегченно улыбнулся Ансгар, – но все же хочу спросить еще.

– Конечно! Спрашивай! – обрадовался Нариман, которому, судя по всему, пришлась по душе беседа с северным гостем.

– Я хочу спросить тебя вот о чем. Наша вера учит нас, как нам себя вести, как поступать, как жить. Так же и христианское учение, и ислам дают указание своим последователям, по каким правилам они должны жить, верно?

– Это так.

– Но по каким правилам жить человеку, который верит, как ты? Который не знает, чего от него хочет Бог, ждет ли его награда за достойную жизнь или наказание за бесчестную? И как тогда понять, что есть зло и что добро?

– И вновь ты задаешь самые трудные, но верные вопросы! – едва ли не с восхищением воскликнул Нариман. – Хотя я снова должен тебя огорчить – единственно верного ответа на них я не знаю. Но для себя я решил так: если ты на самом деле осознал, что Бог есть, принял эту мысль всем сердцем, всей душой, то тогда ты сам поймешь, как себя вести, как поступать, и сам сможешь отличить добро от зла. Но для этого нужно быть честным перед самим собой. Ведь можно постараться убедить себя в своей правоте, заглушив голос совести, который, я думаю, и есть голос Бога. Иногда этот голос говорит нам неприятные вещи, и вот тут только от нас самих зависит, услышим мы этот голос или сделаем вид, что ничего не заметили, и поступим так, как нам хочется, а не так, как должно.

– Очень трудно так жить, – покачал головой Ансгар, – никогда не знаешь наверняка, прав ты или нет. И каждый раз надо прислушиваться к голосу Бога, о котором ты говоришь, и думать, как его разгадать. И притом никак нельзя будет понять, в самом деле ты поступил, как того хотел от тебя Бог, или просто сам себе что-то придумал, чтобы оправдать себя.

– Да, ты прав, это трудно, – согласился Нариман, – но мне кажется, есть один верный признак, что ты на верном пути.

– Какой же?

– Если тебе не хочется что-то делать и тебе нужно пересилить себя, чтобы все-таки поступить так, а не иначе, то это и есть верный путь. Если же, оказавшись перед выбором, ты выбираешь более легкий и приятный путь – ты обманулся.

Ансгар немного помолчал, обдумывая услышанное, потом мотнул головой и растеряно проговорил:

– Нет, я все-таки не понимаю! Ты говоришь, Бог есть, и я принимаю твои слова к сердцу, ведь я думаю и чувствую так же. Но ты говоришь, тебе достаточно знать, что он есть, а всего остального ты не знаешь и не берешься судить, чтобы не выдумать себе того, чего нет. И среди прочего ты не знаешь, какое место в мироздании отведено нам, людям. Но что, если Бог, сотворяя мир, вовсе не думал звать нас после смерти в свои чертоги, в рай или куда-нибудь еще? Что, если нас ничего не ждет, только пустота, и наша жизнь – единственное, что у нас есть? И какое нам тогда дело до того, что хочет от нас Бог? Ведь даже если мы будем вести праведную жизнь и не совершим ни одного скверного поступка, мы, может быть, порадуем Бога, но сами все равно умрем – так что нам с того? Зачем тогда вообще думать, правильно ты поступаешь или нет, – конец все равно один. Не проще ли тогда делать, что хочешь, чтобы успеть насладиться своей единственной жизнью?

– Да, мой друг, да… – печально кивнул Нариман, – твои вопросы справедливы, и я знаю многих людей, которых они привели на пути зла. Не найдя ответа, эти люди решали для себя, что, живя один раз и уходя в ничто после смерти, незачем сдерживать себя. Можно делать все, что вздумается, наплевав на других. И эти люди совершали страшные вещи, которые трудно передать словами. Я же скажу тебе так! Человек должен поступать правильно не потому, что его за это ждет награда и райская жизнь после смерти, и не из страха наказания – человек должен поступать правильно, потому что это правильно!

– Вот это мне подходит! – оживился Ансгар. – Наконец ты сказал такие слова, которые не оставляют сомнений!

– Что ж, я рад, что сумел угодить тебе! – улыбнулся Нариман. – Но позволь все-таки немного огорчить тебя.

– Что на этот раз?!

– Мы говорили с тобой о добре и зле, как правильно поступать и как неправильно. Но порой я думаю, что наше понимание добра и зла так же ограничено нашей природой, как и наше понимание Бога. Кто-то делает что-то хорошее для нас, или мы делаем что-то хорошее для кого-то другого и думаем, что это добро. Нам кто-то причиняет вред или мы кому-то – и думаем, что это зло. Но кто знает, что на самом деле есть добро и зло? Может быть, то, что кажется нам ужасным, на самом деле является частью божественного замысла, и наше горе и страдания так же необходимы, как счастье и наслаждение? Может быть, на самом деле вообще нет никакого добра или зла, а только воля Бога, неведомая нам, но определяющая нашу жизнь?

Ансгар с трудом следил за мыслью Наримана, но все же понял, о чем он говорит, и возразил:

– Но ты же сам говорил о голосе совести, который есть голос Бога и который говорит нам, что правильно, а что нет! Значит, все-таки есть добро и зло! И что значит – воля Бога определяет нашу жизнь? Можем ли мы тогда вообще выбирать, как нам поступить, если наш выбор уже определен заранее?

– Это вопрос, над которым я давно думаю и не нахожу ответа. Точнее, этот вопрос из тех, на которые я ответить не смогу никогда. Вот ты сказал, что веришь только в свою судьбу – а что это такое? Предначертан ли наш путь заранее или мы вольны в своих поступках? Порой вся наша судьба определяется случаем, и мы потом гадаем, а как бы сложилась жизнь, если бы тогда все случилось по-иному. Я думаю так. Представь себе, что наша жизнь – это корабль, плывущий по реке. Эта река время от времени разветвляется, и тогда приходится выбирать, в какое русло поворачивать, а иногда течение само несет наш корабль, не спрашивая, куда мы хотим. И вся наша жизнь состоит из таких поворотов, вольных или невольных. Конечно, можно думать, что мы сами решаем, куда плыть, но на самом деле, я думаю, это не так. Я думаю, что таких поворотов бесчисленное множество и большинство из них мы даже не замечаем. Взять хотя бы нашу с тобой встречу! Ведь сколько случайностей на моем и твоем жизненном пути сделали эту встречу возможной, и теперь от того, как мы с тобой решим, зависит судьба реликвии, священной для всех мусульман! И вот, я думаю, то, что кажется нам случайностью, на самом деле и есть божественное вмешательство! Ты бросаешь монету, думая предоставить выбор того, как поступить, случаю, но монета падает той или иной стороной не случайно, а в соответствии с высшим замыслом. Понимаешь, о чем я говорю?

Последний вопрос Нариман задал, видя явное замешательство на лице Ансгара, которому все труднее становилось следить за мыслью своего собеседника, порой употреблявшего такие греческие слова, о значении которых он только догадывался. Но он все же ответил:

– Да, я понимаю. Я понимаю, что на самом деле ты ни в чем не уверен и не знаешь, что есть судьба, почему наша жизнь складывается так или иначе и зависит ли это от наших поступков или нет.

Нариман грустно улыбнулся и сказал:

– Один древний мудрец так и говорил: «Я знаю только то, что ничего не знаю!»

– Но все же ты строишь догадки! И они очень любопытны! Мне понравилось, как ты говорил о корабле, плывущем по реке. И я хотел задать тебе еще один вопрос.

– Конечно! – снова повеселел Нариман.

– Ты говорил, что не знаешь, что такое Бог и в чем состоит замысел мироздания. Но ты, несомненно, думал об этом. И я хотел бы услышать, к чему ты пришел.

– Вот как! – удивленно хмыкнул Нариман. – Об этом меня еще не спрашивали. Все, с кем я говорил, либо соглашались, что Бог непознаваем, либо отвергали мои слова и оставались верны своей вере, будь то христианство или ислам. Однако никто не спрашивал меня, как я все-таки представляю себе мироздание. Да я бы и не стал говорить, ведь мои представления – это всего лишь домыслы простого человека, разговоры о них противоречат моим убеждениям и кажутся мне бессмысленными. Но тебе я все-таки скажу!

Ансгар благодарно улыбнулся и приготовился слушать.

– Еще раз повторю, – наставительно проговорил Нариман, – это всего лишь мои домыслы, не воспринимай их как какое-то учение!

– Это я понял, – кивнул Ансгар, – ты говори!

– Так вот, – начал Нариман, – не знаю, слышал ли ты или нет, но древние мудрецы говорили, что весь мир состоит из мельчайших частиц, которые они называли атомами. Наши тела тоже состоят из атомов, их великое множество – мириады и мириады. Когда я узнал об этом, я подумал: а что если мы сами, да и весь мир вокруг нас – лишь малые частицы чего-то по-настоящему великого? Размышляя об этом, я в конце концов пришел к выводу, что Бог – это все сущее.

– Как это?

– А вот так! Я, ты, камни, на которых мы сидим, земля, по которой мы ходим, вода в реках и морях, облака в небесах, звезды и луна, солнце и испускаемый им свет – все это частицы Бога. Он вокруг нас и в нас самих! Я помню, когда эта мысль только пришла мне в голову, она меня очень поразила! Я настолько увлекся ею, что очень много себе тогда навоображал, и потом, когда осознал непознаваемость Бога, очень жаль было расставаться с выдуманным мною миром. Но все-таки в этой мысли было здравое зерно. И вот, понимая, что мне никогда не постичь природу Бога и секрет мироздания, я задумался, а могу ли все-таки что-то знать наверняка? И оказалось, что могу!

– Что же? – спросил в нетерпении Ансгар.

– Я знаю наверняка то, что есть бытие, то, что существует, все, что ни есть в мироздании, – от малой песчинки в пустыне до солнца и луны. И есть кое-что другое, вернее, его нет.

– Как это?

– Я говорю о пустоте, о том, чего не существует.

– Что толку говорить о том, чего нет?

– Ты не совсем верно меня понимаешь. Пустота – это не наша мысль о том, чего не существует. Пустота самодостаточна, она есть сама по себе. Она растворена вокруг нас и есть в нас самих. Вопреки здравому рассуждению, что то, чего нет, не может иметь каких-либо свойств, у пустоты есть своя природа, свои устремления. И если сущее стремится расшириться и стать совершеннее, то и пустота, в свою очередь, стремится стать полной, уничтожив сущее. Иными словами, мироздание покоится на противостоянии двух начал. Но это не Добро и Зло, как принято думать, нет! Это Сущее и Пустота, Бытие и Небытие, Нечто и Ничто!

Ансгар постарался представить себе пустоту – такую, которая хочет заполонить все своим небытием. Вокруг царила ночная тьма, и Ансгару вдруг показалось, что эта тьма – и есть та самая пустота, а яркое пламя костра – единственное, что существует на самом деле. Но он тут же отогнал от себя этот морок, потому что знал – скоро взойдет солнце, в его свете снова будут видны скалы и песок, и это разбойничье гнездо со своими обитателями, и сам Ансгар с друзьями.

– Я понимаю, это трудно представить, – усмехнулся Нариман, словно угадав его сомнения.

– Да уж! – Ансгар озадаченно почесал затылок.

– Но я скажу тебе еще кое-что. Когда я пришел к мысли об этих двух началах мироздания, я начал лучше понимать несовершенство нашего мира и присутствие в нем того, что мы называем злом. Я думаю, что сущее само по себе являет собой порядок, в котором нет места злу, но когда сущее соприкасается с пустотой, оно искажается, появляется беспорядок – то самое зло. Так пустота стремится уничтожить бытие. Но и бытию необходимо соприкасаться с пустотой – только так оно может расширяться и становиться совершеннее, преодолевая собственные изъяны, порожденные небытием.

– У-ух, – только и смог выдавить из себя Ансгар. Он и без того уже с трудом понимал, о чем говорит Нариман, а теперь окончательно запутался и потерял ход его мыслей. Пустота, которая на самом деле не совсем пустота, которая существует – да не просто существует, а искривляет бытие, порождая тем самым беспорядок и зло. Но, как оказывается, это не совсем зло, потому что только так бытие растет и совершенствуется. Для Ансгара все это было слишком сложно.

Он оглянулся и вдруг с удивлением увидел, что его друзья и сарацины уже не поют песни и не танцуют, а разлеглись, кто где, и спят. Даже Досифей, который поначалу прислушивался к разговору, теперь мирно посапывал, свернувшись на песке у догорающего костра. Нариман встал, подошел к огню, подкинул дров, потом жестом позвал Ансгара.

– Ты, верно, устал и тоже хочешь спать? – спросил он.

Но Ансгар с удивлением чувствовал, что спать ему вовсе не хочется, а хочется сидеть у костра и говорить с этим странным человеком.

– Если ты не против, я еще посижу с тобой, – сказал он в ответ.

Нариман широко улыбнулся, потом попросил:

– Тогда расскажи мне о мире мертвых! Ты говорил, что сталкивался с ним.

И Ансгар принялся рассказывать, как впервые столкнулся с призрачным волком, как ему являлись мертвые во снах и о многом другом. А Нариман в ответ рассказал ему о том, с чем встречался он сам. Так они проговорили до самого утра. Только когда начало светать и люди вокруг стали просыпаться, Ансгар вспомнил, зачем он все-таки пришел сюда:

– Послушай, Нариман, ты говорил, что, может быть, отдашь мне тот волос из бороды Пророка.

– Да, говорил. И, может быть, действительно отдам.

– От чего это зависит?

– Мы с тобой много говорили о судьбе и предназначении, и теперь я хочу убедиться в том, что ты пришел сюда не случайно, что тебе суждено вернуть волос и освободить брата.

– Но как ты в этом убедишься? – непонимающе развел руками Ансгар.

– Очень просто! Ты пройдешь испытание судьбы!

* * *

Ансгар стоял на вершине скалы. Сверху палило жаркое южное солнце, и он весь истекал потом. Но время от времени налетал легкий сухой ветерок, и тогда становилось немного легче. Перед Ансгаром тонкой полосой протянулся возникший по какой-то странной причуде природы переход к другой, еще более высокой скале – Нариман сказал, что ее называют Орлиной скалой. До того места, где он теперь стоял, Ансгару добраться не составило особого труда, но на вершину Орлиной скалы можно было попасть только по этому узкому перешейку. В ширину он был чуть больше фута, а в длину не меньше тридцати шагов и притом шел с уклоном вверх.

Ансгар посмотрел вниз – там на песке лежало немало камней, упав на которые он непременно переломал бы себе все кости, но даже если бы каким-то чудом он угодил на песок, то все равно непременно расшибся бы насмерть, ведь падать было очень высоко, больше тридцати локтей. Зато смерть будет быстрой, краткий миг полета – и все, подумал Ансгар и невесело сам себе улыбнулся – очень уж слабым показалось ему такое утешение.

Он снова посмотрел на Орлиную скалу – там, на самой вершине, действительно виднелось орлиное гнездо. Именно туда он должен был добраться, чтобы завладеть знаком судьбы – пером орла. Такое условие поставил ему Нариман, обещая Ансгару, что если он справится, то получит волос из бороды пророка. Хоть бы его пожрали драуги, этого Наримана! Всю ночь он заговаривал Ансгару зубы разговорами о мироздании, чтобы в итоге поставить его на край гибели!

Внизу стояли его друзья, и он знал, как они переживают за него. Ивар и вовсе просил отказаться от этой затеи, говоря, что Ансгар идет на верную гибель, но он не мог поступить иначе, ведь от этого зависела судьба его брата. Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул – надо идти! Какой смысл стоять тут, переминаясь с ноги на ногу? Ансгар ступил на перешеек и тут же качнулся. Сердце застучало сильнее. Он сделал только первый шаг и уже чуть не упал! Как же ему пройти тридцать шагов? Он сделал следующий шаг, потом еще и еще. Снова качнулся. В голове завертелись беспокойные мысли – неужели таков будет его конец? Стоило ли так далеко идти, чтобы умирать такой нелепой смертью? Умрет ли он сразу или будет еще мучиться? Лопнет ли его череп или он сохранит достойный вид на погребальном костре? Усилием воли Ансгар изгнал все лишнее из головы и оставил только необходимое – перешеек и следующий шаг.

Шаг. Еще шаг. Ансгар добрался уже до середины перешейка. Он попытался найти глазами друзей, но едва не потерял равновесие. Нет! Ничего лишнего! Только следующий шаг! До гнезда оставалось уже совсем недалеко, когда вдруг камешек поехал у него под левой ногой и он начал падать. Не успев ни о чем подумать, подчинившись какому-то животному чувству, Ансгар с силой оттолкнулся правой ногой и прыгнул. Он никогда бы не подумал, что может прыгнуть так далеко! Пролетев несколько шагов, он больно ударился грудью о край скалы, но все же сумел ухватиться руками за выступ. С усилием он подтянул свое тело вверх и наконец взобрался на вершину. Прямо перед ним оказалось то самое орлиное гнездо, однако в первый миг Ансгару было не до него. Ему хотелось лечь, но места не хватало, и тогда Ансгар сел. Надо было перевести дух, прежде чем продолжить.

Успокоившись, он полез в гнездо, ведь ему мало было до него добраться – надо было еще найти перо. Но пера не было! Не может быть! Как же так? Ансгар принялся судорожно шарить по гнезду. Оно было старое и, верно, давно заброшенное. Может быть, подумал он, все перья уже разобрали или их просто унесло ветром. В отчаянии он хотел сбросить проклятое гнездо вниз со скалы, как вдруг внимание Ансгара привлек какой-то пушок, едва видневшийся между старыми высохшими ветками. Он попытался их раздвинуть, но они сломались в его руках, и тогда взору Ансгара предстало перо. Оно было совсем маленьким, пуховым, но все-таки это было настоящее орлиное перо! Он бережно взял его и спрятал за пазухой. Теперь ему предстоял обратный путь.

Когда Ансгар вновь ступил на песок у подножия скалы, его тут же сжали в объятиях друзья.

– Слава Ансгару! – заорал ему в ухо Трюггви.

– Я обязательно сложу сагу в твою честь! – радостно сообщил Болли. – И непременно расскажу, как ты покорил Арнхалль[46]!

– Случись что, я бы перерезал глотку тому сарацину, который все это придумал! – прорычал Хьярви.

– А я в тебе не сомневался! – улыбнулся Ивар. – Ведь ты воин судьбы!

– Главное, что ты жив и все получилось! – сказал Гуннар, и Ансгар не мог не согласиться с разумностью его слов.

Когда друзья, наконец, отпустили его, к Ансгару подошел Нариман.

– Я рад, что ты справился! Ты молодец! – в голосе перса слышалась смесь уважения и восхищения. – По правде сказать, кроме одного человека, уже многие годы никому этого не удавалось!

– И кто же тот единственный человек? – спросил Ансгар, уже зная ответ.

Нариман полез в складки своей одежды, что-то достал оттуда и протянул руку со сжатой ладонью. Когда он ее раскрыл, там оказалось такое же легкое перышко, какое сумел раздобыть Ансгар.

– Ты же не думаешь, что эти люди сделали меня своим предводителем только потому, что я могу часами говорить о тайнах мироздания? – усмехнулся Нариман. – Я прошел испытание, и они поверили в меня и мою судьбу. Много лет это гнездо было заброшено, и мне казалось, я забрал последний пух, что в нем оставался.

– Но я все же нашел еще одно перо!

– Да, и теперь я верю в твою судьбу, а мои люди готовы сделать тебя своим вожаком наравне со мной!

– Нет уж, спасибо! – мотнул головой Ансгар. – Я бы предпочел, чтобы ты исполнил свое обещание и отдал мне волос.

– Конечно, я не думал, что ты и твои друзья останетесь среди нас, – с сожалением проговорил Нариман, а потом снова полез в складки одежды, извлек оттуда какую-то колбу и протянул ее Ансгару. – Вот то, что поможет освободить твоего брата.

Ансгар взял эту странную вещицу, которая так много значила для всех почитателей Пророка. Под плотным стеклом в золотом с драгоценными камнями футляре с продольными прорезями действительно виднелось что-то похожее на волос – курчавый и отдававший рыжим, если смотреть на свету. Крышка футляра была запечатана, и Ансгар внимательно ее осмотрел, прежде чем убедиться, что печать цела.

– Как по мне, так этот сосуд стоит дороже, чем сокрытое в ней сокровище, – сказал он Нариману, – туда можно было бы положить любой другой волос, и все бы поклонялись ему точно так же только потому, что у него такая дорогая оправа.

– Вот поэтому он и запечатан! – усмехнулся Нариман. – Для людей, почитающих Пророка, очень важно, чтобы это был именно его волос. Но вообще я с тобой согласен: по-моему, все это глупо. Подлинным уважением памяти Мухаммеда было бы безукоризненное следование его учению, а вовсе не поклонение жалким частицам его бренного тела. Впрочем, такой же напасти подвержены и христиане, раздирающие мертвые тела своих святых на мелкие кусочки, чтобы молиться на них в надежде на чудо.

Они немного помолчали, глядя друг на друга. Потом Ансгар спросил:

– Так ты отпустишь нас?

– Не скрою, мне жаль расставаться с тобой, – грустно промолвил Нариман, – память о нашей ночной беседе еще долго будет греть мне душу и будоражить мой разум. Но я исполню свое обещание. Вы свободны. Мои люди дадут вам припасов в дорогу и укажут путь.

– Спасибо тебе!

* * *

Караван из Иерусалима двигался споро, и Дамаск был уже недалеко. Конь-иноходец под Ансгаром шел так плавно, что ему порой казалось, будто он не едет верхом, а словно плывет по воздуху. Он непременно бы заснул, убаюканный размеренным ходом своего коня, но рядом ехал старший брат. Эмир сдержал обещание, и теперь Агнар был свободен.

Вообще, когда Ансгар с друзьями вновь явился в Иерусалим, на них смотрели как на вернувшихся с того света. Эмиру успели сообщить о нападении на шедший в Акабу караван и о том, что русы оказались в плену у разбойников. А поскольку о выкупе никто не просил, и сам эмир, и его окружение решили, что с русами покончено. Их возвращение вызвало немалое удивление, но подлинный восторг охватил мусульман города Храма, когда они узнали, что язычники смогли вернуть священную реликвию – волос из бороды Пророка. Эмир Джафар ибн Сулейман был так благодарен, что не только велел тут же освободить из темницы Агнара, но и щедро одарил северных воинов, оказавших ему такую неоценимую услугу, – они получили немало золота, дорогих тканей и арабских скакунов в придачу. Чтобы совсем ублажить своих благодетелей, эмир велел дать им на ночь юных невольниц и даже готов был подарить их совсем, но Ансгару и его товарищам не хотелось тащить дев за собой в дальний путь, и они отказались от такого щедрого дара. Однако же ночь с ними они, конечно, провели, даже Досифей не постеснялся. А вот Агнар, следуя строгим правилам своей новой веры, не стал блудить.

Само собой, эмиру стало любопытно, каким образом Ансгару удалось раздобыть волос. Справедливо рассудив, что словам о мирной беседе о тайнах мироздания и об испытании судьбы могут не поверить, Ансгар без тени смущения рассказал заранее подготовленную историю о том, как ему удалось выкрасть реликвию и бежать из плена. Гибель Торольфа послужила веским свидетельством опасностей, выпавших на долю русов, и потому эту выдумку легко приняли на веру. Конечно, эмир также потребовал рассказать о месте, где скрывается Нариман и его разбойники. Ансгар в общих чертах поведал о скалах и пещерах, в которых ему с друзьями довелось побывать, будучи уверен, что Нариману это нисколько не навредит, ведь в случае чего он узнает об опасности заранее и успеет скрыться. О приверженцах перса, устроившихся при дворе самого эмира, Ансгар говорить не стал.

И вот теперь путь нордманов, волею судьбы оказавшихся так далеко от родных земель, лежал через все земли ислама к Хазарскому морю, или к Хвалынскому, как его называли венды. С севера в это море впадает великая река Итиль, или Волга, которую сами нордманы называли Олкогой. Двигаясь вверх по этой реке, можно было попасть в Булгарию, а оттуда добраться до словен. Выбранный путь, несомненно, был очень долгим, но возвращаться через земли ромеев никто из друзей не захотел. Только Досифей отправился назад в Константинополь, чтобы рассказать обо всем, что с ними произошло, своему господину Маркелу. Эмир обещал доставить его к границе в целости и сохранности.

Едва вышли из Иерусалима, между братьями начались долгие споры, которые потом повторялись каждый день. Агнар, требовавший теперь называть его Николаем, говорил:

– Когда ты в первый раз пришел ко мне в темницу, я сначала не хотел, чтобы ты меня освобождал, но потом я подумал, что на все воля Господа, и если тебе удастся меня освободить, то, значит, этого захотел сам Бог. И еще я дал себе обет. Если ты не вернешься за мной, то я смиренно приму свою участь и претерплю от врагов веры все мучения, которые мне уготованы. Но если ты сможешь вызволить меня, тогда я вернусь в Нордланд, в наш родной Тюлоскуг, и буду проповедовать там Слово Божие.

– Но, брат, в нашем лесу твое слово никому не нужно, – возражал Ансгар, – тебя будут отовсюду гнать или, того хуже, убьют!

– Умереть за веру – блаженная смерть, ведущая прямо на небеса! – упрямо повторял Агнар. – И я приму такую смерть с радостью!

Когда старший брат так говорил, Ансгар каждый раз вспоминал христианского жреца, распятого на кургане Аскольда. Тот тоже как будто хотел, чтобы его предали мучительной казни. И еще он с удивлением обнаруживал, что между верой нордманов и верой христиан не так уж и мало общего. И там и там почетно было умереть от чужой руки, что обещало непременное вознесение на небеса. А если человеку доводилось умереть самому, то тело его непременно следовало похоронить определенным образом, иначе он обрекался на вечные страдания в мире мертвых.

Агнар видел сомнения младшего брата и говорил ему:

– Если Господь захочет спасти души наших сородичей, они услышат Слово и примут его. Некогда был только Христос и Его ученики, но с тех пор уже многие народы приняли истинную веру! Когда-нибудь примут ее и нордманы. Так, может быть, именно мне Господь препоручил это святое дело?

– Ты не понимаешь! – едва не закричал на старшего брата Ансгар. – Или ты забыл пророчество Брюнгерды?! Ведь она ясно сказала тебе, что если вернешься, то умрешь!

– Все это язычество и суеверие! – отвечал Агнар. – Наша тетка может говорить что угодно, но слова ее ничего не значат! Есть только воля Бога, и если со мной что-то случится, то лишь его попущением.

– Но я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось!

– Прости, брат, но я дал обет и пойду до конца, даже на смерть!

– Тогда я пойду с тобой…